Часть 5. Невыносимая необходимость.

Грета шла по узкому, тёмному переулку, где влажный воздух пах плесенью, перегоревшими лампами и чем-то тяжёлым, будто город дышал ей прямо в затылок. Липкий туман Ада стелился по земле, цеплялся за её ботинки и будто втягивал в себя с каждым шагом. Чёрный плащ с капюшоном скрывал лицо, массивный шарф закрывал нижнюю часть — каждый сантиметр её тела кричал о желании исчезнуть, не быть замеченной. Пальцы, холодные и чуть дрожащие, так крепко сжимали ремень сумки, что костяшки стали белыми. Подпольная клиника располагалась в старом здании, которое когда-то было книжным магазином. Теперь от его прошлого остались лишь мутные, потрескавшиеся витрины, за которыми в темноте сгущался густой, вязкий мрак. Вход прятался за железной дверью, покрытой слоями облупленной краски и ржавыми пятнами. Грета постучала — два коротких, один длинный. За дверью что-то лязгнуло, будто пробудилось. Щёлкнул замок, и в проёме показалась женщина-демон с сероватой кожей и усталыми глазами, скрытыми за хирургической маской, липнувшей к губам. Она провела быстрый взгляд по Грете, оценивая, взвешивая. — К кому? — хриплым голосом спросила она. — К доктору Линсу… — почти неслышно ответила Грета. Проход был узким, пахнущим йодом, железом и чем-то сладковато химическим — ароматом, от которого по спине пробежал мороз. Пол скрипел. Серые стены были разбиты трещинами, будто кто-то когтями царапал их по пути. Кабинет доктора Линса освещал один тусклый потолочный светильник, который потрескивал и будто жужжал в такт дыханию комнаты. За столом сидел он — пчелино-осиный демон. Его кожа была жёлто-графитовая, матовая, полосатая на уровне шеи и плеч. Лицо человеческое, но на висках — два мягко подрагивающих уса-антенны. Глаза увеличены стеклянными линзами-очками, разделёнными, как фасетки, на множество микроскопических сегментов. Каждое движение — точное, механически выверенное, будто он заранее просчитывал угол и амплитуду. На его спине под халатом угадывались сложенные прозрачные осиные крылья, иногда вздрагивающие от внутреннего импульса. — Срок небольшой… — произнёс Линс, проводя длинными пальцами по экрану старого ультразвукового аппарата. Его голос звучал ровно, сухо, но не неприятно — скорее профессионально, безэмоционально. — Ложитесь. Грета легла на кушетку. Холодный гель на животе заставил её вздрогнуть, но она крепко вцепилась пальцами в край кушетки, заглушая дрожь. Сердце билось где-то в горле. Линс придвинул датчик, его движения были настолько аккуратны, что казалось, будто он едва касался кожи. Экран ожил, прорезанный чёрно-белыми линиями и пятнами. В ряби появилась маленькая, едва различимая точка. — Вот он, — тихо сказал Линс, чуть наклоняя голову, чтобы антенны ловили какие-то внутренние колебания прибора. — Даже на таком сроке… сердце уже работает. Слушайте. Он нажал кнопку. Тихий, прерывистый писк заполнил кабинет. Грета невольно задержала дыхание. Гул приборов смешался с гулом её собственной крови. Писк был слабым, как шёпот в пустой комнате… но он был. Слеза сорвалась с ресницы, горячая, болезненная. Не от радости — от ужаса, что это не сон, не ошибка. — Никому… — прошептала она, поворачивая голову к демону. — Пожалуйста… никто не должен узнать. Линс кивнул. Прямо, коротко. В его взгляде не было ни осуждения, ни интереса — только факт. — Я веду. Я молчу, — сказал он спокойно. — Ваше состояние — моё дело. Не их. В этой фразе впервые промелькнула тень… не заботы, но профессиональной ответственности. У насекомых-демонов это заменяло эмпатию. Грета вздрогнула, когда Линс чуть наклонил голову, будто ловя её запах, настроение и дрожь мышц под кожей. Его сегментированные глаза чуть расширились, отражая её силуэт множеством мелких копий. — Незапланированная беременность? — спокойно спросил он и провёл датчиком чуть ниже, плавно и уверенно, будто давно всё понял без её слов. Грета сглотнула, чувствуя, как дыхание прилипает к горлу. — Да… но как вы…? Линс тихо хмыкнул, звук получился вибрирующим, как крылья, едва задетые ветром. — Через меня, как через конвейер, проходят сотни. Тысячи. Таких как ты, таких, что громче, тише, смелее, ревущих, полуживых, всех. — Он слегка пожал плечами. — Мой профиль — репродуктивные аномалии. В Аду это… востребовано. Грета опустила взгляд. — Не думала, что здесь… настолько… — Настолько большая рождаемость? — он закончил за неё. — Ага. И полное беззаконие. Такое ощущение, что большинство грешников ещё при жизни не научились пользоваться презервативами. — Его усики дрогнули с почти незаметным раздражением. — Впрочем, треть беременностей тут — «с пьяну» или после наркотического отъезда. Это ещё… нормальная статистика. — Понятно… — выдохнула она, хотя ничего в ней не было спокойно. Линс убрал датчик, протёр его одной быстрой, почти механической рукой, а затем повернулся к ней чуть ближе. Его голос понизился, стал более деловым, сухим: — И что вы хотите? — спросил он, облокачиваясь на стол. — Сохраняем? Или как? От этих двух слов у Греты внезапно заледенели руки. Она не успела ответить, когда он жестом указал ей спуститься чуть ниже на кушетке. Его ладони — прохладные, с твёрдыми, хитиновыми сегментами — уверенно раздвинули её бёдра, точно, аккуратно, будто он делал это тысячи раз. — Проверю состояние внутренних тканей, — произнёс он сухо, полностью сосредоточившись на работе. — Ищу аномалии, воспаления, разрывы. Это важно, учитывая твой стресс и срок. Он двигался быстро, профессионально; движения были настолько точными, что казались почти нечеловеческими. Грета сжала пальцы в кулак, дыхание сбилось. — Расслабьтесь, — сказал он. — Мне нужно полностью оценить ваш организм, прежде чем принимать решения. Пауза. — И прежде чем вы примете свои. Грета прикрыла глаза, зажевав губу, а Линс продолжал, полностью погружённый в процесс, ловя малейшие изменения в её теле — вибрацией антенн, тонким жужжанием крыльев под халатом, абсолютной точностью инстинкта. В этот момент она поняла: Он не осуждает её. Он не спрашивает из морали или любопытства. Он просто делает свою работу. Работу, от которой зависела её судьба. Линс как раз снимал перчатки, когда она это спросила. Его тонкие, сегментированные пальцы щёлкнули, хитин чуть блеснул под светом неоновой лампы. Глаза-соты моргнули сразу десятком крошечных фасеток. — Тест на отцовство? — протянул он, будто проверяя, не ослышался. — Ранний срок, говоришь… Он наклонился, кончиком жала-сканера постукивая по планшету. — Можно, — наконец сказал он. — Но учти: в Аду это не та роскошь, что наверху. У нас тесты быстрые, но… — он повёл пальцем, как ножом, — …точность зависит от того, насколько "свежее" ДНК того, кого проверяем. Родители тут, знаешь ли, бывают… очень странных видов. Она кивнула, сжимая баночку витаминов. — А если отец… ну… не обычный демон. Я просто… хочу знать. Линс посмотрел на неё внимательнее. Ему даже пришлось приблизить лицо — целая россыпь маленьких глаз сверкнула янтарно. — Хочешь знать или боишься знать? — спросил он сухо. Она резко выдохнула. — И то, и другое. Линс фыркнул, отступив к стойке, где хранились ампулы и пробирки. Его крылья-перепонки чуть дрогнули. — Ладно. Нам нужен образец твой и образец предполагаемого папаши. — Он бросил через плечо. — Если он клиент, работодатель или… — многозначительная пауза, — …любовник, тебе придётся взять материал сама. Я за ним не побегу. Мне за это не платят. Она покраснела. — Это… возможно. — В Аду возможно всё, — хмыкнул он. — Сбор биоматериала тут дело двух минут. Особенно, если отец — сущность, которая оставляет следы… скажем так, щедро. Она смутилась ещё сильнее, но кивнула. Линс повернулся к ней полностью, уже более деловито: — Если хочешь — могу оформить тебе направление. Пройдёшь в лабораторию, сдашь образец. Результат будет через сутки. На раннем сроке это считается нормой. Пауза. Девушка нерешительно сжала пальцы. — Мистер Линс… а если отец — грешник? В смысле… бывший человек? Пчелино-осиный демон скривился, но не от негатива — скорее от скуки. — Тогда вообще проще простого, — отмахнулся он. — Человеческая ДНК — самая базовая, самая понятная. Её тут миллионы образцов проходят. Так что не переживай, детка. — Он чуть наклонился к ней. — Если бы он даже был ангельского происхождения — справимся. Она тихо выдохнула, будто впервые за весь приём. — Спасибо. Линс щёлкнул крыльями, словно закрывая тему: — Не благодари. У меня работа такая — чужие пугающиеся мордашки смотреть. Иди. Принимай витамины, пей воду. И… — он ткнул в неё стилусом. — Определись, чего ты хочешь на самом деле. Тест — это просто бумажка. А вот решение — твоё. Позже, когда всё уже было закончено, она вышла в коридор, чувствуя странную лёгкость в ногах — будто ступала не по плитке, а по воздуху. Лампы жужжали, перекликаясь с дежурными демонами-медсестрами, и Грета почему-то подумала, что этот звук напоминает нервный звон в её собственных ушах. В регистратуре сидела толстенькая демоница с мордой напоминающей креветку — всё в хитиновых пластинах, с глазами-бусинами и аккуратным колпачком медсестры. Она подняла взгляд, увидев Грету, и крякнула: — О, готово. Держи. Она протянула плотный тёмно-фиолетовый конверт. По углам — небольшие восковые печати, всё по правилам адской бюрократии. Грета вскрыла конверт прямо на стойке. Внутри лежал снимок УЗИ — серо-черный, зернистый, но отчётливо настоящий. В правом нижнем углу — выведенные аккуратным демоническим шрифтом её инициалы и дата обследования. В левой части — круглая печать клиники: стилизованные крылья, перекрещённые с медицинским жалом. Подпись: Lins M.D. Она провела пальцем по холодной плёнке. Маленький силуэт в центре казался чем-то несерьёзным — пятнышком, тенью, комочком света и тьмы. Но от этого комочка у неё защемило внутри, так неожиданно, что она даже задержала дыхание. — Поздравляю… или… сочувствую, если надо, — пробормотала регистраторша, пожимая плечами всеми четырьмя. — Тут как повезёт. Грета только кивнула. Пальцы чуть дрогнули, когда она складывала снимок обратно в конверт. Бумага была плотная, шершавая — настоящий, материальный доказатель того, что всё это не сон, не паническая атака, не запоздалый ужас от чьих-то прикосновений. А реальность. Её реальность. Она прижала конверт к груди и вышла из клиники под мерцающий адский неон, стараясь дышать ровно. Теперь у неё было подтверждение. Теперь — вопрос: что дальше? Холодный ветер с Пинтеграмм-Сити ударил сильнее, заставив её плотнее кута́ть плащ вокруг себя. Где-то неподалёку визжали тормоза, демонический рык разорвал туман, и чьи-то голоса смеялись так громко, будто радость здесь была чем-то неприличным. Но звуки города растворялись, как только Грета опустила взгляд на снимок в своей ладони. Чёрно-белое зерно, рябь, почти абстрактная форма — но она уже знала каждую линию на этой плёнке. Её сердце качнулось где-то глубоко, как будто её саму слегка подтолкнули изнутри. Он обязан знать. Мысль вонзилась остро, как лезвие. Пальцы Греты дрожали не от холода — от страха. От того, что будет, когда он прочитает. От того, что она только что разрушила хрупкое равновесие, которое держалось на лжи, молчании и кратких встречах. Она снова взглянула на отправленное сообщение. «Это ты. Других не было.» Удар. Чётко, тихо. Последняя точка, которую она поставила не ради доказательства — ради оправдания самой себе. Её желудок болезненно сжался. Грета отошла глубже в тень между зданиями, туда, где неон светил уже не на кожу, а на пустоту. Она прижала снимок к груди. Бумага была неприятно влажной от тумана, но всё ещё тёплой от рук врача. Она закрыла глаза, упираясь затылком в холодный кирпич стены. Сколько у неё есть времени, пока он прочитает? Пока он поймёт? Пока испугается? Пока сбежит? Но одновременно внутри — тихий, мягкий, пугающий голос: А вдруг нет? А вдруг он… останется? Абсурд. Он — ангел пыльный, дохлый, перепачканный грехами, глупостями, гипнозами своих оверлордов. Он — тот, кто даже себя не держит на ногах, кто не умеет быть рядом, кто боится близости. Тот, кому любовь всегда казалась чем-то, что прикрывают шуткой. Но и тот, кто однажды держал её за талию так аккуратно, будто она не грешница, а что-то хрупкое. Тот, чьи руки были горячими, а голос — нейтрализующим любой страх. И всё же — она понимала: он гей. Он не любит женщин. Он не смотрел на неё так, как смотрят на ту, с кем хотят будущее. Но теперь… теперь всё изменилось не потому, что он готов, а потому что она больше не может молчать. Энджел сидел в гримёрке, свесив плечи так, будто с него только что сняли пару тонн. Макияж расплылся под глазами, оставив сероватые тени. Парик болтался в руке — липкий, пахнущий потом, лаком и прожжённой лампой. На столике стояли пустые стаканчики, помада, пластырь для мозолей и пачка сигарет, которую он открыл, но даже не смог докурить. Он хотел только одного — тишины. Чтобы никто не трогал. Не звал. Не пытался ему что-то объяснить. Телефон завибрировал. Одно короткое, противное «бзз». — Что ещё, блядь?.. — выдохнул он, не поднимая голову. Но имя на экране заставило его резко моргнуть. Грета. Он закатил глаза так сильно, что чуть вытолкнул линзы. — Вот только тебя мне сейчас, как вишенку на тортик из дерьма, — пробурчал он и злым жестом разблокировал экран. Фото развернулось во весь экран — туманная чёрно-белая рябь. Он сразу понял, что это. Даже если никогда не видел УЗИ вживую — оно узнаваемо. Слишком узнаваемо. Его сердце качнулось один раз — тяжело, будто застряло. Но раздражение тут же придушило всё. — Ты чё, издеваешься?.. — он откинулся назад, закинув голову на спинку кресла, смотря в потолок. — Серьёзно? УЗИ? Мне? После всего? Сообщение под снимком: «Это ты. Других не было.» Он почувствовал, как в животе что-то сжалось, неприятно, мерзко. Не чувство — рефлекс. Он тут же сжал зубы, прогоняя его. — Пиздец… — сказал он, глухо, почти устало. — Нет, ну вот прям пиздец. Какого чёрта ты продолжаешь писать мне? Чего ты от меня ждёшь? Папочку-героя, который бросится покупать пелёнки? Он схватил телефон обеими руками, как будто хотел его сломать. И начал печатать. Быстро. Зло. Рывками. «Я всю ночь въёбываю, а ты мне тут дитёнка по переписке подкидываешь. Нихуя я тебе не папочка. Поняла?» Он отправил. И не закончил. Потому что злость лезла ещё выше, как яд, от которого в висках стучало. Он сделал паузу. Глаза сузились. И закончил: «Но не вздумай вешать это на меня. Я тебя не просил. И не собираюсь притворяться, что мы какая-то счастливая семейка.» Он отправил и швырнул телефон обратно, ещё сильнее, чем в первый раз. Тот скользнул по столу, ударился о зеркало и замер. В гримёрке стало так тихо, что он впервые услышал собственное дыхание — тяжёлое, прерывистое. Он уткнулся ладонями в лицо, пальцы заскребли по коже. Внутри у него всё кипело. Не от того, что она написала. Не от УЗИ. Не от слов это ты. А от глухой, неприятной паники, которую он не смог задавить сразу. Но он ведь пообещал себе много лет назад: не думай, не чувствуй, не привязывайся. Он поднял голову, силясь прогнать лишние мысли. Двери отеля привычно распахнулись перед Энджелом, выпуская в нос резкий запах сигар, дешёвого алкоголя и жареного чего-то, что шипело на кухне уже несколько часов. Он привычно отшагал к барной стойке, где Хаск, не поднимая глаз, полировал стакан, хмуро бормоча себе под нос. — Йо, котяра, — Энджел шлёпнул ладонью по стойке, сбросив усталость показной бодростью. — Мне чего-нибудь крепкого… и давай ещё этих вредных, жирных крылышек, что ты обычно прячешь. Хаск фыркнул, закатил глаза, но всё же налил, сдвинув к нему рюмку янтарного напитка. Вслед за этим по стойке скользнула тарелка с дымящимися крыльями, запах которых перебивал даже запах сигарет. Он только успел взять первую рюмку в лапу, как телефон снова завибрировал в кармане. Одно короткое, нервное дрожание — и он уже знал, кто это. Грета. Опять. Он посмотрел на экран мельком — ещё одно сообщение, и ещё, и ещё. Пальцы сами потянулись свайпнуть, но он заставил себя кинуть телефон обратно в карман. Пусть пишет. Пусть заливается своими важными словами. Сегодня он собирался отдыхать. Но вибрация снова прорезала вечер, как комариный писк. Он сжал зубы, сделав вид, что её просто нет. — Эй, Энджел! — раздалось вдруг сбоку. В зал, сияя, будто сама несёт праздник, влетела Чарли, за ней — высокий, ухмыляющийся, с тенью радиошума вокруг — Аластор. Принцесса ада буквально засияла, завидев его. — Мы тут с Аластором придумали! — заговорила она на одном дыхании. — Очередное занятие по искуплению душ! Думаем устроить живую практику — вовлечь постояльцев, дать им шанс проявить себя! Энджел скосил взгляд на свой телефон, который уже почти рвал швы кармана от непрекращающейся вибрации, и только ухмыльнулся, залпом осушив рюмку. — Солнышко, я с вами хоть в ад на репетицию, хоть в рай на экскурсию. Лишь бы не сидеть тут и не слушать… — он выразительно похлопал по карману, где всё ещё вибрировал телефон. — …одну особу, которая решила, что я её личная радиостанция. — Отлично! — обрадовалась Чарли, хлопнув в ладоши. — Пошли! И он пошёл — со стаканом, с тарелкой крылышек, с этой лёгкой ухмылкой на лице, будто только что увернулся от пули. Чарли потащила его в просторный зал, уже украшенный гирляндами из огней, пахнущий сладкой выпечкой и чем-то невыносимо приторным. На одной стороне толпились постояльцы — кто-то явно пришёл из любопытства, кто-то просто за халявными угощениями. Аластор стоял впереди, широко улыбаясь, как будто собирался вести радиошоу в прямом эфире. — Сегодня, дорогие мои, мы попробуем почувствовать чужую боль, — провозгласила Чарли, держа в руках стопку бумажных карточек. — Выберите пару, расскажите друг другу о своём прошлом и попробуйте найти, за что можно простить! Энджел только фыркнул, но уже шагнул в центр, словно он главный актёр на сцене. Он ловко подхватил карточку, развернулся к первому попавшемуся демону и, театрально прижав лапу к груди, начал рассказывать историю — нарочито громко, с шутками, залихватским флиртом и лишними движениями. Телефон в кармане продолжал вибрировать, но теперь каждый новый толчок тонул в гуле зала, в смехе, в аплодисментах, в голосе Аластора, который откуда-то из динамиков подбрасывал в атмосферу хрустящие радиопомехи и весёлые фанфарные перебивки. — Энджел, — Чарли вдруг оказалась рядом, сияя своей неугомонной улыбкой, — давай-ка уберём всё, что может отвлекать! Сегодня важно быть здесь и сейчас! Она протянула ладонь, тонкую, как фарфор, и с каким-то детским доверием заглянула ему в глаза. Паук вскинул бровь, усмехнулся, но без особых возражений достал из кармана телефон. Аппарат ещё успел дрожать в его пальцах, на экране мелькнула новая строчка от Греты — длинная, с восклицательными знаками и каким-то вложением. Энджел даже не стал разбирать текст, просто перевернул экран вниз и вложил телефон в её ладонь. — Прячь подальше, принцесса, а то я сорвусь и проверю, — лениво бросил он, подмигнув. — Вот так лучше! — Чарли засунула телефон в коробку с остальными гаджетами участников, щёлкнув замком. — Теперь мы сможем работать над душами по-настоящему. Энджел вернулся к кругу, где Аластор уже вещал, раскачиваясь в такт воображаемой музыке. Он снова погрузился в игру — яркий, шумный, чрезмерный. В каждом движении сквозило демонстративное всё равно, и даже самому себе он не признавался, как приятно стало, что в кармане пусто и экран больше не жжёт ногу. Занятие Чарли тянулось почти два часа. К концу у всех уже слегка утекло терпение — даже у неё самой голос стал чуть хриплым, а улыбка устала прятать тонкую нотку раздражения. Аластор всё ещё держал свою безумную энергию, развлекаясь, словно на радиошоу, и отрабатывал каждую реплику так, будто вещал в прямой эфир. Энджел то вставлял едкие шуточки, то подыгрывал, но уже чувствовал, как внутренний мотор начинает буксовать. Когда Чарли наконец объявила, что «на сегодня всё» и вернула участникам телефоны, паук сразу направился к выходу. Он не стал задерживаться ни у бара, ни у общей зоны — прямиком двинулся к своему номеру. Экран смартфона вспыхнул в темноте комнаты, как назойливый светляк. Энджел Даст, измотанный после очередного бессмысленного тренинга Чарли о «силе прощения и ментальном здоровье», со стоном упал на кровать. Весь день принцесса Ада заставляла их обниматься и делиться детскими травмами, и сейчас паук мечтал только об одной вещи — дорожке качественного кокса и крепком сне. Он лениво потянулся к телефону, ожидая увидеть гневные капслочные тирады от Валентино или дежурный мем от Черри. Но реальность оказалась куда паршивее. Экран буквально ломился от уведомлений. Сорок три пропущенных. Двадцать два сообщения. И все от одного контакта — «Грета Лоран». — Да чтоб тебя черти драли, сучка, ты когда-нибудь уймёшься? — прошипел Энджел, листая бесконечную ленту сообщений. Пальцы замерли, когда на экране прогрузились медиафайлы. Это были фотографии. Черно-белые, зернистые снимки ультразвука, где в полукруглой серой дыре угадывался крошечный, едва сформировавшийся силуэт. И последнее текстовое сообщение: «Энджел, пожалуйста. Нам нужно встретиться. Сегодня. На нейтральной территории. Я больше не буду бегать за тобой, просто выслушай». Внутри паука завязался тугой узел из паники, злости и липкого страха. Если эти снимки увидит Вал... Если об этом узнает студия... Энджел резко нажал на кнопку вызова. Трубку сняли на первом же гудке. — Послушай меня сюда, кусок ты приставучего дерьма, — вместо приветствия выплюнул Энджел, тяжело дыша в трубку. — Какого хера ты мне шлёшь этот бред? Ты думаешь, я куплюсь на отфотошопленные бумажки?! — Энджел… — голос Греты на том конце провода дрожал, но в нём чувствовалась странная, пугающая решимость. — Я не вру тебе. И это не фотошоп. — Охуеть… — протянул он с лёгкой ленцой, — чем обязан такой настойчивости, а? Ты сегодня бьёшь все рекорды по назойливости… — Я была у врача… — выдохнула она. — Он сказал… срок маленький, всё нормально… и… он дал снимок. Я думала… ты должен… увидеть… — Должен? — он усмехнулся, но смех вышел резким, металлическим. — Детка, я никому ни хуя не должен. Особенно тебе. Снова молчание. На этот раз — длиннее. Грета дышала медленно, будто считала вдохи, чтобы не сорваться. — Я не хочу, чтобы ты был «хорошим папочкой», — наконец сказала она. — Я просто… не могла держать это в себе. Это ведь… наш ребёнок. У него дернулась скула. — Да ты охренела, что ли? — выплюнул он, садясь ровнее. — Какой наш? Ты решила — и я теперь автоматически подписываюсь под этим дерьмом? Я вообще-то работаю, понимаешь? Я завишу от Вала, у меня нет времени, нет нервов и нет, черт возьми, желания играть в семью! Она тихо, почти незаметно вдохнула. — Я просто хотела, чтобы ты знал… — Я знал?! — перебил он. — Да кому это вообще помогло? Ты хочешь, чтобы я кинулся на колени и сказал: О да, детка, давай растить карапуза вместе? Он грубо фыркнул. — Не смеши. Я едва сам себя держу на плаву. С той стороны послышался тихий звук — возможно, она отвернула телефон, чтобы он не услышал, но он всё равно уловил дрожь её голоса. — Я не прошу ничего… только поговорить. Не кричать. Не унижать… Энджел сжал телефон так, что костяшки побелели. Он чувствовал, как раздражение глухо пульсирует под кожей, смешиваясь с усталостью. Но в этот момент что-то в тоне Греты — тихое, дрожащие края слов, попытка удержаться, не рухнуть — заставило его замолчать. Всего на секунду, но замолчал. — Ладно. — он откашлялся, словно выталкивая камень, застрявший в горле. — Говори. Только чётко. И без драм. Это прозвучало не мягко. Но уже не так жестоко, как несколькими секундами раньше. — Давай… встретимся, пожалуйста, — тихо, почти умоляюще выдохнула Грета. В её интонации не было привычной резкости или вызывающей наглости, с которой она обычно бросала свои фразы. Сейчас это звучало… по-другому. Слишком мягко, слишком честно. Энджел уставился в потолок, щёлкая длинным ногтем по корпусу телефона. — Серьёзно, крошка? — он протянул слова лениво, но внутри уже чувствовал знакомое раздражение. — Мы только что весь вечер проебали на «добрые дела», и ты хочешь, чтобы я ещё и куда-то перся? — Это… важно, — её голос дрогнул. — Очень важно. Я не могу сказать тебе по телефону. Паук закатил глаза, откинувшись на подушки, и на секунду представил, как она там, возможно, сидит в какой-нибудь тёмной комнате, сжимая тот самый снимок УЗИ, который прислала. — Ладно… — он протянул, делая паузу, как будто ему нужно было подчеркнуть, что он не в восторге от идеи. — Но ты лучше приготовь что-то реально стоящее, чтобы оправдать моё время. — Приготовлю, — коротко ответила она, и связь оборвалась. Энджел ещё несколько секунд смотрел на погасший экран, чувствуя, как лёгкий холодок пробежал по спине — и не от страха, а от предчувствия, что эта встреча ему точно ничем хорошим не обернётся.