Часть 6. Ни слова больше.

Спустя несколько дней Грета всё-таки решилась — выбрала место, где Энджелу будет сложнее сорваться и уйти после первых же слов. Она заказала приватный столик в дорогом ресторане Имп Сити: мягкий золотистый свет, приглушённая музыка, тяжёлые занавески, скрывающие их от остальных гостей. Всё выглядело почти чересчур уютно — а внутри у неё сидел тяжёлый, ледяной комок. Интерьер «Л’Аварис» душил пафосом. Бордовый бархат, золочёные подсвечники, тихая классическая музыка и официанты-импы во фраках, которые двигались бесшумно, словно тени. Грета сидела за дальним столиком в VIP-зоне, скрытой от остальных гостей тяжёлыми портьерами. На ней было строгое, дорогое платье, но выглядела она измученной: под глазами залегли тени, а пальцы нервно сжимали край салфетки. Энджел размашистой походкой подошёл к столу и бесцеремонно рухнул в кресло напротив, даже не сняв очки. — Ну, я пришёл, — вальяжно раскинув четыре руки, процедил он. — Вываливай свою херню побыстрее, у меня мало времени. Вал ждёт меня на ночные съёмки. — Спасибо, что пришёл, — тихо сказала Грета, проигнорировав его тон. К столу тут же подошёл официант, но она качнула головой: — Нам ничего не нужно, оставьте нас. Имп поклонился с таким подобострастием, будто перед ним была как минимум оверлорд. Энджел прищурился под очками. — Ого, какие мы важные. Насосала на личный столик, дорогуша? — хмыкнул паук. Грета вздрогнула. Она знала, что ему свойственно нападать первым, но всё равно укололо. В его голосе звучала бравада, но под ней слышалась другая нота — усталость, старая, въевшаяся. — Энджел… прекрати, — попросила она, сжимая салфетку так, что та чуть не порвалась. — Ты же обещал. Пожалуйста… хотя бы попробуй без этого. Паук закатил глаза, откинулся, сцепил руки за головой. Молчание натянулось, как струна. Он не сдавался — он просто собирался с новой волной яда. — Ладно-ладно, — выдохнул он, хотя ни один мускул не говорил о примирении. — Только давай без сказочек. Ты вызвала шлюху, детка. И пытаешься разговаривать со мной так, будто я святой отшельник. Я… — он ткнул в себя пальцем, — я не тупой. Ни один грешник здесь не может забеременеть от другого. Это бред, и ты это знаешь. — Не смей так говорить. — Голос Греты дрогнул, но взгляд оставался твёрдым. — Ах, да? — Энджел подался вперёд, глаза вспыхнули злой, почти болезненной искрой. — А что это вообще меняет? Даже если бы каким-то чудом, каким-то магическим единорожным фокусом оказалось, что это мой ребёнок — ну и что? Думаешь, мне бы резко стало не насрать? Крошка, я порнозвезда. Что ты от меня хочешь? — Энджел… это шанс, — почти прошептала она. — Хоть что-то хорошее в этом месте. Дать кому-то… нормальную жизнь, насколько это возможно… Энджел хохотнул — громко, резче, чем хотел. Смех сорвался, как нервный тик. — О, да! Великолепный набор! Отец — проститутка, мать — идиотка. Прямо «идеальные условия»! Нафиг этому ребёнку нужен такой старт? — Не говори так! — она ударила ладонью по столу, тихо, но резко. — Это наш шанс. Наш. Мы… — Сука, да ты больная! — взорвался он. — Какой ещё «наш»? Мы с тобой вообще никто друг другу! Один, мать его, перепихон, и ты решила, что мы теперь семья? Что мы парочка? Что я буду носиться вокруг тебя и пузика как папочка из дешёвых романов?! Грета сглотнула, взгляд у неё дрожал, но она не отвела его. — Энджел… это ребёнок. Твой и мой. Я… я собираюсь его оставить. Наверное… я решилась. Он замер. На секунду. Только на секунду. И затем откинулся в кресле, будто получил удар. — Чего? Ты издеваешься? — он уставился на неё сверху вниз, как на взорвавшуюся бомбу. — Ты реально хочешь свалить всё это на меня? Может, мне ещё и отчисления платить? Или устроить сбор средств на «бедного сиротку», потому что у меня мало долгов перед Валентино? Он рассмеялся, но звук прозвучал хрипло, почти как рыдание, которое вырвалось не в ту сторону. Грета открыла рот, но слова застряли. Она смотрела на него, на эту маску из циничного презрения и дешёвых фраз, которой он прикрывался, как щитом. Он делал всё, чтобы ударить первым — оттолкнуть, разрушить, выжечь любую попытку приблизиться к нему ещё до того, как она успеет открыть душу. Но она всё равно попыталась. — Я не прошу тебя платить… — её голос дрожал. — Мне не нужны твои деньги. Мне нужно, чтобы ты хотя бы… услышал меня. Энджел рассмеялся резко, взрывно, почти зло, откинув голову назад: — Услышал? Да я каждый день слышу, как кто-то визжит моё имя, детка, и это куда приятнее, чем твоя слезливая дрянь! Смех оборвался так резко, словно его выключили. Он подался вперёд, упёрся локтями в стол, глаза сузились до острого холодного прищура: — Скажи правду, Грета. Ты уверена, что я — отец? Уверена настолько, что поставила на это всю свою чёртову жизнь? Или ты просто хочешь затащить первого попавшегося дебила в роль «спасителя»? Она побледнела, но взгляд не опустила. — Я… да. Уверена. — Врёшь. — Он ткнул пальцем ей почти в лицо. — Пиздёшь отсюда до Ада и обратно. У грешников не бывает детей от грешников. Кто там у тебя был? Демон? Или ты решила, что я самый удобный лох, на которого можно всё повесить? — Энджел… перестань… — НЕ-ПЕ-РЕ-СТАНУ! — он ударил ладонью по столу. Хрустнула посуда, дрогнули занавески. — Ты ЛЕЗЕШЬ ко мне в голову со своей тупой надеждой, что я вдруг, магическим, блядь, образом стану — — он передразнил её, тонким плачущим голоском: — «папой, который даст ребёнку шанс». Ты себя слышишь?! Она выдохнула, едва слышно: — Я просто хочу, чтобы он не рос один… чтобы у него был кто-то… — Я НЕ-КТО-ТО! — рявкнул он так, что она вздрогнула. — Я НИКТО, запомни. Я — товар, контент, трахоматериал. Я не превращаюсь в отцов. Это не мой класс эволюции! У неё дрогнули губы. Она прижала к груди сумку — там, под тканью, лежал снимок, от которого у неё всё сжималось внутри. — Мне нужно, чтобы ты просто признал: этот ребёнок — твой! Я не прошу алиментов, не прошу тебя жить со мной. Но я ношу под сердцем твою кровь, Энджел! — Мою кровь? — Энджел покатился со смеху, запрокинув голову. — Детка, да во мне столько наркоты и чужого семени, что моя сперма, наверное, светится в темноте. Какая, к чёрту, семья? Какой отец?! Ты посмотри на меня! Я шлюха Валентино. Я принадлежу ему с потрохами, от кончиков усиков до кончика хвоста! Моя жизнь — это кокс, камеры и групповухи. Куда ты лезешь со своим выродком? Лицо Греты побледнело. Она сжала кулаки так, что ногти вонзились в ладони. — Не смей называть моего ребёнка выродком, — тихо, сдавленно произнесла она. — А кто он? — Энджел продолжал язвить, чувствуя, как внутри него бурлит защитная реакция. Чем больнее он сделает ей сейчас, тем быстрее она отвалит. — Очередная ошибка. Плод пьяной ночи. Сделай аборт, Лоран. Слей этот биомусор в унитаз и забудь обо мне. Я никогда не стану отцом. И если этот ублюдок родится, я первый откажусь от него на глазах у всего Ада. Что-то внутри Греты окончательно надломилось. Атмосфера в VIP-кабинке резко изменилась. Воздух стал тяжёлым, зазвенел от колоссального напряжения. Музыка на заднем плане будто затихла. — Что ты сказал?.. — её голос больше не был человеческим. Он расслоился на несколько щелкающих, вибрирующих тонов. — Всё, — выдохнул он, уже тише, но жестче. — Если ты оставляешь… это… дальше ты одна. Я туда не лезу. У меня жизнь и так — грёбаная мясорубка. Он вскочил, стул пролетел назад и грохнулся на пол. — Не могу поверить, что ты решила втянуть меня в это, — сказал он, глядя на неё сверху вниз. — Ты хуже Валентино. Тот хотя бы честно предупреждает: будет больно. Грета, осознав, что он действительно уходит, рванулась на ноги. — Энджел, не смей! Не уходи! Подожди! Мы не закончили! — Мы всё ЗАКОНЧИЛИ! — он развернулся, почти сорвав голос. — Я не буду участвовать в твоём цирке! Ты думаешь, я мог бы быть хорошим? Ты думаешь, знаешь меня? Всё, что ты знаешь — что я «великая порнозвезда», да? Ты меня заказала, и теперь хочешь, чтобы я стал отцом?! Ты серьёзно? — Энджел, стой! Немедленно остановись! Он обернулся, холодно, опасно: — Или что? Она сглотнула — руки дрожали. — Или… или я сообщу своей семье. Он моргнул. Даже завис на секунду — а потом ухмыльнулся, медленно, недоверчиво, почти с издёвкой: — Ты мне угрожаешь? Правда? И кто же твоя семья? Какие-то важные шишки? Грета подняла подбородок. Её голос стал ледяным: — Имя Кормилла Кармайн тебе хоть о чём-то говорит? Он застыл. Улыбка медленно сползла. — Кормилла Кармайн…? — повторил он, уже без прежней уверенности. — Ты сейчас серьёзно? Ты думаешь, я поверю, что ты хоть как-то с ними связана? Он пытался смеяться, но смех вышел сдавленным, натянутым. Нервным. — Если уж угрожаешь — делай это реалистичней, крошка… Он шагнул назад, чтобы уйти — но шаг получился хищным, неуверенным, будто он сам не понял, почему продолжает слушать. Грета же стояла неподвижно, с самым странным выражением — смесь гордости, страха и упрямой решимости. И впервые за весь разговор он уже не знал, смеяться ему или бежать. Грета взорвалась. — Я не угрожаю! — рявкнула она так, что воздух в комнате дрогнул. Её голос потемнел, стал сиплым, вибрирующим, будто говорил не один человек, а сразу несколько. Фиалковые глаза вспыхнули кровавым светом — зрачки исчезли, растворились в сплошном демоническом зареве. Аккуратные зубы с противным звуком удлинились, превращаясь в острые, как иглы, клыки. Из спины с треском разорвавшейся ткани платья вырвались четыре огромных, полупрозрачных хитиновых крыла, которые бешено зажужжали, создавая удушливую волну воздуха. Она шагнула вперёд — шаг за шагом, низко рыча, как хищник, наконец перестав прятать свою настоящую натуру. — Заткнись… — её голос дрожал от ярости так, что вибрация чувствовалась кожей. — И. Сядь. Обратно. Она ткнула клешней в сторону стула, что лежал на полу. Свет в кабинке болезненно бликанул по острым краям её крыльев. — Пока я… — она шагнула ещё ближе, и Энджел впервые за всё время чуть подался назад, рефлекторно. — …не сделала так, что ты больше НИКОГДА не сможешь встать, понял?! Её крылья распахнулись, заливая пространство холодным мерцающим светом, а по коже прошёл слабый инсектоидный треск — тихий, но пугающе реальный. В тишине ресторана, за закрытыми занавесками, их слышали только они двое. И впервые за весь разговор Энджел понял: это была не истерика. Не драматизация. Не манипуляция. Он стоял лицом к настоящей демонической хищнице. И она была зла по-настоящему. Энджел замер, ощущая, как напряжение в воздухе сжимает грудь, словно невидимые тиски. Его глаза бегло осмотрели каждую деталь: полупрозрачные крылья Греты, дрожащие клешни, кровавые фиалковые зрачки, острые клыки — всё это было не сценой, не угрозой ради слов, это было настоящей демонстрацией силы, реальной и пугающей. Сердце колотилось быстрее, дыхание участилось, а тело напряглось, будто готовясь к неминуемому удару. Он откатился на пару шагов назад, инстинктивно сжимая кулаки, но понимал, что никакой агрессии со своей стороны сейчас недостаточно. Он видел перед собой не просто Грету — он видел того, кто способен разрушить, кто способен уничтожить любой заслон, который он когда-либо строил вокруг себя. — Ты… — выдохнул он, голос дрожащий, но старающийся держать характер. — Ты серьезно? Ты реально превратилась в это… сейчас? Грета сделала шаг вперед, каждый её движения было наполнено хищной грацией. Её крылья слегка трепетнули, создавая тихий шелест, похожий на шуршание осиного роя, а клешни едва слышно щёлкнули в воздухе, как когти, точные и смертельные. — Серьёзно, — повторила она, голос теперь низкий, ровный, как гул насекомого внутри старой лампы. — И тебе лучше это понять, прежде чем ты ещё раз попытаешься меня остановить, или, не дай бог, снова обесценить то, что происходит. Энджел ощутил странное сочетание страха и удивления. Он никогда не видел Грету такой — сильной, непреклонной, полностью свободной от всех масок, которыми она скрывала себя до этого момента. Её энергия была словно электрический ток, пронизывающий комнату, и он чувствовал, что каждое его движение, каждое слово теперь на вес золота. — Я… — начал он, но слова застряли в горле. Он понимал, что никакие привычные саркастические фразы, никакая привычная грубость сейчас не сработают. Он мог только стоять и наблюдать, как перед ним раскрывается её настоящая сущность. Грета наклонила голову, изучая его взгляд. Её крылья слегка дрожали, отражая свет мягкой лампы ресторана. В её глазах был вызов, протест, но вместе с этим — крошечная, почти незаметная искра чего-то человеческого из прошлой жизни, чего-то, что она оставляла только для него. — Слушай внимательно, — сказала она, шагнув ещё ближе. — Я не угрожаю тебе ради того, чтобы тебя напугать. Я хочу, чтобы ты понял одно: это наш ребёнок. Это не просто игра. И если ты не можешь или не хочешь быть рядом… то это не значит, что я остановлюсь. Энджел сжал кулаки так сильно, что костяшки побелели, и рявкнул, склоняясь вперёд — его голос был резким, сорванным, будто он сам уже устал от своего же бешенства, но не мог остановиться: — И после всего ты мне ещё смеешь угрожать!? Заказала меня, трахнула, а теперь и привязать хочешь! Откуда мне знать, что это не твой очередной изворотливый ход?! Что ты всё это заранее не спланировала?! Он резко махнул рукой на её демонический облик — на крылья, на клешни, на свечение глаз — как будто это было чем-то нелепым и постановочным: — А это всё… убери, блядь, и не позорься. Мы в дорогом ресторане, на минуточку! И угрожай мне сколько хочешь — мне кристально пооохуй! Я с Валом живу, если ты забыла, а у него образы и пострашнее! И… Он не успел договорить. Грета рванулась вперёд так стремительно, что в воздухе будто щёлкнуло. Её клешня сомкнулась на его руке, и звук был отвратительно отчётливым — влажный треск костей, как если бы переломали тонкие ветви. Боль ударила так резко, что у Энджела подкосились ноги. Он пронзительно, тонко взвизгнул — нечеловечески, непроизвольно, искренне. Кровь хлынула почти сразу, горячая, алая, потекла по его локтю, капнула на белоснежную скатерть, на чёрный лакированный пол. Голос в горле сорвался, превратился в сдавленное рычание. Он попытался вырваться, но хватка Греты была не просто сильной — она была абсолютной, как капкан, закрывшийся на добыче. Её лицо оказалось рядом с его — перекошенное яростью, глаза горели беззрачковым кровавым светом, зрачков не было вовсе. Крылья дрожали за спиной, клешни усиливали давление, будто напоминая, кто здесь хозяин момента. И в какой-то из её нот — помимо гнева — слышалось ещё кое-что: надлом, отчаяние, страх потерять контроль над ситуацией… и над ним. А отпускать она его даже не думала. Грета держала его руку так, будто он был тряпичной куклой, одной своей клешнёй, массивной, резной, с рёбрами хитина, которые блестели в свете хрустальной люстры. Её глаза сверкали красным, и в них не было ни капли сомнения или раскаяния. Только ярость. Только холодная решимость. Только накопленная буря, которую она больше не собиралась сдерживать. — ТАК, — прорычала она, наклоняясь к нему так близко, что Энджел почувствовал холодное дыхание на своей щеке. Клыки блеснули рядом с его лицом. — Слушай меня теперь очень внимательно, раз по-нормальному ты не понимаешь. Энджел дрожал — не от страха, а от боли, распространяющейся от раздавленных костей вверх по предплечью. Он пытался вырваться, но хватка была не просто крепкой — она была абсолютной, механической, неизбежной. Как капкан. — Угрожаешь? Да я тебя предупреждала, — прошипела Грета, сдавив его запястье чуть сильнее. Треснуло ещё — тоньше, звонче. Энджел выдохнул сквозь зубы, но воздержался от крика, сжав челюсти так сильно, что на висках выступили вены. Она резко дёрнула его к себе, заставляя поднять голову — и он оказался лицом к лицу с чудовищем, которое она больше не скрывала. — Ты хотел знать, что спланировано? Хотел видеть, насколько я серьёзна? Хотел убедиться, что это не игра? Энджел, хоть и извивался в её хватке, замер — будто мир вокруг резко сузился до боли, её дыхания и того кошмарного, нечеловеческого облика, который нависал над ним. Он смотрел на неё расширенными глазами, и в них впервые за весь вечер не было ни насмешки, ни бравады, ни позы. Только два слоя эмоций — хлесткие, обнажённые: боль и шок. Лицо исказилось, уголки губ дрогнули от нового приступа боли, когда она ещё сильнее сжала его руку. На мгновение он перестал дышать вовсе — грудь застывала, будто он ждал следующего, ещё худшего удара. Но то, что выходило из его рта — было не криком. Не мольбой. И уж точно не угрозой. Это был срывающийся, низкий, нервный шёпот — слишком честный, чтобы быть игрой: — Ты… ёбанутая… — он сглотнул, влажно, болезненно, — …совсем… Он попытался отвести лицо, но Грета держала его так, что любое движение отзывалось вспышкой боли где-то в глубине предплечья. Глаза увлажнились — от боли, а не от слабости. Он не плакал. Он сжимал зубы так, что на языке чувствовался металлический привкус крови. — П… пусти, — выдохнул он. Не приказ, не окрик — просьба, рождённая рефлексом выживания. — Пусти… я сказал… Он пытался сохранять наглость, остатки её, цепляясь за привычную роль — но она рушилась прямо у него в руках, как и его запястье в её клешне. — Ч-что ты делаешь, блядь… — он всхлипнул почти неслышно, от короткого, резкого болевого спазма, — …какой, нахер, серьёзна… ты же мне руку сломаешь… Он снова дёрнулся — инстинктивно, отчаянно — и тут же зашипел от боли, прижимая подбородок к груди, словно пытаясь отгородиться от её лица. В этот момент он выглядел не как звезда порноиндустрии. Не как легенда ада. Не как боевое животное, натренированное переживать худшее. Он выглядел как существо, загнанное в угол. И, несмотря на гнев, сквозь зубы прорвалось то, что он никогда бы добровольно не сказал: — Грета… пожалуйста… это… уже не игра… Грета отпрянула так резко, будто обожглась. Её клешня раскрылась, жалобно щёлкнув хитиновыми сегментами, и из неё тут же выскользнула его рука — уже опухшая, вывернутая под неестественным углом, с кровью, стекающей по белой скатерти. Она застыла, тяжело дыша, словно только что проснулась из чужого тела. Крылья дрогнули, полупрозрачные, хрупкие, будто вот-вот рассыпятся. Клыки ощутимо дрогнули… и втянулись. Цвет глаз вернулся медленно — не одним хлопком, а тянущимся переходом от насыщенного кровавого красного к её родному фиалковому, тревожному, растерянному. — Чёрт… — выдохнула она, сорванно, едва слышно, и закрыла рот руками, будто хотела заглушить этим собственный срыв. — Чёрт, чёрт, чёрт… Энджел, я… я не хотела… Всего секунду назад она была хищником, хладнокровным и железным. А теперь стояла почти скрюченная, с ужасом глядя на то, что натворила. Гормоны. Страх. Обида. Все эти недели — напряжение, одиночество, удушающий страх будущего. И его слова — каждое, резкое, хлёсткое — били по ней сильнее, чем он мог себе представить. — Я… я сорвалась… — голос дрожал, но она всё же выдавила слова. — Ты… ты говорил такие вещи… и я… не выдержала… Она отступила ещё на шаг, как будто боялась подойти ближе. Крылья прижались к спине, превращаясь почти в тень. Клешни снова стали руками — как прежде, с дрожащими пальцами. — Прости… пожалуйста… — она прошептала, едва сдерживая всхлип. — Я не хотела тебя трогать. Я просто… хотела, чтобы ты перестал… Её дыхание сорвалось, и она провела ладонью по лицу, смывая слёзы и последние остатки злости. — Я… я даже не монстр… — она всхлипнула, — …но сейчас… я вела себя, как настоящий адский зверь… Она посмотрела на его руку — на рану, на красную полосу крови на шерсти. И лицо её побелело. — Боже… Энджел… тебе… тебе больно… очень больно… я… я сделала это… я… Она шагнула вперёд — неуверенно, осторожно, словно боялась, что любое движение вновь вызовет в ней эту хищную сторону. — Дай… пожалуйста… дай посмотреть… я… я должна это исправить… хоть как-то… Энджел лежал наполовину сидя, наполовину сползший на холодный мрамор пола, упираясь здоровыми тремя руками и пытаясь оттолкнуться от пола. Его плечи дрожали — не от страха, нет, — от концентрированной боли, накатывающей волнами. Он всвечивал острые зубы, втягивал воздух через них, сипло ругался, но всё равно продолжал пытаться отползти, инстинктом уходя подальше от того, что только что сломало его руку. — Сука… — он выдохнул резче, чем хотел. — Ёбаная сука… почему… ПОЧЕМУ вы все такие нестабильные… Он снова бросил взгляд на руку. Она свисала бессильно, как чужая. Угол был неправильным, кости выступали под кожей, кровь стекала тонкой красной дорожкой на паркет. — И почему, почему, почему, — он дёрнул головой, стиснув зубы так, что треснуло что-то в челюсти, — ВСЕГДА ПОПАДАЕТ МНЕ?! Он хрипло засмеялся — кратко, на вдох, горько. Смех оборвался на полухрип. — Я трахался с суккубами, с демоницами, с адскими дворняжками, — он качнулся, шипя сквозь зубы, — но только ты, БЛЯТЬ, решила сломать мне руку, будто я кусок дерьма, который можно переехать каретой! Он ещё раз попытался отползти — неловко, скользя ботинком, цепляясь пальцами за пол. — Ненормальные… — голос дрогнул, стал тише, но не мягче. — Все… ненормальные… и я… как последний долбоёб… всегда оказывался рядом, когда вы срываетесь… Он взглянул на неё — не злой, не угрожающий. Измождённый. Уставший. И в этом взгляде было то, что он не сказал вслух: «Почему я опять оказался тем, кого ломают?» Но язык выдавал лишь яд: — Дерьмо… просто… грёбаное дерьмо… откуда вы только лезете… Пока Грета неспешно обходила стол, Энджел всё ещё сидел на полу, сжимая руку и скрипя зубами от боли. В этот момент в приватную зону заглянули официанты — молодой демон с аккуратной причёской и строгим жилетом, а за ним более пожилой, с усталым взглядом и лёгкой сутулостью. Их лица моментально исказило удивление, когда они увидели Энджела на полу с окровавленной рукой. — Мы можем чем-то помочь?! — поспешно начал молодой, делая шаг вперёд. Энджел резко вскинул бровь и зарычал, словно дикий зверь, и его голос разнесся по тихому залу: — Увидите эту полуумную от меня! — прорычал он, стиснув зубы. — Бегают тут, лезут к самой популярной звезде Ада, а потом удивляются, что их кости трещат! Официанты на мгновение замерли, переглянулись, и их взгляды сразу же сместились на Грету. В глазах обоих промелькнуло узнавание. — Какие-то проблемы, мисс Лоран? — спросил пожилой, слегка наклонившись. Грета замерла на полсекунды, чувствуя, как напряжение внутри неё растёт. Она понимала, что любая паника с её стороны могла бы испортить положение. Вдохнула глубоко и мягко, но твёрдо, отринув панику: — Нет, никаких проблем, — ответила она, быстро закивая головой, — просто мы говорили. Пока Энджел хмурился и пытался справиться с болью, Грета аккуратно достала из сумки пачку купюр и протянула их обоим официантам. — Никто не должен знать, что я была здесь с ним, — сказала она тихо, почти шёпотом, — особенно мои родители. Понимаете? Оба официанта кивнули, беря деньги, и, не задавая больше вопросов, быстро вышли из приватной зоны, стараясь не задерживать взгляд на окровавленной руке Энджела. — Ты видел это, ведь, сам? — пробормотал молодой официант, оборачиваясь к коллеге, — разве мы не должны были помочь? Я слышал о его боссе… — Нет, — ответил пожилой спокойно, но твёрдо, — Не должны. Грета чётко объяснила, что нас там быть не должно. Молодой официант кивнул, но всё ещё бросал обеспокоенные взгляды на Энджела, явно не понимая, как можно было так холодно оставить «звезду» в такой ситуации. — Круто же ты действуешь, детка, — язвительно протянул Энджел, приподнимаясь с пола, скрипя суставами и удерживая руку, которая ещё тянула болью. — И позволь узнать… почему официанты знают твою фамилию? Грета слегка покраснела, опустив глаза: — Эм… мы тут часто обедали с семьёй. — Обедали с семьёй?! — он фыркнул, будто смакуя каждое слово. — Как трогательно… — Прижимая раненую руку к груди, Энджел скривился от боли. — Только жаль, что я тут совсем не вписался. Несмотря на боль, он решительно выпрямился, собирая себя в кулак. Сердце колотилось, а в голове крутились мысли о том, как выйти из этой ситуации, сохранить лицо и не дать Грете почувствовать власть над собой. Его глаза, сквозь лёгкое недовольство и раздражение, проблеском оценивающей осторожности, скользнули по комнате. Паук сделал несколько шагов к двери, стараясь удерживать равновесие и не позволять боли парализовать движения. Каждое его движение было осторожным, выверенным, словно он балансировал на грани между импульсом ярости и необходимостью сохранить контроль над собой. — Знаешь что, — пробормотал он, едва слышно, — этот вечер… он явно станет ещё одной страницей, которую я захочу вычеркнуть из памяти. Грета осталась на месте, сжимая сумку у груди. Её взгляд следил за ним, в нём смешивались облегчение, тревога и отчаянное желание, чтобы он не ушёл. Но Энджел уже почти дошёл до двери, оставляя после себя лёгкий запах раздражённого пота и напряжения, словно предупреждая, что пока он не решил, что с этим делать, никакая мягкость или уговоры не возымеют силы. — Энджел… — проговорила Грета, делая осторожный шаг к нему, — мы так и ни о чём толком не договорились! Её голос дрожал, но в нём слышалась настойчивость, едва уловимая грань между страхом и решимостью. Она остановилась на полшага от него, чувствуя, как его фигура в дверном проёме кажется одновременно недоступной и манящей. Энджел замер у двери, плечи напряжены, рука всё ещё побаливает, но взгляд его холоден и пронзителен. Он не оборачивается, будто пытаясь удержать себя от того, чтобы не взорваться ещё раз. — Мы? — его голос низкий, скрипучий, почти шипящий. — Договариваться? — Он резко обернулся, глаза сверкнули злостью и усталостью одновременно. — Ты серьёзно думаешь, что после всего, что произошло, после того, как ты устроила мне этот цирк… я могу спокойно сесть и «договариваться»? Грета сделала ещё шаг, почти касаясь его руки, но он отступил чуть назад, держа дистанцию. — Я не могу просто… взять и стать тем, кем ты хочешь меня видеть, — добавил он, сдерживая рывки боли и напряжения, — Я не супергерой. Я не папочка для твоего ребёнка. Я — Энджел. И, честно, твой «план» меня не интересует. Но даже в этом его голосе проскальзывала нотка… чего-то неуверенного, почти тревожного. Она слышала его ярость, видела боль и раздражение, но в глубине, скрытая за этим щитом, что-то дрожало, словно маленький импульс, который он сам не хотел признавать. — Тогда скажи, что мы будем делать, — тихо, но твёрдо произнесла Грета. — Не уходи, не закрывай дверь и не делай вид, что это всё не касается тебя. Мы обязаны… понять. Энджел замолчал на мгновение, дыхание прерывистое. Его взгляд скользнул по её лицу, затем по её руке, сжимающей сумку с УЗИ. Он сжал зубы, ощутив, как напряжение внутри него растёт. И впервые за весь вечер он позволил себе сделать паузу — не ответ, не рычание, а именно паузу, момент, в котором смешались раздражение, страх и странное, едва заметное чувство… ответственность. Энджел отошёл на шаг назад, прижимая раненую руку к груди, взгляд острый, но усталый. — Извини, — сказал он медленно, с едва заметной усмешкой, — но на сегодня у меня другие планы. Я и так потратил на тебя достаточно времени. Он сделал движение к двери, плечи напряжены, каждый шаг звучал будто маленький вызов, а его глаза оставались пронзительно холодными, будто предупреждая: «Больше — ни слова». В воздухе повисла тишина, прерываемая только лёгким скрипом стула, когда он отошёл. Грета замерла, её губы дрогнули, но она не успела ответить — Энджел уже почти исчез за дверью. Ночной воздух Имп-Сити казался Энджелу удушливым и липким. Он практически не помнил, как шёл по неоновым улицам, как ловил такси и как расплачивался с перепуганным водителем-импом уцелевшей левой рукой. Всё его сознание сузилось до одной пульсирующей точки — правой верхней кисти. Каждая выбоина на дороге отзывалась в теле вспышкой невыносимой, тошнотворной боли. Белоснежный мех на руке полностью пропитался неоново-розовой кровью, которая уже начала подсыхать, стягивая кожу мёртвой хваткой.«Завтра съёмки. Твою мать, завтра у Вала утренний сет», — как заведённая, крутилась в голове одна и та же паническая мысль. Валентино ненавидел, когда его «товар» портили. Если он увидит это месиво... Энджел тяжело навалился на массивную входную дверь Отеля Хазбин. Дверь со скрипом поддалась, и паук буквально ввалился в полумрак вестибюля, едва удерживаясь на ногах от слабости. За барной стойкой, как обычно, сидел Хаск. Услышав шум, старый кот лениво поднял уши, собираясь выдать очередную ворчливую колкость, но так и замер с недопитым стаканом в лапе. Его янтарные глаза мгновенно сузились, зафиксировав измученный вид Энджела и окровавленную, неестественно вывернутую конечность. — Опять? — хмуро и глухо произнес Хаск, тяжело опираясь ладонями о барную стойку. В его голосе смешались усталость, злость и привычная, скрытая за цинизмом жалость. — Этот ублюдок в перьях совсем берега попутал? Ты же говорил, что просто идёшь проветриться. Энджел судорожно сглотнул, прижимая покалеченную руку к груди. Он не мог сказать правду. Признаться, что его едва не прибила беременная баба-богомол из элиты Ада? Да его засмеют. Или, что хуже, Чарли начнёт лезть со своими нравоучениями. — Это... это не Вал, Хаски, — прохрипел Энджел, пытаясь фальшиво улыбнуться, но губы лишь болезненно дрогнули. — Нарвался на толпу придурковатых фанатов у клуба. Сумасшедшие сучки, решили оторвать себе сувенир на память... Ну, ты же знаешь мою популярность. — Не свисти мне в уши, Эндж, — отрезал Хаск, выходя из-за бара со спиртом и чистыми тряпками. — Фанаты так кости не ломают. Это почерк твоего сутенёра. Сколько раз ты уже приползал сюда с синяками после ваших «разговоров тет-а-тет»? — Что здесь происходит?! — раздался со стороны лестницы испуганный вскрик. В холл быстрыми шагами спускалась Чарли, за которой, как тень, следовала нахмуренная Вэгги. Из темноты коридора, бесшумно покачиваясь в такт своей жуткой радио-музыке, материализовался Аластор. Радио-демон окинул Энджела цепким взглядом, и его вечная улыбка стала чуть более натянутой и хищной. — Боже мой, Энджел! Твоя рука! — Чарли подбежала к нему, прижимая ладони к щекам. На её глазах мгновенно выступили слёзы. — Кто это сделал? Это опять Валентино?! Он не имеет права так с тобой обращаться! Это нарушает все границы! — Чарли, отвали, я же сказал — это просто отбитые фанаты! — огрызнулся Энджел, но тут же зашипел, когда Хаск бесцеремонно схватил его за здоровое предплечье и усадил на диван. — Хватит врать, — Вэгги решительно подошла ближе, осматривая рану. Её единственный глаз горел холодной яростью. — Тут кости в труху. Обычные грешники из подворотни не смогли бы так сдавить руку. Потребовалась огромная физическая сила. Сила Оверлорда. Пока Вэгги удерживала Энджела за плечи, Хаск крепко перехватил покалеченную кисть. — Держись, парень. Сейчас будет паршиво. На счёт три. Раз... Резкий, глухой щелчок разорвал тишину холла. Хаск одним точным движением вправил раздробленные суставы на место. Энджел взвыл так, что заложило уши, и едва не потерял сознание, утыкаясь лицом в плечо кота. Вэгги тут же начала быстро и туго затягивать бинты, пропитывая их антисептиком. Чарли, трясясь от гнева и обиды за своего постояльца, смотрела на неоновую кровь, сочащуюся сквозь белую марлю. В её голове окончательно сложился пазл: Валентино снова избил Энджела, а тот просто запуган до смерти.«Я не позволю этому продолжаться. Больше никаких пустых разговоров», — подумала принцесса. Пока Вэгги и Хаск заканчивали перевязку, Чарли незаметно вытащила свой телефон. Сделав несколько чётких снимков ужасной травмы Энджела под предлогом «фиксации улик», она зашла в чат. Но писать самому Валентино было бесполезно — тот лишь посмеётся. Чарли открыла контакт Вокса. Как лидер «Ви-Сервиз» и самый расчётливый из тройки, он обязан был контролировать своего безумного партнёра. «Вокс, посмотри на это [Прикреплённые фото]. Твой компаньон Валентино перешёл все черты разумного. Он искалечил Энджела Даста. Если это повлияет на работу отеля или если это повторится, я буду вынуждена поднять вопрос на уровне моей семьи. Приструни его, пока не стало поздно», — пальцы Чарли яростно стучали по экрану, отправляя сообщение. Сам Энджел в этот момент уже ничего не соображал. Боль понемногу отступала, сменяясь глухим, ватным оцепенением. Хаск сунул ему в уцелевшую лапу стакан крепкого виски и тарелку с остывшими куриными наггетсами, оставшимися с ужина. Паук машинально, как робот, закинул в рот горсть сильнейшего снотворного, запил обжигающим алкоголем и кое-как проглотил пару кусков еды. Его сознание уплывало. Он не видел, что делала Чарли, не слышал тихого, торжествующего смешка Аластора, наблюдавшего за этой драмой. Кое-как добравшись до своей комнаты, Энджел рухнул на кровать прямо в одежде и мгновенно провалился в глубокий, тяжёлый сон без сновидений.