Глава 2

— Улыбнись. Ее пальцы лично давят на курок. Последнее, что Джиюн чувствует, это дрожащие руки Туёна. Затянувшуюся тишину прерывают чьи-то скромные хлопки. Их подхватывают остальные, и зал наполняет нарастающий шум аплодисментов. Ассистенты подбегают на площадку и принимаются за работу. Джиюн уже с предельной осторожностью — благодаря Туёну в первую очередь —поднимается с пола и не рискует оглядываться назад: знает, что там ее встретит лужица крови, пусть и искусственной. По спине бежит холодок, а глаза почти лихорадочно бродят по залу, в натуральном ужасе цепляясь за детали съемочной площадки. Мельком замечает красные пятнышки на лице Туёна — последствия «выстрела». Ей хочется вырвать руки из его аккуратной хватки, сбежать отсюда, но приходится пересилить себя и продолжить играть. Контролируя непроизвольную дрожь в теле, Джиюн лишь скромно улыбается и кивает на восхищенные комментарии режиссера и коллег. Слезы еще не высохли на щеках, платье в месте «выстрела» неприятно липнет к телу. Ей удается освободиться ото всех и под шумок удрать в гримерную. Долго побыть в одиночестве, правда, не удается. Услышав, как открывается дверь, Джиюн мгновенно жалеет, что не заперлась. Сдерживать дрожь в теле уже получается слабо, а потому Джиюн не оборачивается к гостю. Только поправляет на себе накидку, которая скрывает кровавое пятно на груди, и рыщет в карманах собственного пальто, бросив: — Я скоро приду, дайте мне пару минут. — Что потеряла? Она замирает, услышав голос Туёна. Со вздохом бросает все попытки и падает на кресло, пока он аккуратно прикрывает за собой дверь и проходит дальше, ближе к ней. Джиюн старательно смотрит в сторону: ей не хочется видеть на его лице даже искусственную кровь. Честно говоря, она была бы счастлива содрать с себя проклятое окровавленное платье, как и он был бы рад просто умыться, но им необходимо оставаться в образе весь перерыв. Возможно, понадобится съемка дополнительной сцены. — Госпожа, — нежно шепчет Туён. От его любимого «госпожа», что никогда не пропадало за прошедшие годы, маска сдержанности трескается, и Джиюн оседает в кресле. Сдувается, будто шарик. Становится маленькой, слабой. Ее руки тянутся к лицу: хочется закрыться от собственного отражения в зеркале — но приходится их мгновенно отнять, чтобы не смазать макияж. Когда ладонь Туёна накрывает ее, дрожащую и ледяную, Джиюн почти прошибает током. Дрожь не исчезает, как и странное клокотание внутри, но мир вновь кажется выносимым. — Искала сигареты? — Забыла, что бросила. Джиюн усмехается над собой же, а потом прикрывает глаза с медленным выдохом. Еще несколько лет назад она была готова задушить любого, кто хотя бы доставал сигарету в ее присутствии, но тогда даже и не подозревала, что когда-нибудь присоединится к курящим. Даже сам вид сигарет, не то что их вкус, вызывал у нее чувство омерзения и отвращения, но она продолжала обращаться к ним раз за разом. Продолжала курить в уединенных местах, боясь быть застигнутой Туёном, коллегами, фанатами — кем угодно. Доставала очередную сигарету, когда воспоминания вновь отравляли разум. Тяжелее всего было, конечно, скрывать эту привычку: остаться наедине, будучи медийным человеком — та еще задачка, а уж запах… на какие-то только ухищрения не приходилось идти, чтобы отделаться от него и не вызвать вопросов. Иногда ее спасением были курящие неподалеку коллеги — все можно было спереть на них при случае. Грязный метод, но рабочий. — Ты хорошо держалась. Туён знает ее. Знает от дежурной улыбки до самых темных глубин подсознания. Джиюн любит его способность читать ее как открытую книгу и ненавидит одновременно: с одной стороны, ей ничего не нужно объяснять, ведь он и без этого все видит, а с другой… ничего не утаишь. Ровно как сейчас. Туён хвалит ее актерские навыки, но не потому, что ей удалось правдоподобно сыграть. Он хвалит ее актерские навыки потому, что ей удалось убедить всех в том, что она действительно играла. Только он знает, что Джиюн по-настоящему проживала этот момент. Только он знает, что Джиюн по-настоящему плакала. Только он знает, что Джиюн по-настоящему тряслась от ужаса и страха. — Я думала, что сбегу прямо со съемочной площадки, — тихо признается Джиюн. Она подавляет всхлип и поджимает губы, крепко-крепко зажмуриваясь и отчего-то качая головой. Будто пытается отогнать воспоминания, развеять призраков прошлого. Отснятая сцена была выполнена слишком натурально, слишком живо и реалистично, что, видимо, психика Джиюн в одно мгновение откатилась на несколько лет назад. — Слишком правдоподобно, — бормочет Джиюн, пытаясь сдержать слезы. Одно лишь «Эдем» обжигает ее сознание, и проклятый клуб кажется вновь открытым. Оттуда тянет алкоголем и сигаретным дымом, но это можно стерпеть. Хуже всего, что оттуда тянет искалеченными людьми: жженая плоть, подпаленные волосы, сладковатый пот, заливающий глаза и щиплющий раны. В горле собирается ком. — Джиюн, тише, — вновь раздается мужской голос. Тихий, мягкий… любимый. Ее не заставляют успокоиться и отказаться от собственных чувств. Напротив, Туён — якорь, который не дает покинуть настоящее. Туён — маяк и проводник из искореженного прошлого. Джиюн медленно открывает глаза и застает его у своих ног: он перед ней присел на корточки, продолжая сжимать ее ладони. — Ты здесь, — мягко замечает Туён. — Со мной. Все это давно осталось позади. А дома… — А дома нас ждет Мин, — продолжает она за него. — Именно, моя госпожа. Он поддерживающе улыбается ей, и Джиюн начинает медленно выдыхать вместе с ним. В один ритм. Воспоминания о дочери, теплый взгляд Туёна, суетящийся стафф за дверью гримерной — настоящее кажется теперь куда ближе. Дрожь в теле еще есть, но это пройдет. Нужно лишь подождать. Туён оставляет нежный поцелуй на ее ладони. Капли искусственной крови на его лице уже не кажутся жуткими. — Не думала, что съемки этой сцены… ну, окажутся такими. Мне казалось, что… — Психотерапия все излечила? — Да. Слишком наивно? — Нет. Все хотят быть здоровыми и счастливыми, в этом нет ничего удивительного. — Столько лет угробить на сеансы… на эти бестолковые задания, — хмыкает Джиюн, — чтобы в конечном итоге моя психика снова треснула. Во время обычных съемок. Туён качает головой, глядя на нее снизу вверх, в глазах его светится тепло. Затем он принимается говорить так, как обычно объясняет простые истины их дочке Мин, когда у нее что-то не выходит. — Джиюн, ты излечилась. Это было долго, это было неприятно, это было тяжело, но ты смогла справиться с этим. Да, прошлое оставило на тебе след. Шрам. Тень. Выбирай любое благозвучное слово. Но оно больше не имеет над тобой власти. — По моей почти истерике так и не скажешь. — Потому что задели шрам. Ненарочно. Болеть он, наверное, вряд ли перестанет, но он не должен быть центром твоего внимания. Ты давно это отпустила, я знаю, так не пытайся вернуться к той точке, откуда ты начинала. Такая ситуация может повториться. Раз-два. Через год, а может, через десять лет. — Обнадеживающе, — издает Джиюн смешок. — Сейчас главное, что больше это не мешает твоей обычной жизни. Люди с похожей внешностью, одинаковые имена, закрытые заведения и так далее — больше это не мучает тебя, как и кошмары по ночам. — Да… здесь ты прав. — Но если тебе будет спокойнее, можно после съемок назначить сеанс у твоего психотерапевта. Джиюн может лишь шепнуть тихое «спасибо». Ей кажется, она никогда не устанет это говорить ему: он прошел с ней рука об руку огромный путь и не оставил, когда все закончилось. Туён лично сопровождал ее почти на каждый сеанс, поддерживающе сжимая ее руку. Туён стойко выдерживал ее внезапные вспышки истерик по ночам и умело успокаивал. Туён терпеливо выдерживал ее порывы закрыться от людей и разорвать общение со всеми, находя самые мягкие способы разрушить выстроенную стену отстраненности. Высвободив одну руку, она проходится большим пальцем по его скуле, избегая красные пятнышки. Туён прикрывает глаза, лишь наслаждаясь тихими мгновениями ласки. Через минуту Джиюн прерывает тишину, тихо отмечая: — Они тоже оставили на тебе след. Он открывает глаза, встречаясь с ее внимательным взглядом. По едва заметным изменениям на лице Туёна она видит, насколько далеко он отправился в свое собственное прошлое буквально за пару секунд. Эдем не пытался разрушить его жизнь: это вовсе не входило в его планы, — но выбил почву из-под ног. Отец, что когда-то был для Туёна образцом мужчины, обернулся низменным человеком, а менеджер, что был ближе всех, оказался хладнокровным убийцей и манипулятором. Некогда друг детства, старший товарищ, пример и поддержка — безумец, который обращался с людьми как с товаром. Вся жизнь, такая простая и прозрачная, оказалась построенной на лжи, и все идеалы, которые Туён так бережно хранил в сердце годами, разрушились за один день. Джиюн замечает, как его взгляд вновь обретает прежнюю осознанность, и Туён уверенно отвечает: — Зато теперь именно это настоящее мне дороже всего. Она может только улыбнуться ему в ответ. Понимать, что он не жалеет ни об одном своем решении, которое привело его именно сюда, именно в эту точку — невероятная ценность. Джиюн, наверное, никогда не перестанет благодарить кого-то свыше — может, Бога, а может, Союн, которая присматривает за ней — за Туёна. За надежного мужа и любящего отца. За человека, который не побоялся рискнуть репутацией ради нее. За человека, который нашел в себе силы пойти против родного отца. За человека, случайная встреча с которым изменила ее жизнь в спокойное русло: вывела из калечащей индустрии кей-попа, подарила семью и пристанище. Туён всегда рядом. Был, есть и будет. Джиюн хочется прижаться к нему ближе, наплевав на одежду и макияж, но ассистент уже стучит в дверь гримерной: пора вернуться на съемочную площадку. На вопросительный взгляд Туёна Джиюн лишь кивает: ей легче.