12 За шторкой на пружинах

От лица Яши Яковлева. Мама с Мишкой уехали в город. Вернутся поздно, а отец на смене. Только завтра он приедет домой и я вновь увижу эту ебучую противную рожу. Я не могу на него смотреть, и не давиться. Морщины, эти складки около глаз, на носогубках, на лбу. Покрасневшие глазные яблоки и постоянная вонь, исходящая из его рта, от его одежды. Я всегда удивлялся, как мама может целовать его в губы при встрече. У него от пальцев то несёт сигами, а что уж говорить про рот, в который он заливает водяру, а потом хуячит пиво, чтобы отрубиться. Может он так от мира этого защищается? Прячется за пеленой алкашки, чтобы не видеть того, какой он хуевый отец и муж. Прячется, чтобы забыть, как мутузит свою жену и избивает старшего сына. Если он заденет Мишку, я никогда ему этого не прощу. Я убью его. И я не могу смотреть на его лицо. В эти карие тусклые глаза, веки которых тяжело падают от того, что его лицо уже сморщилось и постарело. Он уродец, и снаружи и внутри. И когда он дома, я избегаю зеркал, чтобы не замечать схожестей наших лиц. Я до ужаса на него похож. Он громко хлебает свой суп, чавкает, пока заедает его черной коркой хлеба. Меня трясет изнутри, но я не имею права поставить его на место. Он глава семьи. Он наш кормилец. Он король в этом доме. Это он так считает. Я лишь стараюсь не повторять за ним, не чавкать, как он, не кусать этот чертов хлеб так резко и порывисто. Я не хочу быть ни на секундочку похожим на него. А мама бегает вокруг него. Наливает вторую порцию супа, режет ещё немножко хлебушка, натирает его чесночком. Бегает, вытирая свои маленькие ручки об фартук. А я всегда наблюдаю за ней и думаю, почему она не уйдет. Почему не уйдет хотя бы ради меня и Мишки. Ну ладно меня, но Миша то заслуживает хорошего детства. Оправдания, что ему нужен отец… Да какой это блять отец? Это изверг и пидорас, который все что умеет — пить и бить. Эти три дня спокойствия, когда он на Зябенском сидит в своей будке. Курит по пятнадцать раз на дню. Наверняка думает о том, что дома его жёнушка заждалась. Вспоминает, что ему Фёдор, наш сосед, задолжал соточку. Мечтает грохнуть стопку с Виталиком с дальней улицы. Сидит там в своих мыслях, и представляет, придумывает(!) за что нас отъебашить. Урод. Мама с Мишей уехали до города, ведь она обещала ему сходить в парк аттракционов. Меня уже никто никуда не зовёт. Только Мишаня, он хотел, чтобы я пошел. Но когда ещё я побуду дома один? Блаженные минуты, когда нет грохота железных кастрюлей, детских воплей, и пьяного галдежа отца. Сегодня я один. В следующий раз схожу в этот парк. Моя кровать, она за шторкой находится. В маленькой нише стоит моя постель с железными пружинами. Когда шторка закрывается — издает такой звук, как кольца скользят по железной балке. Всегда меня пробуждает. Всегда, когда слышу это, думаю, что отец пьяный решил накинуться, или мать будит в школу. Я ещё там прячусь обычно. Уроки делаю обычно на кровати, хоть мама и ругает. Ныкаюсь туда и наушники в уши. Лишь бы не слышать, как телек орет, или как к отцу дружки приходят. Я раньше любил наш дом. Сейчас я его ненавижу. Каждая моя редкая вылазка в город — праздник. Когда у Кольки ночую, даже если на полу. Все лучше, чем эта дыра. Ненавижу школу, но люблю туда уходить. Могу бродить по улицам после уроков часами. Хоть бы поменьше видеть свой дом. Толяна. Ну, отца моего. Да какой он мне блять отец? Я разве похож на него? Пусть да, внешне мы схожи. Но я не старый уебан. Я не алкоголик. Я блять, нормальный. Нормальный. Точно ли я нормальный? Не стану ли я его отражением через несколько лет? Сейчас сижу на своей скрипучей кровати за шторкой, хоть я дома и один. Смотрю на эту тканевую простыню, подвешанную на балку и туплю. Хочу хотя бы немного потупить. Не думать, отключить мозг. Закрываю глаза и надеюсь, что эти блаженные минуты, часы моего одиночества будут литься, как можно медленнее. Тишина. Только скрип стен старого дома отвлекает меня от моей пустоты в голове. Никто и никогда не видел моих синяков, я попросту не хожу в открытой одежде. Зимой — заебись. Летом — бывает жарко от штанов и кофт. В лагере нормально было. Там и без ссадин я был, отец понимал, что если запалят, то пизда ему будет. Он обычно бьёт по туловищу. В рёбра, в бока. Может по ногам хуякнуть. По ляшкам. По спине бывало мутузил. Мне лет тринадцать когда было, он мне ребро сломал. Не рассчитал силу удара. Пришлось напиздеть, что я с бомжом подрался. Не вижу особого различия, конечно. Поднимаюсь и иду на кухню, чтобы заварить себе чая. У меня вообще дел нет. Домашка сделана. Дрова порубил. Холодильник помыл. Пол подмёл. Хоть маме поменьше дел по дому будет. За окном стало позже темнеть, лето близко. Я сижу за столом с клиенкой вместо скатерти. Смотрю в окошко, вокруг которого рюшечная рамка такая. Мешаю ложкой сахар, чуть постукивая по стенкам кружки. Расслабленный взгляд, когда перед глазами весь мир в расфокусе. Все двоится. По подбородку бьет теплый пар травяного напитка. Знакомый скрип. Тяжелую старую деревянную дверь не всегда легко открыть. Иногда нужно её подталкивать. Всем весом опираться на неё и проталкивать внутрь. У кого-то с первого раза не получилось. Наверняка мама с пакетами и ей нужно помочь. Я встаю из-за стола и вздохнув иду к двери, чтобы помочь матери, но как только хватаюсь за ручку, почти с великанским грохотом в дом вваливается он. Отец. Мы стоим нос к носу к друг другу. Я сразу чувствую отвратительный запах перегара. Вонь, будто в его рту поселилась стая навозных мух. Веки, как обычно подопущены, глаза краснющие. Он все еще держится большой ладонью за ручку двери, и я делаю тоже самое, но с обратной стороны. Теперь я не намного ниже него. Но он все равно кажется огромным. Может это в силу того, что его рабочая куртка с надписью «Охрана» ему велика на размера два. И его массивные ботинки, заляпанные грязью. Где он только нашел её в такой теплый день? —Где мать?—спрашивает он, чуть покачиваясь в мою сторону. —Они с Мишей в городе. Он прошел внутрь, чуть толкнув меня в сторону. Он пьян. Или отходит от пьянки. Зашел в дом в своих грязнющих ботинках, а я подметал пол. Лучше уж я промолчу. —Получат, блять.—говорит он, стоя ко мне спиной. Он словно изучает обстановку. Крутит своей тупой головой сначала вправо. А затем влево. Находит кружку моего отпитого чая и через плечо скалится на меня. Он — хищник. Безбашенный, при том. Я не знаю, что его может остановить, если даже мое сломанное ребро его мозги на место не вправило. Я давно с ним наедине не оставался. Даже как-то, не знаю, волнительно. —А че мыть не надо за собой, а?—он разворачивается ко мне окончательно. Я уже не стелюсь под него. Ну, точнее, фильтрую базар, но не бегаю, как щенок за его прихотями. Не могу я переступить через себя и жопу ему лизать. Ненавижу, блять. —Я не допил ещё.—поджимаю губы и хочу забрать кружку, чтобы вылить остатки. —А хули ты вообще чаи пьешь, а?—морщится и его скукоженное лицо становится ещё более страшным. На секунду пересекаюсь с ним взглядом. Эти темные глаза, будто в нем живет бес. Будто он не сам это всё делает. Я чувствую, что он не в настроении. Это все наверное не отпирающаяся дверь, а потом ещё и информация о том, что матери дома нет. Я не вижу в них любви. Ни капли. Он не предложит выпить чая вдвоем. Не спросит, как там в школе дела. Лишь поинтересуется не строил ли я опять козни завучихе. Он меня ненавидит. Жалеет, наверное, что я родился. Может, надеется, что когда-нибудь убьет меня случайно. Держу пари, он бы не отнекиваясь отсидел бы за это. Радовался бы ещё. Мы пересекаемся взглядами. И может он видит то же самое. Те же темнющие глаза, в которых для него прячется бес. Задорит своими огоньками, заводит так, как быка заводит красная тряпка. Может, он не хочет, чтобы у меня были его глаза. И сегодня в моем взгляде ему что-то особенно не приглянулось. —Выродок, блять!—сквозь зубы цедит он и даёт мне подзатыльник. В его случае подзатыльник — нихуевый такой удар по хребту. —Ты блять, Максимовну хули драконишь?—на пьяный бред вспомнил про завучиху. Это было дохуя, как давно. Я тогда за надпись на туалетной кабинке все таки получил. Зря прятался в городе. Но чет у него прям пластинка заела. Не первый раз он меня за этот проступок пиздит. —Блять…—шепчу себе под нос, все понимая. —Мать, блять, схуяли отпустил в город?—он подходит ближе. Берет меня за шкирку, как щенка. Ненавижу это ощущение. Чувство беспомощности. Чувство, что он может делать со мной, что хочет. А я не могу убежать. Не могу оставить маму и Мишу. Могу только прятаться за свою тонкую шторку. —Она, че, разрешения спрашивать должна?—сквозь зубы отвечаю я, и замечаю, что делаю это слишком похоже на него. —Ты ахуел, сынок?—натягивает свои глаза на лоб. Бьет мне по щеке. Такую смачную пощечину. Отпускает шиворот свитера и отталкивает в сторону. Я отхожу и хочу обойти, чтобы может взять что в руку. Тут нет мамы. Он может не остановиться. Наша с ним встреча наедине так волнительна, потому что если он разойдется, то некому будет его остановить. Обычно мама рыдать начинает. На колени падать. Просит, чтобы он остановился. Миша за шторкой прячется, это я его научил. Хочу схватить подсвечник, стоящий на полочке сзади меня, но не успеваю. Он хватает меня за горло свитера и валит на пол. Как же блять я больно затылком ебнулся. Ладно. Я отлетаю к камину. Да, у нас есть камин. Все таки это Крошкино. Зимой топим его. Чтобы греться, конечно. Ни о каких добрых семейных посиделках в гостиной и речи нет. Я уже привык группироваться так, чтобы он мне жизненноважные органы не отбил. Скручиваюсь в колачик и опять принимаю свою учесть. —Мразота!—кричит он и ударяет меня ногой в туловище, но попадает по локтям, которыми я прикрываюсь. Чем я ему так не нравлюсь? Что сделал, чтобы он так меня не любил? —Мерзавец мелкий!—орет и я слышу, что в его горле мокрота. Почему я стал грушей для битья? Чтобы он меньше трогал мать. И к Мишке чтобы не прикасался. Пока я выдерживаю — они в безопасности. —Да ты, блять, тупой выродок!—он пиздит меня ногами, а я уже ничего не чувствую.—Чаи, он блять, распивает! Точнее, я чувствую ноющую боль по всему телу. Я жмурю глаза. Пытаюсь закрыться руками и ногами так, чтобы не появилось ещё одного поломанного ребра. И чтобы лицо и голову он не затронул. Я всегда знаю, что скоро он остановится, когда начинает запыхаться, кашлять. Сейчас его дыхание сбилось. Не может даже нормально обозвать меня. —Да ты…—закашливается и отходит чуть назад.—Ты сука… Не меняю позы, ведь все может быть. Не открываю глаза, чтобы их цвет не вывел его опять из себя. Ещё пару шагов назад. Кашляет, кряхтит. Слышу, что отворяет дверь резким движением. —Я к Фёдору…—на выдохе говорит отец. Ещё пару секунд я не смею двинуться. Боюсь, что он наебал меня. Боюсь, что обнаружу, что он мне что-то сломал. Когда удостоверяюсь в том, что в доме я опять один, я начинаю аккуратно разгибаться. Сука, как больно. Дышать тяжело, ощущение температуры. По всему телу ломит мышцы, но я привык. Правда, сегодня он как-то особо сильно меня хуячил. И почему вернулся раньше положенного? Прячусь за свою штору. Ухожу в свой мир. Надеваю один наушник. Один, чтобы не пропустить чей-нибудь приход. Я чувствую, что с носа капает кровь, но я не могу её затирать. Я итак еле добрался до кровати. Когда придет мать — сделаю вид, что уже уснул. Чтобы не волновалась лишний раз. ~~~ Гул звонка проносится по коридорам и режет мои ушные перепонки, пока учитель по матеше, Ольга Константиновна, пытается перекричать уже разгалдевшихся учеников и продиктовать домашку, а точнее опять задать решение пробников ОГЭ. Я закидываю заранее собранный черный рюкзак на плечо, и чуть проскрипев партой, придерживая ее, пока поднимаюсь с места, спешу покинуть кабинет. Меня Серый заждался уже наверное. В школе я имею приятельство с многими, но дружу лишь с парой людей. В этот перечень входят, конечно, Надя, Серый, Берёзовский и Морж. Ко мне, понятное дело, постоянно кто-то да подбегает. Просят сижек достать, с домашкой помочь, девчонки клеятся, вон, Кира так особенно. Меня это прикалывает, вроде подружайка Валерки, а все равно позволяет себе написывать мне вечерами. Странные девчонки. С Валерой мы киваем друг другу. Мало пиздим. Обычно я просто пролетаю мимо неё, стараясь не заглядываться на две длинные косички, которые она иногда плетет в школу. Но все равно краем глаза замечаю, что теперь её юбка ещё короче. Кожаная, черная. Когда глаза Машки на мне зависают я начинаю нервничать. И не от того, что когда-то мы были вместе. Скорее мне просто нечего сказать. Я вообще не горю желанием с ней в диалоги вступать. А она все думает, что есть шанс на мое прощение. Да простить то, я простил. Но не ведусь больше на такую хуйню. Хоть и хочется. Возможно. Валерьянова была хорошей девушкой, до поры до времени. Не знаю, можно ли её сейчас хорошей назвать после её проебов. Я тогда, конечно сказал Белкиной, что не помню, с кем она там лобзалась, пока изменяла мне, но на деле я помнил все до крупиц. И несмотря на эту хуйню, я когда вижу её в коридоре, иногда вспоминаю, как она колачиком могла пригреться к моей коленке, пока я задачки за неё решал. Почти каждый день дома у неё тусил. Я пролетаю коридор второго этажа, и мне даже дурно становится от того, что на улице уже зеленым зелено, лучи начинают греть макушки голов, и что ОГЭ на носу. Спускаюсь по разбитой, обшарпанной лесенке на крыльце школы, засунув руки в карманы, и автоматически нащупываю пачку сигарет. Аромат подходящего лета навевает воспоминания из детства, когда я беззаботно перепрыгивал все эти четыре ступени, часто раздирал колени моих джинс, и бежал за гаражи, чтобы с парнями в салки поиграть, да в казаки-разбойники, чтобы девчонок за руки похватать. Как в классе седьмом я, оглядываясь по сторонам, сбегал пораньше с уроков с Валерой и мы курили наши первые сиги за теми же гаражами. Сплетенные ароматы дешевого табака, её сладких яблочных духов и неловкости, витающей в воздухе. Нежные, смеющиеся поцелуи, сидя на горсти листьев и тех же окурках. Вечно подкалывающая нас Надька, которая специально приходила к гаражам и срывала нам все свидания. Не со зла конечно, и уж точно не с ревности. Просто Надя скучала по Валерке, а я всю её забирал. Конец весны это ахуенно, но почему-то именно сейчас мне ужасно хуёво, когда я пробиваюсь сквозь толпу младшеклассников и мечтаю побыстрее расправиться с Серым. Он стоит за углом школы. Борзый одиннадцатиклассник. Не знаю, как его вообще до одиннадцатого оставили. Он нормальный тип, но ни разу не слышал, чтобы он говорил что-то об учебе. По-моему, он чисто стулья просиживает и раздирая деревянный верхний слой парты синей ручкой, пишет всякие матюки и рисует зигзаги. —Яша.—говорит он заместо приветствия, когда я подхожу ближе, и уже заранее держит ладонь на уровне плеча, чтобы обменяться рукопожатием. —Дарова.—вяло, но все равно добродушно улыбаясь, отвечаю я и с громким хлопком жму его руку. Поправляю спавший рюкзак с плеча, и опять нащупываю в кармане пачку сижек. Я последнее время нервный. Все коробки сигарет постоянно покоцаны и смяты от того, что я считаю секунды до перекура. —Че поник?—спрашивает лысый, когда мы на пару метров отходим от школы. —Да не,—морщусь, но прикидываясь.—Заебался просто. Не выспался. Я не хочу, чтобы кто-то вообще знал, что я не в настрое. Экзамены так близко. А от них зависит многое. В моей жизни точно. —Ночью спать надо, а не ленту листать. —Че? —Да я ж видел, что ты вчера онлайн был ночью,—говорит Серый и засовывает недокуренную раннее сигу между зубов.—Я тебе так то ещё тогда хотел написать, когда увидел. Но подумал чет не ебать тебе мозг перед сном. —А че такое? Следую его примеру и наконец достаю сигарету. Она почти сломана. Прикосновение белой трубочки к губам. Сразу впитывает мои слюни, сразу сухо. —Ты помнишь, да, я тебе наушники отдавал?—Серега интересуется, но очень аккуратно. —Но.—киваю, вспоминая. —Обратно надо.—корчит ебало так, будто его приступ схватил. Правая бровь вверх, левая щека к глазу и губа тянется за ней же. Слегка оголил зубы типо «ну бля братанчик я не ебал, что так будет». А я вот тоже. Не ебал. —Стой,—я действительно останавливаюсь. Только вот проблем с этим мне не хватало. Эти наушники давно проданы. —Че, Валерке дал погонять?—усмехается Серый наивно. Меня заебало, что ее постоянно примешивают к любой хуйне, её не касающейся, даже зная, что мы уже давно не вместе. —Я тебе кэс за них дал.—говорю я и наконец поджигаю табачное изделие. Стараюсь не выдавать себя, но в груди как-то неспокойно. Я знаю Серого, и знаю, что если ему надо — то надо, ни свет, ни заря. —И че, Яш, это типо прокат, алло.—лысый вообще обычно с пол оборота может завестись. —Нахуя они тебе вообще?—спрашиваю я, затягиваясь дымом, даже не пользуясь руками. Просто крепко сжимаю сигарету губами. —Продать хочу,—делится планами.—А че? —Да ниче,—я не собираюсь говорить ему правду. Мне нужно время, чтобы найти решение. Я не могу перечить Серому. Я не могу потерять такого друга. Иначе все будет против меня. Мы расходимся. Пиздец. Че ж мне делать то. Наушников нет. Да я даже не помню, кому их продал. Сука. Серый может не так понять. Мне нельзя ввязываться в хуйню. По крайней мере сейчас. Ненавижу Крошкино. И люблю одновременно. Сейчас опять темнеет поздно. Опять отца дома реже вижу, потому что начали запускать больше летних рейсов. Недалеко от дома постоянно пацанов на великах вижу. В руках палки и пластмассовые пистолеты. Я также, когда-то тут в войнушки играл с соседской шпаной. Надьку в летние лужи ронял. До ночи пропадал с Валерой, попивая сидр за пятой больницей. Щас иначе все. Крошкино то же, а люди другие. Отворяю дверь забора. Уже не кривлюсь этому многолетнему скрипу. В наушниках «На Заре — Альянс». По телу как-то тяжело пробегает непонятная волна. Я слышу эту песню, как раньше из магнитофона, но она в наушниках. Останавливаюсь. Небо ещё голубое, ещё не стемнело, хотя мы с Серым шатались долго. Все думал о наушниках. О его наушниках. По включенному свету на кухне, который горит в окне нашего дома, понимаю, что мама готовит ужин. Мне становится ещё хуевее. Я отхожу в сторону. Чтобы она не увидела меня. Открываю дверь в сарайку, в которой мы храним всякий хлам. Там воняет пыльным барахлом и дубовыми вениками для бани. Прикрываю дверку. Я не хочу домой. Крошкино уже не то. Дом не тот. Семья не та. Как я бегал под эту песню в детстве. Как громко она играла из дедушкиного магнитофона. Как он подпевал слова. Я думал, что он дед мороз. С белой бородкой и в красных галошах. Это его Крошкино. Его дом. Его семья. И его сарай, в котором я стою и не понимаю, как двинуться с места. Я не могу сесть и заплакать. Я не могу ударить стену. Я стою и глупо рассматриваю ебучие деревянные доски, из которых построен этот маленький сарай с хламом моей семьи. Когда дедушка был тут, это был дом. Это было место, куда я бежал после уроков. Точнее, после казаков-разбойников за гаражами. Тут всегда ждали. И я думал, что так будет всегда. Но теперь ничего тут от него не осталось. А что и осталось — пылится в этом маленьком сарае. Когда не стало дедушки — не стало и места, которое можно назвать домом. Его все звали Игнатьевич. Причем, сам он был Игнат. Дед всех тут любил. Всех прощал. Всем добро делал. Меня воспитывал. Научил меня баклажаны жарить на костре. Рыбачить. За девочками ухлестывать. Он не перечил моей матери, своей дочке. Не говорил, что муж её — долбаеб. Хотя при деде отец ещё не начал рукоприкладствовать. Строил из себя паиньку, работягу, даже я верил. Но дедушка всегда видел нутро. Но не лез в жизнь мамы. Он позволял нам жить в этом доме. Я нигде больше и не жил. Только тут. Всегда за шторкой, всегда сушки на завтрак с чаем лупил, всегда у костра ноги грел после вечерней зимней прогулки. Мы с дедушкой и на лыжах беговых по лесу ходили. И это он меня первый раз засунул в лагерь «Феникс», когда мне десять было. И он ходил на школьные собрания, пока мама Мишкой была беременна. И он несмотря на скверный характер моего отца, разрешал нам остаться и жить тут. А как Мишка родился — дед умер. Почти сразу. Хоть он и не такой старый был. И в доме сразу темно стало и холодно. Будто бревна поредели, дырками покрылись и начали сквозняк запускать. Штора моя на колечках скрипеть стала. Вода из кранов лилась, то кипяток, то ледяная. Сушек в дом больше никто не покупал. И отец маму ударил первый раз. Когда Мишка ночью заплакал. А может и не первый раз ударил, мне то покуда знать. Ушел Игнатьевич и забрал за собой все хорошее. В Крошкино и улицы теперь затхлыми кажутся, и небо серее будто стало. И так больно от этого. Колет в груди, но я держу лицо камнем и смотрю, как муравей ползет по стенке сарая. Рассматриваю накрепко закрытые банки с медом на столике. Обращаю внимание на плесень далеко в углу, около крыши. Паутину паук пустил, уже как три года, видимо. И палки от лыж мои тут стоят. Я вообще бы сломал этот домик. Не могу справиться с болью в ребрах, и хочу сломать ногой, сильным ударом, этот старый пол. Хочу смести руками все банки меда и услышать дребезг. Честно, ощущаю ком в горле, но сглатываю его, и жмуря глаза, вылетаю на улицу. Мне в лицо врезается надоедливая мошка. —Как дела в школе?—спрашивает мама, помешивая суп, когда я оказываюсь на пороге дома. —Нормально.—отвечаю, как ни в чем не бывало. ~~~ От лица Саши Белкиной. Мама контролит длину моих шорт. Тупо. Если мне теперь 16 — это не значит, что я сразу становлюсь объектом обожания всего мужского пола на планете. Она говорит, что лучше бы я платья носила, рубашки. И забывает, что я итак это ношу. Главное же зациклиться на одном и ебать мне мозг. Мне вообще на душе стало легче, как только в городе стало теплее и к бордюрам прилип пух. У папы на него аллергия, постоянно чихает. Часто уезжает к сестре на дачу, чтобы спрятаться от белых убийственных комков растений. Мы с мамой сидим дома. Ну точнее, там она в основном сидит. Я гуляю. Мотаюсь по улицам. Во дворе на качелях качаюсь с музыкой в ушах. По дворам таскаемся с Соней. Могилёв нас все в гости пускает. Соня начала вейп курить. Мне не нравится. Экзамены позади, остались там — в мае. И результаты уже пришли. Я все сдала. Слава богу. Конечно, математика, на тройку. Зато русский и английский на пять. Я лингвист походу. Общага вышла четыре. Наконец можно со спокойной душой зависать на улице, не спать ночами, и устраивать по три ночевки на неделе с Любимовой. Щербакова меня все в Крошкино зазывает. Говорит, что там природа особая. Речка у них там. Пирс, на котором можно расположиться и вина выпить. Предлагает созвать всех, даже Любимову приглашает. Но я не могу туда ехать. Там же Яша. Зима резко сменилась летом. Я долгое время пробыла в глубоком сне, но никто этого не заметил. Конечно, я не спала по-настоящему. Я просто не могла думать. Не хотела Соне ничего объяснять и мириться. Не хотела из дома выходить. Подготовка к экзаменам тем более вылетела из головы. До меня только спустя пару дней дошло, что Чудинов меня домогался. Я проплакала дома вечер. И сама не поняла от чего. Колкие снежинки сменились щекочащим нос пухом. Яша остался где-то там на заснеженной площадке. Разбил мой купол, согрел словами, и исчез. Пропал в зиме, и больше не появлялся. Я и сама не хотела нашей встречи. Я не знала, как мне реагировать на парня, который можно сказать меня спас, хоть и по воле обстоятельств. Что мне ему сказать, после того разговора, когда он обратился ко мне по имени. О чем заговорить после того, как я проснулась в гостиной Кольки, а Яковлева и след простыл. И я много думала, что было бы, если бы не он. Что, если бы Яковлев не спускался тогда по лестнице и не помог бы мне? Что, если бы он просто прошел мимо? Какие бы последствия это за собой повлекло? Что его заставило вообще спуститься вниз? Почему он побежал посреди ночи на улицу? Звонкий смех в ночном эхе до сих пор иногда бьет по ушам, когда я смотрю фотографии с зимы. На коленке остался маленький шрамик от разодранной кожи в новый год. Меня слишком многое связывает с Яшей. Пусть он так не считает. Но, кажется, самые яркие события в моей жизни, которые оставят след, случились как раз рядом с ним. И несмотря на слова моей мамы о длине моих шорт, я все равно ухожу в них. Они приличные, и совсем не проститутские, как она выражается. Просто из-за завышенной талии создается ощущение, что они совсем мини. Обман зрения. Ну я так оправдываю. Жую жвачку и выхожу из автобуса в центре города. Время около пяти вечера. Там сегодня все соберутся. И Надька, и Коля, и Могилёв. И Хворин, и Дылдин. Я Соню с собой беру. Мы не первый раз так собираемся. Гуляем иногда от балды, на площади сидим, по дворам щеголяем. Недавно мы с Щербаковой закрылись в туалете шаурмечной и там выпили по сидру. Дверь чуть уборщица не выломала. Но нам было забавно. Боялись, что если будем днем на улице пить — менты родителям отдадут. Из-за Дылдина мы пару раз в скейт-парк заходили. Какой-то у меня особый мандраж, когда мы там. Чувствую себя не в своей тарелке, хотя не против там находится. Может от того, что там парней красивых много. И все такие раздолбаи. Шагаю по пешеходной дорожке вдоль площади, чтобы дойти до пятерочки и встретить там Колю с Надей. Мы собирались запрячь кого-нибудь на сидр и пиво. Надеюсь, что это дело у них уже в процессе. Слышу свист нерусского мужика. Автоматически оборачиваюсь и ловлю на себе заинтересованный противный взгляд, но иду дальше молча. Тот тоже уходит. На что способен подобный урод в светлое время суток летом. Да только на свист. Подбегая к перилам, на которых сидит Виник, я чуть пихаю его в спину, обращая на себя внимание. Он покачивается на месте, и подняв брови в удивлении и негодовании, оборачивается на меня через плечо. —Блять, Белка.—мотает головой, превращая губы в линию и спрыгивая с перил, окончательно обращается ко мне.—Надя за мармеладом ушла. —Запрягли?—спрашиваю, засовывая мобильник в задний карман шорт и будто наигранно жую жвачку. —Все давно чики-пуки.—он цокает языком, оголяя левую часть зубов и положительно моргает. Коля всегда в себе уверен. Хоть и тихий по большей части времени. Стоит в стороне. Такой маленький-удаленький. Кажется, что его вообще кто-то по приколу в компанию привел. А как заговорит, так в каждом его слове нотка точности, дерзости и предложения, как скороговорки от зубов отлетают. Гримасы постоянно корчит, от того ему сильнее веришь. Сегодня вижу в нем какую-то заковырку. Он меня увидел и будто занервничал, хотя и сыграл свою прежнюю уверенность. Заметила, что он руки в задние карманы шорт заправил, что прежде не делал. По сторонам огляделся. Вел диалог со мной как-то прерывисто, будто хотел что-то важное вставить, но никак места не находил. Да и Щербаковой давно нет. Насколько тщательно она выбирает пачку мармелада? Виник падает животом и бедрами на ту же перилу, и начинает качаться, ища равновесие, иногда поглядывая на меня. Я то с ним, то Любимовой в ВК отвечаю. Словно проверяет мое состояние, мою реакцию на его любые фразочки. Наконец находя опору на своих стопах, соприкасаясь с асфальтом, он выдает: —Бля, сегодня ж, мм, Серый ещё будет.—говорит Коля.—Помнишь его? Лысый такой, знакомый Надьки. —А чего это, он тут будет?—я хмурюсь и правда не понимаю столь неожиданного визита Крошкинского парня. —Да его Яковлев позвал.—чуть надувает щеки, и отводит взгляд в другую сторону. Он все также качается животом на перилах. Поглядывает влево, видимо не желая встретиться глазами с моим обрабатывающим информацию взглядом. —То есть и Яша будет?—не стесняясь интересуюсь я и скоро, в стороне, куда как раз смотрит Коля, вижу высокого лысого парня и ещё пару людей пониже него рядом.—Ага. Мне придется осознать за примерно двадцать секунд, что зимняя вьюга сейчас бесцеремонно пробьется в мое жгучее лето с короткими шортами и что все воспоминания с той ночи, которые я встречу в его шоколадных глазах, хлестанут меня по щеке вот-вот. —Ну типо.—очень вовремя дает ответ Колька. Я вообще не подаю виду, что что-то не так. Ещё бы я это делала. На деле я строчу сообщение Любимовой о том, что ей придется шагать быстрее. Конечно, почти все знали о том, что было в день рождения Нади. О том, что было в подъезде, и кто меня спас, и от чего. Но никто, кроме Нади, не поднимал со мной эту тему. И правильно делал. Наверное, это было бы попросту неэтично. Серого я видела с той ночи лишь один раз, хотя он тоже помог отмудасить того долбаеба. Он как-то Надьку провожал до моей школы. Мы с ним парой слов перекинулись. Он сигаретку просил. Но я то не курю. Виник наконец слезает с перил прыжком и оборачивается в сторону троицы, которая уже совсем близко. Готовится поздороваться и я через его спину чувствую по его выпрямленным плечам, что он улыбается. Мне нужно вести себя, как ни в чем не бывало. Я тихонько подхожу к Коле, но остаюсь чуть позади, и конечно собираюсь поздороваться во-первых с Надей. Нервно держу телефон чуть вспотевшими двумя ладонями, и расплываюсь в тупой улыбке, заостряя внимание на подруге. —Саня.—она говорит задорно, и кажется уже чуть выпив пива. Обнимает меня как всегда одной рукой, а второй предлагает мармелад.—Угощайтесь. —Спасибо.—я слегка покачиваюсь на месте, не удерживаясь на ногах, и усмехаюсь, разглядывая содержимое пачки искрящимися глазами. Как по автомату включается мое тупое поведение. Только ресницы скрывают мой истинный интерес. Я хочу посмотреть на Яшу и поздороваться с ним, хотя боюсь его сильнее, чем Чудинова. Занимаю Надю минутным диалогом, лишь бы не поворачиваться в их сторону и не встречаться с ним взглядом, но при том уверяю себя, что его глаза сверлят мой затылок. —И Моисеевна даже похвалила меня,—ржу, рассказывая об ОГЭ по матеше. —Бе-ло-чка!—по слогам мое прозвище говорит лысый, позволяя своим тяжелым рукам упасть на мои тонкие плечи.—Ну, сто лет, сто зим! Сразу чувствую запах дыма и заранее знаю, что в его четверках зажата сигарета. Придется обернуться. —Привет.—скромно и с улыбкой, как подобает даме, здороваюсь с моим знакомым. Мои глаза непроизвольно бегают с его блестящей лысины на двух парней, что галдят о чем-то за его спиной. Знакомый смех окутывает все мое тело. Тот же гогот был и когда он упал с горки в ту зимнюю ночь, распластавшись звездой в снегу. Я зачем-то, видимо от паники, постоянно проверяю телефон. Он же точно меня видел. Почему не подойдет поздороваться? А может он и про меня то же самое думает? —Мне уже Артем настрачивает.—слышу Виника и принимаю, что щас мы поплетемся за ним. —Надрачивает!—остроумно выдаёт Серый, стоящий около меня. Честно, мне немножко смешно, но я не понимаю можно ли смеяться. —Придурок..—почти шепотом усмехается Яша, качая головой и поглядывая на своего Крошкинского друга. Случайно встречаемся глазами. Или неслучайно. Может я специально смотрела на него, ожидая, чтобы тот наконец со мной поздоровался. Поднимает брови, словно не зная, какую использовать эмоцию. Прячет губы, смыкая их, и кивает с озадаченным взглядом. Я делаю то же самое. Кивок, имею ввиду. Блять. И что это? Если прийти на улицу Меньшикова к детской библиотеке, то увидишь трехэтажный светло-розовый дом. Там, конечно, помимо детской библиотеки ещё много чего есть, но я знакома лишь с этим предприятием. И вот если пролезешь под шлагбаумом, пройдешь пару метров и повернешь налево, то попадешь на этакий задний двор, где вообще ничего нет, кроме небольшой постройки, типо гаража, к этому же дому. У него резиновое покрытие, как на новых модных детских площадках. И я честно не знаю, для чего это используется, потому что по росту туда максимум человек метр сорок зайдет. Да и входа там нет. Бесполезная штука. Но мы там порой встречаемся с ребятами. Сидим там, пока нас женщины с окон не выгоняют. За забором сразу же двор жилого дома, причем нового. Там же детская площадка, с тем вот современным покрытием, пара машин стоит, но людей там много не бывает. А если и бывает, то из-за большого дерева нас и наши, иногда, бутылки мало кто разглядеть может. Чаще нас начинают прогонять работницы детской библиотеки, чьи окна как раз выходят на задний двор. Спереди красивое светло-розовое здание, историческое, с красиво-обрамленными гипсом окнами и величественными тяжелыми дверьми. А сзади оно все изрисовано граффити, тэгами, обычными фразами из подростковых голов, и прочим дерьмом. Наверное, раньше закрашивали, а потом поняли, что смысла нет. —Да неужели!—восклицает Хворин, стоя на пристройке и взмахивая руками вверх.—Ебать я голодный. Он смело спрыгивает вниз, опираясь на правую руку, и идет к нам. Я иду с Надькой и продолжаю рассказывать про ОГЭ, чуть посмеиваясь и задорясь. Теперь так легко обсуждать эту тему, когда все позади. —Ой, а я в колледж.—Щербакова недовольно морщится, даже чуть махая на меня рукой. Я знаю, что она сдала не лучше всех и что школа в Крошкино ее изрядно заебала. Надю все тянет в город, но никто не даст ей квартиру в 16 лет и обучение в центре города, потому приходится довольствоваться швейным колледжем в родных краях. —Все равно, как восемнашка стукнет, я с Колькой съедусь,—уверенно говорит Надя.—А может и в семнадцать, да мне хоть щас! —Купили мне булку?—продолжает вопить Артём. —Бляяя…—жалостно тянет моя собеседница.—Прости, Тёмыч… —Да блять, я три раза написал!—психует и резко отворачивается. Он хватает рюкзак с пристройки, и достает оттуда кошелек. —Поебашили, че.—говорит парень, намекая, что мы возвращаемся в магазин. —Не еби мозг, Холера.—открывая пиво ударом пятки, незаинтересованно отвечает Серый и залазит на пристройку. Коверкает его фамилию в более менее похожее слова. Похоже на него. И правда, ну буква первая одинаковая, и сойдет. Хворин. Холера. Я допиваю честер. Яша сидит на другом краю пристройки, свесив ноги, и болтает о чем-то с Дылдиным. Не слышно заливистого смеха. Но легкие усмешки я поймать успеваю. И мы даже «привет» друг другу не сказали. Кивнули друг другу, будто это нормально после того, что было. Сижу с Надей точно также свесив ноги с другой стороны. Замечает ли она, что я постоянно поворачиваюсь в сторону мальчиков, чтобы проверить не делает ли он то же самое? —Ты че как юла-то?—она хватает меня за плечо, словно читает мои мысли. Щербакова удивлённо изучает мое лицо…мое тело…то, во что я одета…И поворачивается туда, куда я постоянно гляжу. Потом опять смотрит на меня, непонимающе. —Нормаль всё, а?—насупившись, спрашивает подруга. —Все отлично. Надя делает вид, что не заметила того, как сильно я заинтересована в силуэте Яковлева. Он сегодня в хорошем настроении. Не такой громкий, но и не мрачный. На нем белый лонгслив, а сверху он нацепил черную футболку с каким-то маленьким рисунком слева на груди. Все те же джинсы, и те же кеды. Я не понимаю, как у него в подошве ещё не появились дырки. Волосы слегка отросли и теперь почти закрывают глаза. Модно щас так, чтоли, такую гриву носить? Темные кудри закрывают все самое интересное. Его орлиные брови, и чернющие ресницы. —Не могу я больше.—жалуется Хворин и я опять поворачиваюсь, только теперь на его голос, и уже не замечаю интересующий меня объект. —А где Яша?—почти шепчу я, обращая вопрос к Наде. Какого хуя я вообще это спросила? Кажется, этот вопрос должен был остаться в моей голове и не выходить за пределы мыслей. Может сидр расслабил мой язык. —Наверное за жигой убежал,—говорит Щербакова, настороженно поглядывая на меня.—Мы забыли в магазе купить. —Ну вставайте, бля..—выпрямившийся Артём зазывал всех жестами рук. Он и правда был голодным. И был не намерен идти один до ближайшей пятерочки. Тем более, вдруг он возьмет булку, и потом все захотят. Уж легче всем сразу закупиться наверняка. —И уйдем мы, Тём, а если место займут, а?—глаголит истину Дылдин. —А я посижу.—выдвигаю инициативу. —Да мы ж быстро.—говорит мне Щербакова, спрыгнувшая с пристройки. Смотрит она на меня ещё более настороженно. Словно от моего ответа сейчас зависит какое-то её «или» в голове. Изучающий взгляд, которого я никогда у Надьки не встречала. —Так щас Любимова придет, а тут никого,—говорю я, болтая ногами, чуть ударяясь пятками о бетонную стенку.—И куда ей? —Ну, сиди. Мне кажется, или Надя расстроилась? Будто её плохое «или» выиграло в голове. Я смотрю им в спины. Уходящая, шумная компания скрывается за углом, и я достаю телефон. Захожу в избранные контакты и скоро слышу гудки. Звоню контакту «Любимая». —Ну ты где?!—напрягая все мышцы лица, выдавливаю я, Соне. —Да я опоздала на автобус!—ругается в ответ та.—Скоро буду, я еду уже. Сбрасывая звонок, шлепаю задней стороной телефона по ладони. Шелестят листья большого дерева. Это, кажется, липа. Сердцевидные листики совсем зеленые, что их даже хочется укусить. За забором, где детская площадка — тихо. Никто не гуляет во дворе. Детская библиотека закрывается через тридцать минут. Вот бы никто не вышел на перекур за здание и не прогнал нас. Или когда библиотекарша будет закрывать шторки, не заметила нашу компанию. Я поднимаюсь на ноги на пристройке и от нечего делать шагаю круг. Ненавижу коротать время. Не люблю кого-то ждать, когда кто-то опаздывает. По-моему это неуважение. Но Соню я прощаю. Подхожу к стенке и как всегда читаю написанную дребедень. «С кем встречаешь весну? Кто приходит во сне?» Хорошая песенка Бумбокса. «ПОМНИ» «Катенька и Олежка 2018» «Суицыд выход» Какой бред. —А где все?—слышу за спиной и меня дергает от неожиданности. Автоматически оборачиваюсь, точно также, как на свист нерусского мужика, и вижу Яшку, забравшегося подозрительно тихо на пристройку. Он прикрывает лицо ладонью, поджигая сигарету, и хмурится смотря на её огонек. —Я думала ты в пятерочке. Я правда думала, что Яковлев там, и вернется со всей толпой. —Да я в ларёк за жигой бегал. —Ясно.—заминаюсь и возвращаю взгляд к надписям. —Так где все то?—говорит сквозь зубы и голос становится громче. Я понимаю, что он идет ближе ко мне. И вот уже равняется со мной, обращая внимание туда, куда смотрю я. «Переспим после экзаменов?» Блять. Просто пиздец. Он читает то же, что и я? Приходится начать доставать телефон, чтобы проверить сообщения от Сони и отвлечься от этой неловкости. —ОГЭ то сдала?—спрашивает Яковлев, подняв бровки и устремив развеселенный, непонятно чем, взгляд на меня. Он точно прочитал то же самое. —Сдала.—говорю и убираю телефон, ощущая себя неприличной от того, что не смотрю на парня, отвечая на его вопрос. Убираю сотовый в задний карман коротких шорт, и скрепляю руки в замочек за спиной. Смотрю на него немного рассеянным взглядом. Только мне не по себе от этой надписи, которая около нас? —Че сдавала?—затягивается сигаретой. —Общагу, английский. —А матеша че? —Тройка. —Ты гуманитарий, типо? —Лингвист, наверное. —Мгм.—опять затягивается. —А ты то сдал?—спрашиваю так, словно сомневаюсь. Даже делаю какой-то жалеющий взгляд. Я даже не думала об этом. Не гадала, как там у Яши с экзаменами. Он всегда создавал ощущение того одноклассника, который уроки срывает и плюет на оценки. —Ты то сдал.—уверенно повторяет мою фразу. —И как оно? —Инфа пять, химия тоже. —Говорили инфа в этом году легкая была.—я уверена, что он привирает. —Так а че ты инфу тогда не сдавала?—дразнит. —Я лингвистка, говорю же. Он посмеивается. Ещё раз затягивается. —И че ты, до одиннадцатого?—спрашивает меня и выкидывает сигу, не докурив. «Катенька и Олежка 2018» Опять читаю эту надпись. Че ж он такой наглый опять? Вроде и в словах это не так проявляется, но лисий хитрый взгляд, оскал зубов и то, как он смотрит, издеваясь и дразня меня за небольшую зависть его придуманным пятеркам чуток выбивают меня из колеи. Где тот Яковлев, который меня успокаивал? Почему вернулся этот остолоп? —Да. —И я. Я слышу чьи-то шаги. В сердце немножко ёкает от мысли, что это может быть библиотекарша или другие работники из светло-розового здания. Но выглядывая за спину Яши я вижу мою подружку Соню. Темноволосый тоже поворачивается в её сторону. Не знаю улыбался ли он ей, но она помахала нам рукой. Яковлев помог забраться Любимовой на пристройку, а я отряхнула ей коленки от грязи, прилипшей к её распашистым легким брючкам. —Где все?—спрашиват меня Соня, но смотрит и на меня и на третьего присутствующего. —Вот Белка мне не хочет говорить.—Яковлев кивает в мою сторону головой, усмехаясь. —Да в пятерочке они.—кидаю ему. Кажется, я тогда забыла ответить на его вопрос. ~~~ Любимова сидит между мной и Могилёвым. Они все щебечут о чем-то. Мне нравится наблюдать какими искрящимися глазами на неё смотрит Женя. Когда она рядом, все вокруг его не интересует. Добрым и мягким взглядом, он изучает черты её лица, хотя наверняка уже давно знает их наизусть. Аккуратные, типо случайные прикосновения с его стороны, лишь бы стать чуть ближе к недоступной девушке. Она все морозит его, хотя они давно общаются на ежедневной основе. На меня двое даже не обращают внимания. Я лишь ловлю нотки арбузной жижи, которая залита в смок Сони. Поворачиваюсь в другую сторону. Там Надя сидит и с Дылдиным обсуждает какую-то девочку из скейт-парка. Она уверена в том, что эта Настя понравилась Артёму. Придумывает план их летнего романа. А со мной почти не разговаривает. Иногда поглядывает в мою сторону, но так, чисто ради проверки. Прямо перед пристройкой на лужайке Серый и Холера занимаются непонятной херней. Лысый показывает какие-то фокусы Артему с зажигалкой. Из одной искры, при особом нажатии, загорается огромное пламя. Хоть бы они тут ничего не подожгли. Ржут, как ослы. Резвятся, как садиковские дети. Вижу, что Колька подходит сзади к Наде, которая сидит в позе бабочки напротив Дылдина и ведет диалог. Он опускает тонкие руки ей на плечи и вскоре осторожно присаживается рядом. Закидывает левую руку ей на затылок, обнимая её таким образом, а девушка кладет голову на его плечо. Их, следом за Колей, обходит Яша. Но не решает сесть к ним. Я отворачиваюсь к одноклассникам. Чувствую, что он садится рядом со мной. Свешивает ноги вниз и ударяет бетонную стенку пару раз пятками, как это делала я раньше. Сейчас я обвиваю свои ноги руками, и упираюсь подбородком в правое колено. Мы сидим здесь уже очень давно. Темнеть начнет не скоро, но запах вечера уже давно можно учуять. Как минимум по плечам ударяет легкий летний ветерок, и машины стали ездить громче прежнего. Молодежь развлекается, врубая колонки на полную, собираются в клубы, на тусовки. Нам до такого ещё далеко. Наверное. Каждый раз, когда летом день сменяется вечером, я чувствую на языке вкус клубничного йогурта и слышу скрип кузнечиков, хотя их рядом и нет. Наконец поворачиваю голову к темноволосому, который удобно устроился недалеко от меня. Совсем недалеко, ведь наши ноги всего в десяти сантиметрах друг от друга. Замечаю это, и обращаю внимание на его лицо. Легкая улыбка, вызванная пивом и теплым летним вечером. Лицо у него расслабленно, спина сгорблена, пальцы рук бьют по железной банке, в которой остаток напитка. Он делает громкий вдох, а потом выдох, наблюдая за двумя дураками, пытающимися повторить друг за другом фокусы с жигой. —Едешь в лагерь в этом году?—спрашивает Яковлев, не поворачиваясь ко мне и продолжая наблюдать за спектаклем. —Не знаю. —Там же путевки заранее покупают, не?—смотрит на мои порозовевшие от сидра щеки. Потом возвращает взгляд к моим усталым глазам и бегает от правого к левому пару раз. Я тоже горблюсь. Признаю, что уже пошла бы домой, но… Но редко мы собираемся такой компанией. Признаю, что ноги мои замерзли от летнего ветерка и мама была права насчет того, что лучше бы я пошла в брюках. Мурашки покрыли мои руки и плечи, и я бы хотела это скрыть, чтобы кто не подумал чего другого. Я опускаю руки на резиновое покрытие, желая опереться на них, откинувшись чуть назад. С правого плеча внезапно спадает бретелька моей майки. Глаза Яши позволяют себе заметить это, но видимо от неловкости он отворачивается в сторону Серого и Холеры, которые присели на корточки и рассматривают что-то в траве. —Ну, мама ничего пока не говорила.—отвечаю я, возвращая лямку на её законное место. —А ты сама-то не хочешь?—ставит опустевшую банку рядом с собой.—Эу!—свистит парням.—Вы че, дебилы? За этим следует дурацкий смех. Не знаю, что он там увидел. Я сейчас не наблюдала за развитием их ситуации. —Да никто и не едет, вроде. —Ну да, Надька в городе будет всё лето видимо.—он глядит на свою подружку, пригревшуюся к Колиному плечу. —Может в другой. —Не в «Феникс»?—неожиданно взволнованно поворачивается на меня, словно услышал то, что не хотел бы. —Ну,—я усмехаюсь.—Существует много других мест. Он тоже откидывается чуть назад, и когда протягивает руки за спину для опоры, чуть не промахивается и не задевает мои пальцы руки. Быстро выходит из ситуации и наконец ловит равновесие. —Едь в «Феникс».—загадочно бросает Яшка и совсем уставше ложится на резиновое покрытие рядом со мной, оставляя ноги свисать в том же положении. Иногда стукает пятками по стенке, и я уверена, что подглядывает за мной, сверля затылок. ~~~ Мы все расходимся по домам. Я хочу спать, но не хочу уходить. Я хочу дальше смеяться с этими ребятами в центре города, жуя жвачку, чтобы скрыть запах алкоголя изо рта. Сегодня Серый катал на плечах Надю. Получился трехметровый человек. Сегодня солнце зашло раньше, как мне показалось. Или это просто время быстро пролетело. Сегодня Любимова и Могилёв вообще не обращали на меня внимания, но я не обижаюсь. Сегодня Хворин поджёг свой шнурок пока игрался с зажигалкой. Дурак. Сегодня я опять говорила с Яшей. И мне кажется, что теперь между нами нет войны. Мне кажется, что он меня простил. Иначе зачем ему заводить разговор про «Феникс»? Может он тоже туда собрался? Пока стоим в кругу около нужной мне и Соне остановки, никак не можем распрощаться, постоянно заливаясь смешками от новых фразочек парней. Завтра пресс будет болеть после этого дня. —Смольников сегодня выдает.—говорит кто-то лично мне, появляясь рядом с ухом. Я поворачиваюсь на голос и вижу улыбающегося Яковлева. —Смольников - это Серый? —Сережа Смольников, да.—кивает. —А ты в Крошкино? —Я к Колясику. —А я домой. Какой глупый диалог. Будто он спрашивал меня. По моему лицу было заметно, что я тоже захотела к Колясику? —Кажется, пришел ваш автобус.— он намекает на подъехавший транспорт. Я не успеваю ничего ответить. Любимова хватает меня за ладонь и скоро перед нашими носами хлопают прозрачные дверцы, почти зажимая висящую лямку рюкзака моей подруги. Она все ещё над чем-то посмеивается. А я не в теме, потому просто машу рукой через окошко на прощание нашим ребятам. ~~~ Свет в комнате погас. Мое лицо освещает экран телефона. Листаю ленту в ВК. Читаю мемы, сохраняю картинки. Натыкаюсь на фотку для истории и сразу сохраняю ее в фотопленку. «Кто я тебе? Отвечай в лс. 1 — Никто 2 — Знакомая 3 — Ангелок 4 — Люблю тебя 5 — Просто друг 6 —Лучшая подруга 7 — Моя жизнь, моё всё 8 — Тварь 9 — Пупсик 10 — Дурочка » На часах около 3 ночи. Из окна я слышу чьи-то голоса. Наверняка молодняк гуляет. Или бомжи дерутся. Мама давно спит. Папа на даче из-за пуха. Рядом с моей аватаркой с историей появляется ещё одна. Незнакомая. Еле разглядываю фото, чтобы заранее не нажимать на историю. Там, кажется, чьи-то зубы и они все в крови. А кровь течет из носа, в котором септум. Губу растягивает указательный палец, и вероятно парень, скалится. Бля, кажется это аккаунт Яши. Боязливо нажимаю на кружок. История выложена две минуты назад. Сука! Теперь он подумает, что я за ним слежу. Кто ещё будет смотреть его историю через две минуты в три ночи? Там он, в темном коридоре дома у Коли. Фоткается в зеркало. Лица почти не видно, глаза почти полностью скрыты за челкой, а на голову ещё и капюшон какого-то худака накинут. Лицо серьезное. Меня смешит такое. Но как бы я сейчас хотела тоже быть у Колясика. Посмеяться, подурачиться. Может фильм глянуть. Именно сегодня мне хотелось бы туда сбежать. Не знаю почему. —2. Это мне пришло сообщение. Просто «2». Я уже забыла, что выложила тупой вопросник. Я захожу в диалоги и вижу, что ответ прилетел от Яковлева. Мне скрываться не за чем в такой час, потому сразу читаю сообщение. «Просто знакомая». Ну, логично и правдиво. —Окей. Пишу, потому что есть чувство, что должна что-то ответить. Что вообще теперь отвечать на эти цифры всем? —Че делаешь? Зачем он продолжает диалог? От странности парня вжимаюсь в матрас и только больше скатываюсь под одеяло, хмурясь в экран телефона. —Музыку слушаю. Это неправда. Мои наушники далеко в сумке. —А у тебя есть проводные? —Ну типо. —Да я прост помню, что тебе соня подарила подсы. —Ага. —Дашь погонять? —Подсы? —Проводные. —А твои что? —Я потом расскажу. —Ну ладно. Не знаю, чего я так быстро согласилась отдать ему на прокат мои проводные наушники, учитывая, что мы вообще не общаемся и друг для друга просто знакомые. Да и он даже не в городе живет, чтобы если что мне их быстро вернуть. —Я завтра зайду около трех. —Зачем? —За наушниками. Можно?) Меня всегда кривит от скобок, потому что я никогда не знаю, как их воспринимать. Он смеётся надо мной? Это флирт? Он врет? Или он случайно промазал по клаве? —Ок. Сейчас я не усну. Он придет завтра в три к моему дому и заберет наушники. За бесплатно. И потом, вероятно, уедет в Крошкино. Перед попыткой заснуть я ещё раз смотрю его историю, зажимая её. Разглядываю неизвестный худак. Рассматриваю задний фон, думая, что вдруг обнаружу там Валерьянову. Может у них двойное свидание. Зацикливаю внимание на его руке, которая уверенно держит телефон. Вторая рука в кармане джинс. Все. Хватит. Спокойной ночи.