19 «Была чудная ночь, такая ночь, которая разве только и может быть тогда, когда мы молоды…»

Тусклое небо кажется таким тяжелым, что когда я смотрю за маленькими каплями дождя, ударяющимися о стекло моего окна, мне кажется, что оно задавит собой наш невысокий дом. Я сижу на подоконнике в своей комнате и наблюдаю за тем, как маленький мальчик бежит к подъезду, прикрывая голову своей курткой, чтобы спастись от осеннего дождя. Эта погода удручает. Хотя порой мне нравятся дождливые дни. Можно остаться дома, позалипать в книгу или телефон. В такие дни особенно тяжело что-то делать, тем более если это выходной. Я знаю, что меня заждалась домашка на понедельник, но я так сильно не хочу её делать, что уже полчаса придумываю в голове всё новые отговорки. Последний раз меня отвлёк Морж, который неожиданно написал мне в «ВК». — Привет, Сашок, как дела у тебя? Очень неожиданно получить такое сообщение, с таким обращением ко мне, учитывая, что наш диалог совсем пуст. И зачем Васе вообще писать мне, если компания распалась и я потеряла контакт со всеми, связующими нас, ребятами? — Привет, нормально всё. Я не стала его игнорировать и оттягивать момент ответа, потому что сейчас Морж стал для меня лучом солнца в сером небе. Он стал моей отговоркой, и чем-то интересным среди одинаковых дней взаперти. Кстати, мне тогда ни на шутку повезло. Мама задержалась на работе, и потому моё опоздание вообще не попалось ей на глаза. И мои слёзы от обиды на Яковлева она тоже не увидела. — Что делаешь сегодня? — Дома сижу. — И вечером дома? — Ну да. Подозреваю, что Вася к чему-то клонит. Вряд ли он решил просто разузнать о моем расписании от своего личного интереса. — Мммм — Понял понял — Надо тебе тогда к нам пригонять — К вам это к кому? — И куда? Подробнее Не знаю, для чего я спрашиваю обо всём этом, зная, что не смогу переступить через порог квартиры, пока с меня не снимут наказание. — Мы сегодня у Берёзовского зависаем — Вы знакомы? — Нет. — Он добряк, впустит тебя, я договорюсь — Подруг бери своих, субботка же:) Субботка. Кто-то так вообще говорит? Я кривлю лицом от смешанных эмоций от коверкания слова. Сомнительное предложение, ведь Вася точно в курсе о том, что я ни с кем не общаюсь. Ни с Надей Щербаковой, ни с Колькой, ни с Серым, а тем более с Яковлевым. Общение со всеми этими людьми подошло к логическому завершению, правда оно и оставило на мне неприятный след. Иногда засыпаю ночью и думаю, а могло ли быть иначе? Могла ли я и правда стать верной подругой Нади, и доброй приятельницей Виника? Получилось ли бы у меня заинтересовать Серого своими разговорами также, как это делает он? Был ли вариант понять Яшу Яковлева? Остаться рядом с ним, и наконец стать ему добрым другом? Нет, в этом всём виновата не только я. Я наврала Наде, но и она не учла того, что это было не по моей воле. Я подставила Яшу, но он сам поставил меня в шаткое положение. Он сам, можно сказать, своровал у меня наушники. Он сам сказал то, что думает, облив меня ледяной водой горькой правды. Я выбираю оставить это позади. Выбираю идти дальше, и не сомневаюсь в том, что найду людей и компанию, в которой буду чувствовать себя, как на своем месте. Где не буду шугаться от любого слова и постоянно думать, устраиваю ли я этих ребят. Мы с ними слишком разные. Пусть я и полюбила их за это время так сильно, что весточка от Моржа разбудила во мне трепет и волнение. — Я думаю, что сегодня буду дома:) Отсылая это сообщение, делаю очень глубокий вдох носом, удерживаясь от того, чтобы согласиться на приглашение. Я оставляю телефон на подоконнике экраном вниз и ухожу в туалет. На кухне сидит мама. Она подогнула к себе колено, поставив пятку на табуретку, и, скобля вилкой по тарелке, доедает салат с овощами и сметаной. Я вижу её мельком, через щель двери, когда выхожу из ванной комнаты. Сразу иду дальше, пропадая в темном коридоре, ведущем до моей спальни. Я молчу уже почти месяц. Я теряюсь, когда папа пытается завести со мной диалог. Я всё чаще обдумываю побег из дома, потому что эта ахинея меня просто заебала. Мне будто заклеили рот изолентой, и я не имею права голоса, правда боясь сказать отцу всё, как есть. Моя мама перенесла груз своих проблем на меня, и скорее всего даже не парится, зная, что её шестнадцатилетняя дочь, если и скажет об изменах, то останется виноватой в разломе семьи из-за несдержанной тайны. Знает, что если кто и признается, то это буду я. Ну, это я так вижу. Смотря на доброе и недогадывающееся лицо отца, по плечам бегут мурашки, а в животе начинает предательски крутить. Мы так давно не разговаривали. Просто не сидели вечером у телевизора. Пусть и молча. Создается ощущение, что семьи-то толком больше и нет. И в такие моменты, когда, как сегодня, какой-нибудь Морж зовёт меня на вписку на неизвестную хату, я так хочу согласиться, чтобы просто перестать думать о моей самой насущей проблеме. Я хочу побыть обычным среднестатистическим подростком, который пьет пиво на левой квартире, и переживает о чем-то детском и невинном. Возвращаясь в комнату, я смотрю на сообщения Грозного ещё раз, уже больше сомневаясь в своих желаниях, после того, как увидела недовольное и уставшее лицо мамы, которая чавкая салатом, смотрела телевизор на кухне. А если я сбегу? Я звоню Любимовой, и предлагаю рискнуть. Предлагаю сбежать из дома на ночь. Вырваться из паутины и наконец вдохнуть свежего подросткового воздуха, забив на все правила и наказания. ~~~ Наверное надо быть полной дурой, чтобы решиться на что-то подобное. Поставить себя под риск, и возможно лишь ухудшить свое наказание. Попробовать ради чего? Ради того, чтобы встретиться с Моржом? Набухаться до потери пульса? Или все же мне просто хочется уйти из места, которое я уже не могу назвать домом, хотя бы на одну ночь? С чего я взяла, что у меня все получится? Я подкрашиваю глаза, сидя почти в полной темноте в своей комнате. Горит лишь настольная лампа, освещая моё уставшее лицо. Прокрашивая каждую ресничку тушью, я задумываюсь о том, что мне будет, если мама услышит, как я ухожу из дома. Могут ли на меня поднять руку? Утащить за шкирку обратно в квартиру? Перевести на домашнее обучение? План был таков: когда моя мама уходит спать, я быстро переодеваюсь, закидываю постель подушками, накрывая их одеялом, ставлю на компьютере фильм, а после, как можно тише, выхожу из дома. У подъезда меня встречает Серый, которого сюда отправит Вася, и мы вместе едем на такси до квартиры пока незнакомого мне Берёзовского. Будет ли Сережа рад мне? Пока я не думала о том, что мне и правда нужно будет совершить все эти противозаконные действия, я чувствовала себя нормально. Как только я начинала рисовать себе в голове картинку, сердце начинало биться быстрее, дыхание учащалось, а в груди будто появлялся тяжелый комок неописуемых чувств. Я слышу, как мама уходит в спальню. Она не желает мне спокойной ночи, и так происходит последнее время всегда. Включаю на ноутбуке рандомный фильм, и делаю громкость повыше, чтобы ей казалось, что я занята просмотром кино. Сама натягиваю джинсы и жду сообщения от Серого. Все клетки моего тела напрягаются. Я делаю вдох, сидя на краю кровати, и когда выдыхаю, по всем органам будто бегут тысячи муравьев. Сдавливает лёгкие, а на лбу почти выступают капли пота. Одно неверное движение, и мне жопа. Становится жутко душно от того, что я уже пару минут, как накинула ветровку, примешивая к этому неприятное волнение во всем теле. Когда я слышу, как эхом отдаются мои быстрые шаги и топот, пока бегу по лестнице подъезда вниз, спиной я чувствую жжение. Мне кажется, что в мой затылок смотрит мать, хотя дверь не хлопала. Но только подумав о том, что я обернусь, я боюсь столкнуться с её глазами, потому бегу до двери на улицу быстро и не останавливаясь. Даже если она там, пути назад нет. — Хай, Белка! — довольно громко восклицает Серый, поднимая большую ладонь в воздух, якобы махая мне рукой. — Тсс! — шикаю ему я, волнуясь о том, не открыто ли окно в спальне моей мамы. ~~~ Квартира бабушки Берёзовского находится на Кольцевой. Кажется здесь я была последний раз в тринадцать, когда у меня была назначена встреча с сомнительным продавцом ярких рюкзаков с рисунками фаст-фуда. Он, кстати, не пришел. А деньги я перевела. Я не знаю, что думать об этом месте, ведь понаслышке здесь обитают не самые приветливые и правильные люди, ну и пенсионеры, у которых ещё с Совка остались квартиры. Так же, как и у бабушки этого Берёзовского, видимо. Драки, закладки, десятки бомжей, и детей из неблагополучных семей, замешанных в криминале. Недалеко отсюда и бараки, в которых до сих пор живут люди, у которых по десять человек в семье, а денег, дай бог, на корку хлеба хватает. По улице здесь лучше одному не ходить, а особенно ночью. Мне даже спокойнее, что сегодня я именно с Серым. Такси останавливается в темном дворе, и водитель, обернувшись к нам и сверкнув своим золотым зубом напоследок, прощается. Я ненарочно вспоминаю ощущение, что взглядом меня провожала мама. Холодок бежит по спине. Оказываясь на улице и пряча руки в карманах ветровки, держа в одной из них ключи, я оглядываюсь по сторонам. Холодная ночь, сломанная качель на площадке, неизвестный автомобиль «Москвич», стоящий около гаражей, включает фары. Я покачиваюсь от неожиданности и прячу лицо. — Пойдем уже. — меня за руку прихватывает Смольников, так по-братски и тянет ко второму подъезду. Когда стоим на крылечке, я прислушиваюсь и мне удается поймать звук громкой музыки из какой-то квартиры этой пятиэтажки. Интересно, мы туда идём? Я, кстати, даже не задумывалась о том, кто будет ждать меня в этом месте. Точнее, кого я там встречу… Прямо ждать, меня явно будет только Любимова, если они с Могилёвым доберутся до сюда в целости и невредимости. Конечно, лифта в этом доме нет, застраивали его в году 1970 примерно. Краска на стенах сыпется, на каменных лестницах следы, впечатавшиеся навсегда годами ранее. Мы поднимаемся на четвертый этаж, и теперь я отчетливо слышу музыку, кажется, группы «Завтра Брошу». Ближе к четвертому этажу на лестницах встречаем парочку, неизвестных нам ребят. Мальчик и девчонка, не буду скромничать, сосутся, даже не обращая на нас внимания. У девочки с рыжими волосами вся шея в засосах. Может не поздно развернуться назад? — Соня-то где твоя? — спрашивает меня Серый, приоткрывая итак незапертую входную дверь. Проверяю личные сообщения. Пусто. Была в сети полчаса назад. В животе кольнуло, стало не по себе за подругу. — Скоро будет. — натянуто улыбаюсь лысому и мы заходим внутрь. В нос сразу ударяет едкий табачный запах. Квартира прокурена настолько, что перед глазами будто туман из дыма, у меня так однажды на кухне было, когда котлеты сгорели. Ещё внутри прохладно, видимо от того, что окна открыты нараспашку. Ну они хоть принимают меры, чтобы тут не задохнуться… Есть желание откашляться. Тот самый случай, когда идешь на балкон не покурить, а подышать свежим воздухом. Серый говорит, что надо разуться. Это точно обязательно делать в таких условиях? Как бабушка Берёзовского относится к таким притонам в своем доме? — Серёга! — говорит неизвестный мне парень, оказавшийся в коридоре с нами. Он, кстати, пришел с подъезда, а не с какой-то комнаты. — Я, бля, думал, уже не придешь. — Да я, вон, малую забирал. — сверкая зубами, говорит он своему знакомому. Это он про меня? Я? Малая? Господи, помоги. — Тоша. — представляется парень, протягивая мне свою, вальяжно расслабленную ладонь. Я тяну ему руку, и здороваюсь, надеясь, что лицо моё выглядит дружелюбно. В душе же меня сворачивает в клубок, и я мечтаю поскорее помыть руки, и найти кого-то знакомого. — Ты не парься ваще, щас эти долбаёбы уйдут, и норм туса будет, поспокойнее. — говорит мне Тоша. — Ты пива, водки, может ваще курнуть хочешь? Замечаю, что Серый глядит то на меня свысока, за счет своего роста, то на среднерослого Тошу. — Тоха, я ее отведу. — подмигивает Смольников дружелюбному парню. — Её там ждут. — А, ну раз вы, важные гости. — Тоша строит удивленную мину, и поднимает руки вверх, якобы сдаваясь. Улыбаюсь ему напоследок, на всякий случай, и иду за Серым, который спас меня от странных вопросов нового знакомого. Заходим в гостиную, прямо по коридору. Первое, что замечаю сразу, — это ярко-голубые шторы и цветастый ковер, закрывающий весь рыжий пол комнаты. Посудный сервиз в шкафу, что свойственно бабушкам. Маленький телевизор на таком же рыже-деревянном комоде. Там, кстати, «Уральских пельменей» показывают. Довольно длинный диван, вмещающий в себя много людей, некоторых для меня неизвестных. И стол, прямо посередине комнаты, заставленный бутылками с алкоголем и уже пустыми тарелками. Здесь менее дымно, чем в коридоре, потому что открыто окошко. Первое лицо, которое я замечаю сразу, это Морж. Он слушает рассказ другого парня, смирно сложа руки на груди. Худощавый растекся вниз по дивану, выставив свои ласты дальше всех. Всё та же неуместная в помещении шапка-бини, и те же быстро бегающие зеленые глаза. — Морж! — кличет его Серёжа. — В целости и сохранности. Говорит он про меня, будто про доставленное сокровище, и они жмут друг другу руки. Вася встаёт с дивана, точнее подскакивает, и с какой-то необъятной радостью обнимает меня. Оставляя руку с худыми пальцами на моей спине, он ищет глаза своего прежнего собеседника. — Это Фимочка. — говорит мне Вася. — Это Белка. — представляет меня парню. Думая, что это совсем беспалевно выглядит, Вася нагибается к моему уху и шепчет мне о том, что как раз Фимочка и есть хозяин квартиры, а точнее внук хозяйки этого места. Фима Берёзовский выглядит обычно. Он умело сливается с этой толпой почти одинаково выглядящих подростков, и кажется, совсем не хочет выделяться. Мне он решает не тянуть ладонь, а лишь поднять брови и моргнуть в знак знакомства. Точеные скулы на худом лице, маленький нос и расслабленные пьяные глаза, оценивают мой вид с ног до головы. В его левой руке бутылка «Три медведя», а в правой очки с тонкой оправой. Интересно, они ему принадлежат? — Ты, Саша, что пить будешь? — спрашивает меня Морж. — Блейзер, эсса, есть «Берёзка». Ха! «Берёзка» дома у Берёзовского, поняла? Прикол. Опять натянуто улыбаюсь и вспоминаю про Любимову, которая так и не написала мне ни строчки. Пока Морж отвлекается на чьи-то слова, проверяю в сети ли Могилёв. Бля, был пять минут назад и не ответил на моё сообщение. Как-то это все странно. Морж ведет меня к столу с алкоголем, который расположился в этой же комнате. Я слышу, как кто-то прощается, покидая квартиру. Может об этих долбаёбах говорил тот Тоша? Музыка орёт, и я снова поражаюсь терпеливости соседей. — Ты давай пока эссу пей. — говорит мне Вася, доставая из-под стола закрытую бутылку пива с ананасом. — Потом, если вашему высочеству захочется, перейдешь на покрепче. Парень в шапке постоянно улыбается, будто ждал меня сегодня больше всех, что крайне странно, ведь мы совсем не общаемся. Его костлявые пальчики смело хватают последний кусок сервелата с пластмассовой тарелки и закидывают его в рот. Я слышу довольно знакомый голос, и оборачиваясь назад, замечаю такое же знакомое мне лицо. Это Боря Смирнов. Что мой одношкольник делает на этой квартире? Точно, я совсем забыла, что они с Арсением тусуются на Кольцевой. Я прячу глаза, вспоминая его комментарии пару недель назад. Лучше бы он меня не заметил. За ним заходит какой-то громкий парень. Высокий, с небесно-голубыми глазами, и с разбитой губой. Красная олимпийка адидас расстегнута, под ней черная майка. Стараюсь не смотреть, чувствуя себя теперь абсолютно некомфортно. Смирнов ещё пару раз подкалывал меня, встречая в коридорах школы. Однажды он даже прицепился ко мне, когда я пошла в туалет во время биологии. Мы с ним случайно пересеклись в коридоре, а он выжидал меня у двери в женский туалет ещё минут десять. Кидал в мою сторону пошлятские комментарии и не давал проходу. Мне тогда Назар помог, оказавшийся там по воле события. — Да тухло тут, Платон, бля, погнали к Ольхе? — говорит мой одношкольник. — Я башляю, через ларёк пробежим. Слышал бы его отец, высокопоставленный мужчина в нашем городе, как его сыночка базарит. Уши бы завяли. — А Миланка-то где? — говорит голубоглазый парень. Платон, Платон… Пла-тон. Плутон, это планета такая, а Платон, это кажется очень мне знакомое имя, упоминающееся в чьих-то разговорах очень давно. Платон буйный, громкий… Одним словом долбаёб. Миланка, Миланка… Белка, не говори никому. Милана в розовой кофте, Милана лезет под футболку к Яковлеву, целуя его в губы. А я прячусь на кровати у Кольки в комнате… Да неужели? Получается, что и та противная девчонка здесь? Та, что еле слова выговаривает ,и та, которой Яша кеды разукрасил? Делаю глоток сладкой эссы и стараюсь отвлечься на других людей, чтобы не привлекать на себя внимание тех, кто стоит сзади меня. — А где здесь туалет? — обращаюсь я к рядом стоящему Моржу. Он показывает рукой на коридор, поворачивая ладонь направо. Опуская голову, я пробираюсь сквозь образовавшуюся толпу, которая слушает Борю и Платона, и наконец нахожу заветную дверь. Заходя внутрь, я сразу запираю её за собой, но только позже замечаю девушку, сидящую на полу возле унитаза. Глаза у неё прикрыты, а локоть опирается на стульчак. Это Тарасова, во всей красе. Мы смотрим друг на друга молча, будто и не зная, что сказать. Будто вообще здесь лучше разойтись без диалогов, но я не хочу покидать свое найденное укрытие, а она, вероятно не хочет им делиться. — Тебе плохо? — почему-то спрашиваю я, хотя мне совсем безразлично на пьяную девочку. Я делаю такой вывод из ее внешнего вида и откровенно ебанного запаха внутри туалета. Кажется мне и самой может стать плохо от аромата чьей-то блевоты. — Мы виделись, да? — тянет также медленно, как и всегда, Милана. — Тебя вроде Платон искал. — говорю ей, от волнения держась за край белой раковины. — Ага. — пьяно кивает она и с трудом поднимаясь с ног, оглядывает меня ещё раз. — Ты знаешь Платона? — Нет. — думаю, что ей этого ответа более, чем достаточно. Кивая мне ещё раз и качаясь от сильного опьянения, она ковыляет к двери и скоро пропадает в коридоре. Я смываю содержимое унитаза, не глядя внутрь. Наверняка Тарасова и год назад была настолько пьяна, что не помнит, как я застала её и Яшу за интимными деяниями. Присаживаюсь на пол, опираясь спиной на дверь, и начинаю писать Любимовой и Могилёву. Я начинаю ни на шутку волноваться за друзей, придумывая себе разные сюжеты и исходы событий. Вспоминаю мигающие фары Москвича во дворе этого дома, и вижу картинку, как их крадут, а после продают на органы. Или в подворотне они связались с гопотой, и у них украли телефоны, избив Могилёва… Стоп, Саша. Приди в себя. Нервный глоток пива. Иногда прислушиваясь к разговорам из гостиной, пытаюсь разобрать, уходят ли отсюда неприятные мне личности. Задумываюсь о том, на кой хер я вообще сюда приперлась. Для чего меня звал Морж, и куда пропал Серый. Моя бутылка пуста. Хочу пойти в гостиную за догоном. Выходя из туалета, мою дверь кто-то случайно пихает, почти не выпуская меня наружу. Но вскоре плечо пропадает и я протискиваюсь в коридор. Куча народу, все в осенних куртках, кто-то все так же в кофтах. Напяливают обувь и громко галдят о какой-то Ольхе. Тут же и Берёзовский, такой спокойный и безразличный, опирается плечом на стенку и провожает шумных гостей. Отпивает из горла водку. Толпа потихоньку выходит в подъезд, и на пороге я вижу испуганные лица моих друзей. Их стиснули в угол и все это время они ждали там, пока беспредельщики покинут помещение. — Где вы были так долго? — возмущаясь, но одновременно радуясь знакомым лицам, я иду к ним, и при встрече обнимаю обоих. Лицо Сони выражает какую-то несвойственную ей эмоцию, а Женя помогает снять ей куртку. Они рассказывают о том, что таксист изначально привез их совсем не на тот адрес, потом у Сони сел телефон и они долго не могли вызвать машину, потому что у Могилёва с собой была лишь наличка, с которой бы им не дали сдачу. В общем муть какая-то. Уже как освоившаяся, я провожаю их к столу с алкоголем. — Здесь Боря был. — шепчу Соньке на ухо, и хватаю с тарелки с нарезкой кусочек яблока. Кто-то пополнил запасы еды на столе. — Пиздец тут воняет. — говорит Женя. Я ненароком оборачиваюсь на вновь сидящего на диване Берёзовского. Ему абсолютно без разницы, что Могилёв позволяет себе такие грубые выражения про его дом. Людей стало гораздо меньше, но музыка продолжает громко играть. Целующаяся парочка из подъезда переехала на диван, видимо замерзли. Теперь они просто о чем-то болтают, пока девочка сидит на его коленках. Морж пропал куда-то, как и Серый. — Тебя кто вообще за хвост потянул сюда поехать? — усмехаясь по-доброму, спрашивает Соня. — Скучно было. — говорю ей, поджимая губы и взглядом намекая на то, что тема для обсуждения сейчас не подходящая. — Поняла. — понимающе кивает Любимова. — Я покурить. — говорит Могилёв, делая резкий глоток водки из стеклянной стопки. — Давно ты куришь? — хмурясь, спрашиваю я Женю. — Ты же пловец, спортсмен, нет? — Да похуй уже. — он улыбается, напрягая свои тонкие губы. Пропадая за дверью балкона, Сонька выдыхает и я ловлю её неоднозначный взгляд на уходящем парне. Она съедает конфету, припрятанную в кармане, и пьет блейзер. Вижу я по ней, что что-то здесь неладно. — Нормально всё? — не смотрю подруге в глаза, зная, что в такие ответственные моменты этим её можно лишь спугнуть. Пялюсь на этикетку эссы. — Его Яша подсадил. — делает глубокий вдох, говоря это. — Ну, на сиги, имею ввиду. Постоянно ему сижки суёт. Мы давно его имя не вспоминали. Я хоть и знаю, что Женя часто с ним до дома ходит после школы, но все ради приличия не упоминают его имя и фамилию в моем присутствии. А если Соня вспомнила его, значит точно здесь что-то не так. Это слишком отдаленная тема для нас. — Можем потом поболтать. — говорю Любимовой, слегка подглядывая за её реакцией. Она отчаянно пытается отодрать этикетку с пластмассовой бутылки. Нервничает. — Меня Женя поцеловал. По ощущениям, я слышу, как где-то отламывается кусок огромного айсберга. И скорее всего, эта льдина летит мне на макушку. Фраза Сони пробуждает меня даже из моего легкого опьянения, и уже не стараясь спугнуть подругу от шока, я поворачиваюсь к ней с округленными глазами. Она не смотрит на меня. Поджимает губы, и я пытаюсь понять, как она относится к этому всему. — А ты что? — ну не могу я скрыть своего удивления, поэтому мой вопрос звучит так, будто я задыхаюсь. Я уже давно шипперю этих ребят и сейчас моё сердце готово выпрыгнуть. Кажется, я не была так рада даже, когда мне Чудинов писал. Несмотря на все потом случившееся. — Ну я тоже. — справляется с клейкой бумажкой и, выжидая ещё пару секунд, поднимает на меня свои добрые и красивые глаза. Я вижу в них вопрос. Вижу в них тревогу и страх. Вижу, что, несмотря на всевозможные обсуждения всего самого запредельно запрещенного в этом мире, сейчас Соня стесняется и ждёт моих слов. Ждёт моей реакции на случившееся и волнуется, что она будет не такой, как ей бы хотелось. Любимова сама по себе смелее меня во всём. Она открытее, ярче, громче. Но сейчас она словно маленький ребенок, который ждёт поощрения. Я ей важна. Ей важно моё мнение. Она моя лучшая подруга. И про меня она считает точно так же. Я крепко обнимаю Любимову, чтобы ей стало легче и чтобы она наконец выдохнула. Если бы она знала, какой ураган сейчас бушует в моей груди от радости за то, что это все-таки свершилось. — Вы лесби, что ли? — спокойным и мелодичным голосом спрашивает Берёзовский. Мы отстраняемся друг от друга с Соней и, не сдерживаясь, начинаем ржать во весь голос. ~~~ На хату пришли и другие люди. Совсем мне незнакомые, но нагло занимающие диван и громко голосящие под играющие из колонки песни. Я и Соня, сидя в сторонке, обсуждаем произошедшее… Ну, то есть их с Женей поцелуй. — Ну про такси, кстати, не пиздёж. Нас реально не туда привезли, и мы стояли вообще в хуй пойми каком районе. Я уже даже маме думала звонить с испуга. Он такси начал вызывать, а я почему-то решила, что он опять не туда точку поставит, и, короче, телефон начала отбирать… Ну и дальше сама уже додумай. — немного смущаясь, почти шепотом рассказывает Любимова. — Ну договори, давай! — пихаю её в колено. — Ну и поцеловал он меня. — она краснеет. — Не знаю, как так, чет дрались… Саш, ну я вообще хз, что делать. — Любить друг друга. — на моем лице широчайшая улыбка. — Перестань. — она хмурится и опять стесняется, опуская взгляд к своим рукам со стаканом. Дверь балкона наконец открывается. Могилёв пропал минимум на пятнадцать минут. Лично я начала думать, что он стремается выйти к нам и вести диалог, как ни в чем не бывало. А что уж там Соня себе придумала в голове, я даже боюсь представить. Я вижу его счастливую, но пытающуюся это скрыть, морду. Он отворяет белую дверь с оконными вставками, и в комнату проникает свежий прохладный воздух, щекочущий наши ноги. За ним выходят ещё четыре человека. Потерявшийся Морж, исчезнувший Серый и, совсем для меня неожиданно, из ниоткуда взявшиеся… Яша с Надей. Мне мерещится? Эсса была палёной? Я нахожусь здесь уже больше часа и впервые вижу два лица, кажется, совсем мне не удивленные. Что они могут здесь делать, мне понятно, но что они делают вдвоем? Помнится мне, что мы все поссорились? И вроде Щербакова на Яковлева похлеще орала, чем на меня. Я даже не стесняюсь проводить их взглядом. Двое уходят в коридор, пряча глаза и нехотя обмениваться со мной приветствием. С Яковлевым все решилось ещё тогда, когда он поймал меня около своего подъезда. И в школе я его почти не видела, ведь он все время прячется в кабинетах. Соня говорит, что он постоянно занят уроками. Мол, и руку на занятиях тянет, и у доски на математике примеры решает, и домашку прямо на переменах может сразу делать. Как-то не сходятся в моей голове его хулиганский образ и душа отличника. Мы с ним максимум в коридорах пару раз пересеклись, но он очень торопился, да и я старалась не смотреть ему вслед. Вот для меня и было удивлением, что Морж меня сегодня куда-то позвал. Это же, как бы, его друг. И, наверное, в мужской дружбе, да вообще в любой, звать на тусовку девчонку, к которой другой питает ненавистные чувства, не принято. Я долго думала о своих словах. Прогоняла в голове перед сном наш с ним последний диалог, где я призналась ему в своей ненависти. Думала о том, зачем он за мной погнался. Мне всегда хотелось верить, что ему это тоже важно, несмотря ни на что. Раньше я уверяла себя в этом, но когда услышала то, как он легко меня отпустил, удостоверилась в обратном. Я звучала грубо, но честно. Я и правда начала питать к нему чувства злости и обиды. Я правда была ранена его словами насчет Смирнова и меня. И я так сильно плакала, когда шла домой после той встречи, что сама удивилась тому, как мне когда-то был важен Яша Яковлев. Я хотела быть его отражением. Быть как он. Такой же смелой и безголовой. Такой же холодной и одновременно открытой. И к чему меня это привело? А Щербакова перестала мне отвечать на сообщения. И с какой-то стороны я её понимаю, но не могу разобрать, почему лишней здесь осталась я. Почему я хотела как лучше, говоря подруге правду, а виноватой сделали меня. Она правда безразлична ко мне настолько, что и лица моего видеть не хочет? Я вжимаюсь, напрягая плечи и делая невкусный глоток уже из второй бутылки пива. Хоть я и слегка пьяна, чувства, появившиеся от того, что я увидела этот дуэт, ощущаются очень ярко и четко. Хочется убежать отсюда. Взять Соню за руку и пропасть. — Чё кислые такие? — спрашивает Женя, приближаясь к нам и садясь рядом с нами на пол. — Дашь глотнуть? — спрашивает он Соню. — Ты же уже водку пил. — говорит ему Любимова, отпивая блейзер из стакана. Я понимаю, что надо оставить их наедине. Вижу, как Могилёв пытается найти контакт с Сонькой, при этом пытаясь не вытеснить меня. Пожалуй, я ему помогу. Ссылаюсь на то, что мне душно и дымно. Выхожу на пустующий балкон. Пяткам в носках становится холодно. Я не курю сигареты, но сейчас так хочется этого горького табачного вкуса на языке. Хочется, чтобы закололо в горле и в нос ударил резкий дымок. Я ставлю локти на подоконник и гляжу в окно. Ночной тихий двор, в котором ,скорее всего, лежат закладки. Москвич уехал. Шумная компания Платона не ошивается на этом квадрате. Бомжи сегодня не буянят на улице. Если не задумываться, то можно даже не понять, что ты на Кольцевой. Я выпила уже две бутылки пива и, честно говоря перед уходом на балкон, осилила стопку «Берёзки». Так, чисто для спокойствия. Мои русые волосы развеваются от легкого ветерка, и падают мне на спину. Я беру себя ладонью за противоположное ей плечо, и представляю, что на деле это кто-то взял меня за него. Так нежно и аккуратно, так, будто он ждал меня на этом балконе. Но я стою одна и, выдыхая в окно, создаю облака пара от осенней прохлады. Приятный запах после дождя щекочет мой нос. Я смотрю в самодельную из тарелочки пепельницу и обращаю внимание на сигарету, которая наполовину не докурена. Она всё ещё тлеет. Согнутая, слегка помятая. Рядом лежит неоново-зелёная зажигалка, манящая и выделяющаяся на фоне всего этого серого района. Я оборачиваюсь назад, удостоверяясь, что никто не видит и не глядит на меня через оконное стекло балконной двери. И совершаю шалость, на которую раньше бы не решилась. Поджигая недокуренную сигарету, я решаю, что могу себе позволить эту гадость после такой странной, оставившей на моих ребрах прозрачный след, встречи. Делая затяжку, я даже задумываюсь, а не начать ли мне курить? Почему я не могу, как другие, подсесть на это зло, и тратить карманные деньги на пачку дешевых сижек. Я же даже знаю, где их несовершеннолетним продают. Считай, план уже есть. Скрип балконной двери заставляет меня обернуться, и спрятать сигу около груди. Я боялась увидеть Надю или Яшу. Не хотела, чтобы после всего молчания они застали меня в таком амплуа. К счастью, это был Морж. Хотя не знаю, точно ли к счастью… С чего я вообще взяла… — Ну здрасьте. — удивленное лицо Васи оценивает то, как я держу табачную соломинку. — Приехали. Он наигранно закатывает глаза, явно не радуясь моему проказничеству. Парень облокачивается на подоконник рядом со мной, и зеленые глаза наблюдают за тем, как я нагло делаю затяжку. Сижка разгорается маленьким ярким огоньком. — Это, кстати, Яша оставил. — говорит мне Грозный. — Он докурить её, вроде, хотел. Я поперхиваюсь. Как неловко. В глазах даже на секунду плывет. Хочу положить сигарету обратно в тарелку, но костлявые пальцы Васи, прикасаясь к моей руке, меня останавливают. Какая у него холодная кожа. Будто меня мертвяк потрогал. — Да забей уже. — он посмеивается. — Он, наверняка, уже забыл. Да ну. Яковлев всё помнит. Я представляю, как он курил эту сижку не так давно. Наверное также опирался на эту полочку, или сидел вон там, в поёбанном жизнью кресле, в развалочку. На балконе также есть маленькая табуретка. И две пары тапочек, которые я не заметила. Одни из них мне предлагает Морж, а я радуюсь, ведь мои стопы давно замёрзли. Он предлагает мне сесть на клетчатое кресло, а сам присаживается на табуретку. О чем мы можем с ним говорить? Мы максимум пускали лягушек в Крошкино. — Тебе, если сижка нужна, ты говори. — Вася демонстрирует коробочку «Чапмэна». — Да я так, раз в месяц. — немного смущаясь своему так называемому позерству, говорю я. — Просто как-то… Захотелось. И всё. Беспричинно. Разглядываю стенку возле кресла. Тут пара тегов, нарисованных чёрным маркером. «Берёза», «Манчкин». «Бабушка Фимочки спасибо вам». «Я люблю Сашу». Боже. Кому это адресовано? — Это Валерка писала давно. — Вася поймал меня за чтением фразочек на стенке. Отлично. Теперь я знаю, что это посвящено Яковлеву. — Это, правда, Дунаевой она писала. Саша Дунаева раньше с ними в классе была, а потом в Питер съебала с семьей. Нихуя себе взлёт, да? Из Крошкино в Питер, во даёт. — он посмеивается, и глотает из стакана прозрачный напиток. Водку, наверное. — Правда говорят, она сторчалась. Морж будто читает мои мысли, отвечая на все вопросы сразу, как я о них подумаю. — Жаль её. — отвечаю я, лишь бы не молчать. На самом деле мне её не жаль. Во первых, я вообще не знаю, кто это. Во вторых, я убеждена, что если ты сторчался, то процентов на девяносто это точно твоя вина. — Че не пьёшь даже? — спрашивает Васька. — Принести тебе чего? У меня вода, я пока отхожу, а то переборщил с берёзонькой. И вот опять он будто лезет в мои мысли. — Я только что пила. — мягко улыбаясь ему в ответ, я пытаюсь не подать виду, что прислушиваюсь к каждому шагу и слову в гостиной, боясь встретиться лицом к лицу с дуэтом. — Ясно, ясно… — Морж словно теряет нить разговора и не знает, что сказать. — А Серый где? — спрашиваю уже я, видя, что тот запарился. — Он по делам каким-то свалил. Ну, может, и вернётся ещё. А вы то че, не пиздели, пока ехали сюда? Странный вопрос, ведь о чем нам со Смольниковым вообще можно поговорить? Конечно, он спросил у меня, как дела, и в принципе внешне мне показалось, что он даже рад меня видеть, но я всегда Серёжу воспринимала как старшего брата, который просто где-то существует, пусть мы и не общались для этого так близко. — Вроде нет. — я докуриваю последние тяжки Яшиной сигареты. — Мгм. — мычит парень. — А Соня-то твоя с Женей мутит? — Не знаю. — не понимаю, могу ли рассуждать на эту тему так открыто. — Как не знаешь-то? — он смеётся. — Твоя лпшка же. Морж лопоухий такой слегка. Но мне не хочется его обижать после рассказа Серого про его зубы. — Не знаю и всё. — усмехаюсь ему в ответ. Он вроде ничего такого не говорит, но сам по себе какой-то несуразный мальчишка, дворовой парень в шапке-бини, который своими искрящимися глазками и улыбкой с неровными зубами берет своей простотой и лёгкостью. — А вы с Яшей-то мутили или чё? — бьёт мне в лоб этим вопросом, и мои смешки пропадают. — Рыпаетесь так друг друга, да и ссоритесь всё. — Господи, упаси. — отворачиваюсь удивлённо. — Так это да или нет? — непонимающе спрашивает Вася. — Я-то откуда знаю, он вообще о делах таких молчит всегда. Важный типо, закрытая книжка. Хуй прочтёшь. — Не мутили. — говорю ему, не тая. — Да и не дружили. Не знаю я… — от какой-то внезапно навеявшей тоски, опускаю голову и смотрю на бычок, оставшийся от его сигареты. — А че ты так расстроилась то? — он задевает мое плечо холодными пальцами, и я чувствую этот мороз даже сквозь кофту. — Просто я не думала, что он тут будет. — пересекаюсь взглядами с Грозным. — Тип, сначала, конечно, побаивалась, а потом уже успокоилась. Так долго на балконе он сидел. Да кто знать мог? — усмехаюсь с глупости ситуации. — Вообще пох, просто неожиданно. — Я понял тебя. — он тянется за жигой, не вставая с табурета. — Да они с Надюхой тут пиздели чёт. — сжимая губами сигарету шоколадного «чапмэна» и хмурясь от стараний, он поджигает её. — Грустненькая она последнее время. Есть некая привычка у Васи коверкать слова. «Субботка», «грустненькая». Так странно слышать все эти уменьшительно-ласкательные формы слов вперемешку с матом. — От чего? — не скрывая интереса, спрашиваю я, хоть может это и нагло. — А-а, бля, я забыл, что вы тож всё. — шипя сигой, цокает Вася. — Заебали вы все, срётесь, будто делать больше нечего. — А я-то что? — пожимаю плечами. — Это ваша компания, я так, знакомая. Почему-то с Моржом мне так спокойно говорится. Именно рядом с ним, несмотря на недавний страх и непонимание его интереса в мою сторону, я чувствую себя легко. Может, это за счет его открытой манеры представления себя, может от его коверкания слов… А может, он просто неплохой человек, не строящий из себя невесть что. — Да ну, Белкина, тебя тут многие любят. Ну, нормально относятся, точно. Но когда он зовёт меня по фамилии, меня слегка передергивает. Я забываю о том, что ко мне так могут обращаться. — Да кто ж? — Ну я, ну Серый. Кирюху знаешь? В адике такой всегда. Ну он, слышал, норм к тебе относится. Коля этот мелкий Надин, точно к тебе вопросов не имеет. Даже Берёзовский ниче не сказал. А он такой, с придурью парень. Если б ты ему не понравилась, он бы и не пустил. — По-моему ему вообще на все похер. — мне становится забавно, вспоминая парня, наблюдающего за своей же тусовкой чисто со стороны. — Да Фимочке сегодня зуб мудрости удалили, он в ахуе до сих пор. — начинает заливаться смехом Вася. — Пиздец, я-то думал, что я сказал! А он, видать, выпил водки, раны залечивая, и вперемешку с анестезией ахуел. Мне тоже становится смешно и я сдаюсь его смешкам. Кто бы знал, что Морж такой простой мальчишка. В моих руках до сих пор сигарета Яковлева, и пусть сейчас нам забавно, но как только я нащупываю остатки пепла на ладони, в душе как-то скверно становится и зябко. Он где-то здесь в квартире. Может, пьет водку, а может, на деле он уже ушел, ни с кем не попрощавшись. Может, они с Надей перемывают мне кости и злятся, что я посмела прийти сюда, в их место обитания. И почему меня морозит от того, что он здесь, хотя учебные дни я почти не думала о том, что парень где-то рядом? Да, конечно, когда на уроке я выходила в туалет, я думала о том, что могу встретить его в пустом коридоре и обменяться неловким приветствием, или вовсе гордо промолчать, но это же совсем не то, да? Естественно, я плакала, когда неслась домой после нашего с ним разговора, от обиды на то, как ему фиолетово на наше с ним приятельство. Разумеется он задел меня своим безразличием, ещё вдобавок украв мои наушники, и уколов своими грязными словечками. Чего стóит Яковлев после всего сделанного? Все-таки я его ненавижу? — Мне вообще однажды зуб выбили. — говорит Морж, вытаскивая меня из омута моих мыслей. — Кстати, это и был Берёзовский, во, мудак! Скрипит дверь балкона. Сердце замирает, а рука с сигой автоматически сжимается в кулак. Вася оборачивается, а я смотрю испуганными глазами на Яшу, который заходит на балкон. Он не смотрит на нас, лишь идет целенаправленно к подоконнику с самодельной пепельницей. — Блять, ну кто сигу спиздил? — говорит, обращаясь не к кому-то, а чисто негодуя. Морж видит мой напряженный взгляд и тянет свою ладонь, намекая на то, что я должна отдать ему сигарету. К счастью, мы понимаем друг друга без слов. — Сори, чувак. — говорит ему Грозный, демонстрируя скуренный бычок. — Могу тебе одолжить свою. — Ты с каких пор сиги из пепельниц докуриваешь? — посмеиваясь, спрашивает его друг. — Та чё добру пропадать. — Вася смотрит на то, как я зажалась в кресло, напрягнув спину и плечи. Я мечтаю, чтобы он ушел. Забил на свой окурок и свалил туда, где был до этого. Я испытываю смешанные чувства, когда он здесь, говорит своим игривым голоском с Васей и то и дело иногда поглядывает на меня. А почему бы тебе не уйти, Белкина? Почему это он должен уходить, хотя находится в квартире своего друга? С чего бы тебе его прогонять, если ты тут на условиях гостя Моржа, а даже не хозяина? Да и вообще, почему ты терпишь и не можешь двинуться? Сбежать. Ты и тогда не смогла уйти от Чудинова. Может ты просто не хочешь сбегать? Показывать свою слабость. Он подходит к нам, я вижу это боковым зрением, уставившись в телефон и уже пятый раз листая переписку с Соней туда-сюда. Делаю вид, что чем-то очень занята. Пытаюсь притвориться, что мне по-барабану на присутствие карих глаз, пытающихся разобраться в происходящем. Может, он тоже думает, что мне пора бы уйти и что я обнаглела в край общаться с его близким другом. — Васёк. — Яша кладет руку на плечо друга, сидящего на табурете. — Сгоняй за водкой, по-братски. Уверена, что он улыбается, хвастаясь своим кошачьим оскалом. — Я тебе, чё, официант? — возмущается Грозный. Не смотрю на парней. Господи, Вася, сиди на месте. Почему Яша просто не может свалить? Пора мне уходить. Они молчат и, будто обмениваясь ментально какими-то фразами, общаются на свои темы. Морж встаёт с табурета. Блять. Я чувствую, что Вася неоднозначно оборачивается на меня и Яковлева, удаляясь с балкона. Вот бы он взял бутылку водки за минуту и вернулся назад, как можно быстрее. Я всё так же пялюсь в телефон. Яковлев садится на табуретку, боком ко мне. Беря пачку Васиного «чапмэна» и зажигалку с подоконника, он, приоткрывая окошко чуть больше мизинцем, поджигает сигу. Я мельком смотрю на него, пока тот не видит, и сразу возвращаю глаза к диалогу, уже выученному наизусть. Кстати, где Соня и Женя и почему они меня не спасают? Почему ты, Белка, сама не можешь себя спасти и просто уйти? Почему у тебя ощущение, что если ты посмеешь, то он обязательно тебя остановит, схватив за руку? Или ты не делаешь этого, потому что боишься, что такого не случится? — Пф-фу… — издает звук Яковлев, затягиваясь сладкой сигаретой. Наверное, это не в его стиле и вкусе. Парень оброс. Волнистые темные волосы взъерошены в разные стороны, будто он пару минут назад в шутку дрался с кем-то из своих друзей. Чёрные ресницы, окаймляющие его глаза, хлопают, иногда попадая в бит песни, играющей из гостиной комнаты. Он смотрит наверх, и в этой темноте, повисшей над пятиэтажкой на Кольцевой, я с трудом могу разглядеть такой знакомый цвет его глаз. — Чего не уходишь? — говорит он, смотря наверх, рассматривая, кажется, потолок балкона. От тембра его юношеского, но уже не детского голоса, я начинаю чувствовать каждый свой позвонок. Слышу, как он выдувает дым изо рта и делает быстрый вдох носом. Может, пытается сделать «фонтанчик» из дыма. Но я не смотрю на него, зная, что могу не совладать с эмоциями. — Почему я должна уходить? — отвечаю ему, откачиваясь назад на спинку кресла и все также сверля взглядом экран телефона, будто показывая, что мне совсем пофиг на его присутствие. — Ты же ненавидишь меня. — он обращает свой взгляд на ночное небо, находящееся за пределами оконной рамы. — Мне кажется, что когда кого-то ненавидишь, то вообще стараешься с ним не пересекаться. Я не пойму, он пришел надо мной поиздеваться? Сделать наши отношения ещё более напряжными? Зачем ты, Яша Яковлев, продолжаешь вести себя как полный придурок, возомнивший о себе нереальные вещи, которые не укладываются даже в моей, постоянно думающей, голове? — Я сюда первая пришла. — смею отвечать ему нагло после всего, что между нами произошло. Честно, я удивлена тому, как смело ему перечу. Несмотря на эту внешнюю уверенность, сердце бьется быстрее обычного. — Щас докурю и уйду. — словно успокаивает меня Яковлев, обещая исчезнуть из моего поля зрения. Игнорирую его. Пишу Соне о том, что нахожусь в западне. У него что, нет с собой телефона? Обычно он всегда в него пялится, по крайней мере в неудобных для него ситуациях. Может, я у него этому научилась? Опираясь запястьем на полочку, он смахивает пепел сигареты в тарелочку, постукивая по ней указательным пальцем. — О чём с Васей болтали? — интересуется Яковлев, впервые смотря на меня, не скрывая этого. Я теряюсь. Если вспомнить наши обсуждения с Моржом, то большая их часть кружилась вокруг спрашивающего. Он будто знает, что это так. — Да ни о чём. — случайно я поднимаю глаза и вижу, что он смотрит на меня. Боже, так неловко, что аж до тошноты и мурашек. Головокружение и ладошки, кажется, вспотели. — Ну вот! — слышу я и благодарю вселенную за то, что вернулся Грозный. — Стопочки, водочка. Лопоухий проходит к нам и ставит заказ на подоконник. Он хлопает Яшу пару раз по плечу, как бы перенося свой вес на его спину, и начинает разливать алкоголь по рюмкам. Заканчивая, он тянет одну мне, вторую Яше, а третью забирает себе. И за что мы будем пить? За что можно вообще выпить в такой компании? — За здоровье! — Вася опять читает мои мысли. Втроем мы опустошаем стопки, и я морщусь от ужасного вкуса сорокаградусного напитка. Васёк даже запивон не принёс. Все взбодряются, и Морж даже припрыгивает от удара напитка в голову. Повисает какое-то неприятное молчание. Любимова меня не читает. Яша опустил голову к руке с сигой, и, не куря, просто наблюдает за тем, как она тлеет. Васёк вообще не понимает, че происходит. Пора мне валить. Соню найти… С Женей поболтать… Будто мы с ним в школе совсем не болтаем… Я встаю с клетчатого кресла, решая не оповещать парней о своём уходе, думая, что они и без того догадаются об этом. Перед тем как Вася готов протянуть свой вопрос о том, куда я, к моей руке внезапно прикасается Яковлев, но тут же отстраняется. Но он успел привлечь моё, хоть и немного пьяное, внимание… — Погоди. — выдаёт Яша, и слегка смущаясь, усмехается в сторону. — Ага. — соглашаясь с самим собой, может, каким-то своим вопросом в голове, или читая мысли Яковлева, Морж кивает и понимающе уходит к выходу с балкона. — Но я скоро вернусь. — говорит тот напоследок. Я в замешательстве, отстраняю руку ближе к себе и смотрю на темноволосого напряженным взглядом. — Саш, присядь, пожалуйста. — говорит тот спокойно, даже не запинаясь. Мне послышалось? Он сказал «пожалуйста»? Он назвал меня по имени? Почему он прячет глаза? Яша, я хочу видеть твои темные глаза, чтобы считать каждый посыл и каждую эмоцию происходящего. Я не могу сопротивляться. Зачем-то сажусь обратно. Зачем, если я питаю к нему такую ненависть? — Что? — чуть мотая головой, недовольно спрашиваю я, торопя его и желая поскорее взглянуть ему в лицо. — Да щас. — говорит он, все так же отвернувшись. — Яш, меня Соня ждёт. — Да ну, она с Женей там прикалывается. — Прикалывается? — В обнимку сидят уже давно. — Реально? — Ну да. — наконец смотрит на меня. За пару секунд я и забыла, что мы в херовых отношениях. У меня есть мгновение, чтобы зацепиться хоть за что-то, что прояснит для меня ситуацию в его глазах. Они темно-карие. Теперь я вижу, хоть и при тусклом свете луны. И вижу я в них то, что он хочет что-то сказать. Вижу… Сожаление? — Ты извини меня. — выдаёт Яковлев, и делает глубокий вдох, натягивая какую-то взволнованную улыбку. — Я ебан, да. Что происходит? — Да бля, не молчи, Белкина. — опирается локтями на свои колени. А я не могу не молчать. Потому что я в ступоре. С чего бы ему передо мной извиняться? Это просто для галочки или, может, для очередной цели? — Тебе жаль? — спрашиваю я, настороженно. — Бля, да. — говорит он и снова прячет глаза. — Да я не хотел, честно, тебя обидеть. Я не ебу, Белка, че на меня нашло. Сказанул хуйню, признаю. — Ты про что конкретно? — Да бля, не заставляй повторять. — тревожно усмехается, нервничая, как виноватый мальчишка. А он им и является. — Ты походу реально обиделась. Да ясен хуй, все бы обиделись. Он так волнуется, что, не беря в расчет его красивое начало с «пожалуйста», сейчас из его рта летят одни маты. Искренние маты. — Походу? — Обиделась, да. Я обидел. Я не думал, что тебя это так задеть может. — он опять ищет мой испуганный взгляд. — Ну думал, но это просто шутка была, реально. Да я б никогда специально такого не сказанул, Саш. Ты понимаешь, Саш? Я не верю, что вижу в почти черных глазах реальное сожаление и чувство вины. Я не верю, что он может так искренне извиняться. Все прежние разы я думала, что он делает это ради, не знаю… ради своего успокоения. А теперь мне кажется, что его могут волновать и чьи-то чувства. Например, мои. И я молчу, ведь не знаю, как закончить этот диалог. Сказать, что простила? Тяжело набраться сил. А простила ли? Его щенячий взгляд, о котором он и сам явно не догадывается, разглядывает моё лицо. Такой грубый и дерзкий парень, но сейчас честный и искренний, начинает меня бесить тем, что пошел на такой шаг. Он мог просто забить на эту ситуацию и всё бы завершилось логически. Но нет. — Это я твою сигарету докурила. — говорю ему, вместо прощения. Мне кажется, что так легче. Признаться в чем-то своем, не настолько же гадком, но поддержать этот диалог честности. Его глаза загораются. Губы кривятся в улыбке, а густые брови вскакивают от приятной для него, как мне кажется, неожиданности. — Ты за две недели закурить успела? — ухмыляясь, спрашивает Яша. И я вижу, что от моих слов ему становится легче. Вижу, что он выдыхает. Замечаю, что парень наконец начинает пьянеть, ведь до того, как мне кажется, ему этого не давал сделать страх перед извинением. Мне до сих пор думается, что все это сон и что Яковлев бы никогда не переступил через себя настолько, что повел бы себя так. Почему я продолжаю доверять, забыв о том, что все это может быть для чего-то? Может, он хороший актер, ищущий себе какую-то выгоду? — Только сегодня. — отвечаю, но до сих пор остаюсь настороженной. — Я в ахуе, что, общаясь с нами, ты всё ещё такая. — он будто восторгается, чуть посмеиваясь. — Какая? — Не знаю. — он затягивается остатками сижки. — Некурящая. — улыбается. Остроумностью тут и не пахнет. Хотя, возможно, наоборот. — Вы помирились с Надей? — решаюсь узнать я, пока на то есть возможность. — Надеюсь. — отвечает Яша и поднимается с табурета. Он оставляет коричневый бычок в пепельнице и, высовывая нос на улицу, делает вдох. — Она уехала уже. Расстраиваюсь от его слов. Я уже подумала, что на гребне таких разговоров мы и с ней найдем какой-то компромисс. Сколько вообще времени? Как я, кстати, собиралась возвращаться домой? Он предлагает вернуться внутрь. Я все равно отношусь к нему с осторожностью, несмотря на всё. Это не значит, что я отказываюсь от своих слов о ненависти. Просто, может, теперь это больше похоже на разность характеров? Мы же с ним просто не сходимся. Заходя внутрь, я чувствую, как Яковлев подпихивает меня указательным пальцем в спину, и делаю вид что не замечаю этого странного жеста. Первое, на что обращаю внимание — это Могилёв и Соня, сидящие на диване, видимо, отвоёванном у других ребят. Любимова положила голову на плечо к Женьке. Как скоро будет свадьба? Внутри смешанные чувства от случившегося разговора и лёгкий ступор от того, что я не знаю, как теперь себя вести. Яковлев садится на свободный край дивана около Берёзовского и забирает у него бутылку водки, сразу делая смелый глоток. Господи, как их не тошнит от таких объемов крепкого? Я слышу, что в коридоре опять происходит какой-то сумбур. Решая не трогать голубков и своего прежнего собеседника, я двигаюсь к источникам громких звуков. — Ольха стерва, сука! — восклицает уже почти знакомый голос. — Мы, считай, даже со своей алкашкой, а она, блять, нос воротит! Сучка! В коридоре я вижу Платона, Милану, все так же качающуюся из стороны в сторону, и Бориса. На полу около туалета сидит тот парень, которого я встретила, когда заходила в квартиру. Он курит самокрутку и молча наблюдает за орущими подростками. Кажется, его зовут Тоша, и приглядевшись сейчас повнимательнее, мне думается, что он старше нас. Я бы дала ему лет двадцать. Джинсы с принтом милитари, татуировка на все предплечье и темная бородка. Как он тут вообще оказался? — Санечка? — меня окликает Боря Смирнов, и я резко краснею, забыв, что не так давно прятала от него свое лицо. — А ты тут чё забыла? — Кто это? — дрыгая сигаретой, смыкая её в зубах, по-гопотски спрашивает его дружок, Платон. — Знакомая. — отвечает ему Смирнов. — Ты, Саня, с каких пор по хатам шляешься-то? Ты ж вроде приличная такая, скромненькая. Борис волнительно ухахатывается, иногда глядя на реакцию своего друга в красной олимпийке. — Ты сказал, что Ольха пустит, вообще-то, — этому Платону на меня вообще по-барабану. — Схуя мы шагали два километра и все мимо? Будешь должен, Кирпич. Платон пихает моего одношкольника кулаком в грудь и, хватая Тарасову за её маленькую ладонь, покидает коридор, проходя в гостиную комнату. Даже меня слегка задел твердым плечом. Видимо, здесь Смирнов не такой крутой, как в школе. Я бы даже сказала, что он похож на шестёрку этого Платона. Несмотря на повисшую в коридоре неловкость и странные тихие смешки, исходящие от Тоши, Смирнов не теряет своей смелости и пафосности и ни на секунду не меняется в лице. После слов его приятеля я успела подумать, что вот-вот увижу скулящий взгляд мальчишки, но он оказался, куда крепче, чем я думала. Борис проходит мимо меня, так же толкая меня плечом, но уже явно намеренно. ~~~ В четыре утра мы покидаем квартиру Берёзовского. Я, Соня, Могилёв, Морж и Яша выходим из подъезда, и по лицу ударяет холодный ветер. Вот-вот настанут морозы, и ветровка сменится пуховиком. Я ёжусь от прохлады и гляжу на время на экране моего мобильного. В нашем небольшом кругу знакомых явная неловкость и непонимание, куда двигаться дальше. Куда вообще делся Серый? Водка давно выветрилась. Из сигарет остался лишь Васин «чапмэн». Соня и Женя слишком заняты разговорами друг с другом, а я размышляю о том, что мне делать и как незаметно попасть домой. Интересно, проснулась ли мама и обнаружила ли гору подушек под моим одеялом? — Вызывай тачку. — говорит Яша, обращаясь к своему другу, Васе. — Я тебе полову кину. — Нахуй… — видимо, водка выветрилась не у всех. Грозный довольно пьян. — Я на электру… Если присмотреться, то можно заметить, как глаза Моржа закатываются и он почти засыпает на ходу. А до первой электрички ещё целых полтора часа… — Да ты даже до вокзала не дойдешь, Васёк. — посмеивается над Моржом Яковлев. Они останавливаются. Худой Вася впивается пьяным взглядом в развеселенное лицо своего друга. Он поправляет свою шапку, и его чуть уносит в сторону, будто его кто-то толкнул. Яша ловит друга за плечи. — Так ты со мной… Ик! — Грозный начинает икать. — На вокзал пойдешь… Дурак. — Мне-то туда зачем? — усмехаясь, Яковлев прячет пальцы рук в карманах джинс и на смешке подается корпусом вперед. — Точняк… — явно расстраивается Вася, громко цокая языком. — Ты ж теперь городской, типа. Мы все стоим на месте, ожидая развязку их диалога. Ветер обдувает плечи, и порой приходится обнимать себя руками, чуть растирая их для тепла. — Лан, — итожит Морж. — С тебя полова. Он выдыхает и, залазя в телефон, начинает вызывать такси. Параллельно голосит от цен на поездку, качается в стороны и, пошмыгивая носом, икает. Они щебечут о чем-то своем с Яковлевым, а я отвлекаюсь на Соню и Женю, стоящих в стороне. Могилёв дал моей подружке свою куртку. Хочу попроситься к Соне домой, хотя бы до шести утра. Думаю о том, что лучше доберусь до дома утром и, в случае чего, скажу маме, что собралась до магазина, если встречу её на пороге, как в прошлый раз. По моим расчетам, это идеальный план. Я объясняю Любимовой схему задуманного, и, недолго думая, она соглашается. По-моему, у неё и не было выбора. — Женя с нами пойдет. — говорит Соня, и я старательно сдерживаюсь от того, чтобы посмотреть на довольную харю Могилёва. Сейчас я опасаюсь делать любые телодвижения в их сторону, боясь спугнуть их зарождающиеся, наверное, отношения. — С вами можно? — влезает в диалог Яша. Я смотрю на то, как он обнадёженно, но в то же время почти безразлично смотрит на Любимову. Он крутит в пальцах правой руки ту самую зеленую зажигалку, которая либо принадлежит ему, либо он её украл. Я ловлю озадаченный взгляд Любимовой, которая почему-то пялится на меня. Будто я должна ответить на этот вопрос. Переглядываясь с подругой, я пытаюсь незаметно дернуть бровями, чтобы дать понять, что все окей, но в то же время идея — сомнительная. — Я Белкину потом провожу. — говорит Яша, делая шаг ко мне и пытаясь поймать мой взгляд. Хитрые карие глаза, уже почти отрезвевшие до конца, чаруют своей наглостью. Зачем ему сидеть у Любимовой дома? Он с ней, вроде, даже не всегда здоровается в школе. — Ты бы её имя запомнил. — немного недовольно, в своей взбешенной манере, говорит ему Соня, и разворачиваясь к Могилёву, велит ему вызвать такси. ~~~ Всю дорогу я гляжу в окно, пытаясь рассмотреть хоть что-то в этих знакомых улочках, накрытых ночным небом. Оранжевые фонари, подсвечивающие улицы, навевают воспоминания о том, как мы с Сонькой сбегали к её другу из Дай Винчика, останавливались на Энгельса и рассматривали мотыльков под этим свечением. Ещё этот рыже-жёлтый свет напоминает мне то, как мы с родителями возвращались с дачи друзей давним летом. Всё было так беззаботно и приятно. От мамы слегка пахло вином. Я засыпала, качаясь на задних сидениях. В тот день Тётя Юля делала манты. А я весь день гуляла по посёлку с её дочерью. Родители ворковали пьяным языком, а я, пытаясь не закрывать глаза, наблюдала за фонарями на трассе и считала их. Дорога была пустой. Когда машина тормозит, я смотрю на затылок парня, сидящего на переднем сиденье передо мной. Он убирает наушник из уха и, кажется, выключает музыку на телефоне. Соня очень хочет спать. Подходя к окну Сониной комнаты, она подносит указательный палец к губам и напоминает нам о том, что вести себя нужно очень тихо. Особенно мальчишкам. Могилёв дотягивается рукой до носка, засунутого между рамой окна, чтобы то не распахивалось на улицу и в то же время оставалось открытым. Первой лезет Любимова, чтобы проверить обстановку. Женя поддерживает девчонку за талию, а та лезет в окно. На самом деле ей не нужна помощь, ведь мы с ней проделывали это не единожды. Перебрасывая ногу с грязным кроссовком внутрь комнаты, она тихо приземляется на пол и, сразу стягивая обувь, показывает нам жест тишины ещё раз. На секунду Соня пропадает из виду, видимо, прикрывая дверь комнаты и проверяя квартиру на проснувшуюся маму. И вновь мы видим её красивое личико. Следующей лезу я. Чуть подпрыгивая, я подтягиваюсь на локтях к подоконнику и, упираясь животом в край окна, тянусь телом внутрь. Могилёв хватает меня за икру, помогая перекинуть вес на другую сторону. Теперь я в тепле. Снимаю кеды и ветровку, аккуратно складывая её на стул с колесиками. Скоро в комнате оказываются и два парня. Глаза Яши наигранно удивлены. Он жуёт жвачку и заинтересованно разглядывает комнату Любимовой. Нашагивая круг по комнате, он останавливается около стола моей подруги и, хмурясь рассматривает клетчатые листочки, лежащие на учебниках. — Ты чё, разобралась в этой херне? — он секундно смотрит на Соню, которая расправляет кровать. Он про задачи по химии. Ну конечно, Соня разобралась, она же ХимБио. — Мы с Сашей тут ляжем, а вы на полу можете посидеть… Ну, или вон стул есть. — она подходит к сидению. — Только вещи уберу… — кучку вещей она кладет на край своей кровати. — Я не буду спать, Сонь. — говорю ей и ловлю как-то резко взволновавшийся взгляд. — Я через часа полтора пойду. — Ага… — Любимова секундно смотрит на Женю, который чешет затылок и, якобы заинтересованно, рассматривает фотографии на стенке. — Ну я к стенке прилягу. Ты можешь, хз… На край присесть. Или прилечь. Но надо уйти в 8 утра точно. Я отворачиваюсь. Мне стеснительно, неловко, и даже немного душно в этой комнате, в которой собрались четыре человека, которые никогда не должны были оказаться в такой компании в этих четырех стенах. Подхожу к столу, даже не думая о том, что окажусь рядом с Яшей. Всё, лишь бы скрыться от неудобных диалогов голубков. Обращаю внимание на те же листочки на учебниках и хватаю один из них в руку. Вижу какие-то примеры, какие-то соединения… Для меня всё это — муть. Обычный набор букв и цифр… Замечаю, что за мной с улыбкой наблюдает Яша. В комнате темно, почти как ночью, но единственный ночник, который включила Соня, подсвечивает наши лица. Это небольшой пингвинчик, которого вставляешь в розетку, и он загорается. При этом свете создается ощущение, что глаза Яши чёрные. Есть в них что-то демоническое… Шучу. — Ты на стул или на пол? — спрашивает Яковлев, точно улыбаясь от моего глупого взгляда, встретившегося с химическими примерами. — На пол. — отвечаю, складывая листок обратно. — Тогда я тоже. — Яковлев говорит шёпотом. — А то как-то тупо, если я буду на стуле. — Почему тупо? — Ты девчонка. — он говорит эту фразу, снимая куртку и вешая ее на спинку стула. Девчонка. Прозвучало так, будто я всегда хожу в цветастых юбочках, ловлю бабочек в сачок, и пью лишь клубничный морс. Я понимаю, что он делает это из-за приличия. — Только не шумите. — говорит Соня, уже укрываясь одеялом и стаскивая его с плеча Жени. — И Саш, не забудьте про носок. Сонный голос Любимовой будто идет на отключку. Я представляю, что она сейчас закроет глаза и почти сразу провалится в сон. Её спокойствие меня всегда удивляло. За стенкой спит Тётя Катя, в комнате парни, а ей хоть бы что. Немного завидую ей по-белому. Мы с Яшей присаживаемся на пол, и, к счастью, в комнате Соньки есть пушистый фиолетовый ковёр. Я опираюсь спиной на батарею под окном, она пока что не включена, ведь на улице только конец сентября. А Яковлев садится рядом, но ближе к кровати. Если он повернет голову вправо, то встретится рожей с Женьком. Я даже рада, что сижу дальше, а иначе бы не сдержала смеха. Мне ведь даже в телефоне нечем заняться. И разговаривать мы толком не можем, чтобы не будить ребят. Наверное, сейчас Яковлев залезет в свой мобильник, чтобы играть в свои игрушки. Тетрис там, вся фигня… Хочется спать. Я понимаю, что Любимова позвала сюда Могилёва из реального и искреннего желания побыть с ним ещё немножко. И я знаю, что, как бы она не стеснялась и какие бы морды не корчила, она рада, что сейчас он лежит к ней спиной почти за метр от неё и что на его месте не я. Знаю, что она ещё не спит, хотя очень хочет. Понимаю, как порхают бабочки в её животе, представляю, какие мысли она перебирает в голове перед тем, как отрубится. Она наверняка чувствует аромат его духов, и, возможно он даже слегка касается её ногой. Потому я и стараюсь быть тихой. Стараюсь не сломать этот тонкий и редкий момент, когда ты осознаешь свою влюбленность, когда не хочешь торопиться, хочешь, чтобы тебя случайно коснулись пальцем или коленкой. Когда ты лежишь к нему спиной и по позвоночнику бегут мурашки предвкушения и страха, мурашки надежды, что он думает о том же. Если глянуть на Женьку, то можно заметить, как он напряжен. По его зажмуренным глазам и сомкнутым губам четко читается волнение. Он, скорее всего, думает, как к ней развернуться. Как обнять? Как коснуться её длинных волос, погладить по голове… Я ощущаю в воздухе эту теплую невинность, эти мурашки, это волнение двоих. А Яковлев тоже это чувствует? Он опять крутит в руках зеленую зажигалку, опираясь локтями на согнутые колени. Нажимая на шестеренку, появляется пламя. Автоматически я дёргаюсь, на секунду протягивая руку. Не люблю, когда с огнем играются в квартире. Он поворачивается ко мне и слегка улыбается. Убирает зажигалку в карман кофты. Как он может быть таким спокойным, хотя всего несколько часов назад мы были врагами? Внезапно он тянется рукой к столу, не привставая, тем самым задевая своим телом мою грудную клетку. Я слегка пячусь назад, впиваясь спиной в рельеф белой батареи. Он шуршит тетрадкой. Мне на ноги падает ручка. Выпрямляя розовую тетрадку, кажется, черновик Сони, он открывает её, пролистывая расписанные и разрисованные листочки. Находя чистый лист, он прикладывает тетрадь к коленке и начинает что-то чертить. Крестики-нолики. Ладно. Яша ставит крестик в нижний правый угол. Я рисую нолик на клетку выше. Крестик над моим ноликом. Я хмурюсь и быстро смотрю на его в моменте доброе лицо. Ставлю нолик в верхнем левом углу. Он усмехается, забирая у меня ручку. Рисует крест в нижнем левом углу. Теперь я понимаю, что я проиграла в любом случае. Ставлю ноль в середину, а он заканчивает игру крестом в середине нижнего ряда. Яковлев выиграл, и конечно он довольно лыбится, продолжая жевать жвачку. Я мотаю головой, давая понять, что игра меня не устраивает. Молча, Яша поджимает губы и смотрит куда-то вверх, прикладывая к ним ручку. Я смотрю за тем, как он думает, видимо, вспоминая другие игры. Соня с Женей, кстати, ни на сантиметр не двинулись. Яша рисует 8 черточек, а рядом добавляет виселицу. Он тянет мне ручку, чтобы я начала угадывать буквы. Слово из восьми букв… Чего ещё бы сложнее загадал… Пишу букву «А». По-моему она используется довольно часто и за счет того, что стоит первой в алфавите, сразу приходит мне на ум… Яковлев пишет букву «А» над самой последней черточкой. Я рисую букву «В». Он пририсовывает веревку к виселице. Буква «Т». Тоже неверно. Парень пририсовывает голову к веревке. Карие глаза искрятся от предвкушения победы, а губы, будто стеснительно, и не желая меня обидеть, слегка улыбаются. — Дай подсказку. — пишу ему на листке. Вообще забавно, что мы переписываемся на листке, ведь никто не запрещал нам разговаривать. Я думаю, что если бы мы говорили шепотом, Соня бы ничего не сказала. Но в этой тишине и шуршании листов есть какой-то особый шарм. На мою просьбу Яковлев трет себя руками. Будто согревает плечи ладонями, как я сегодня, пока мы стояли на улице. Связано с холодом… Пишу букву «Н». «_Н_ _ _ Н _ А». Морщусь и пялюсь в листок. Вспоминаю, как Яша тер себя руками. Пытаюсь не обращать внимание на то, как он глядит то на меня, то на клетчатую бумажку в ожидании ответа. Своим взглядом он сбивает меня с мыслей. Рисую букву «Е». Потому что краем глаза гляжу на Евгения Могильникова. Вписывает букву «Е» над третьей черточкой, морща свой нос. На его губах появляются маленькие складки от того, что он сжимает их практически в бантик. Ну, теперь мне всё яснее. Зима, снег, снеговик… Буря, ветер, озноб… Добавляю букву «С». «СНЕ_ _ Н_А» Забирая ручку у Яши, я дописываю буквы с уверенностью и наконец отгадываю слово «снежинка». Он выдает короткий смешок, одаривая меня поздравительным, но слегка дружески-завистливым взглядом. В его смехе — летние лучи солнца и зимние острые снежинки. Нас оглушает громкий звук уведомления, которое приходит на его мобильный. Он резко тянется за телефоном в задний карман джинс, прогибая спину и поднимая ребра вверх. Даже Женя слегка ёрзать начинает. Парень без какого-либо секретничества заходит в свой «ВК» по уведомлению и скоро читает сообщение от Васи Грозного. — Я доехал. — пишет ему Вася. На часах пять с копейками. Я слышу, как за окном начинают щебетать птицы. Яковлев выходит из диалога с Грозным, и краем глаза я замечаю три диалога: с Надькой, с Mary Lera, и с Дианой Авериной. Диалог с Дианой Авериной? В груди слегка ёкает. Он так быстро слистывает приложение, что я, к сожалению, не успеваю увидеть последнее сообщение в их диалоге. Может быть, он просто просил домашку? Или может Диана просила помощи по математике? Почему Соня не говорила мне про то, что Яша и Диана общаются? Я так давно не заходила в их кабинеты, что возможно парень и девчонка уже сидят за одной партой. Может ли это значить, что они дружат, приятельствуют или нравятся друг другу? Я стараюсь выдохнуть, чтобы избавиться от резко налетевшего потока мыслей, которые непонятно с чего меня взволновали. Может, меня это так расстроило, потому что мне он, например, до сих пор про наушники ничего не ответил… Выключает телефон, и возвращается к тетради Сони. Он рассматривает розовую обложку с мордочкой щенка, кажется, светлого лабрадора. Я опять обращаю внимание на его татуировку. Теперь я точно вижу, что его звездочка находится на безымянном пальце правой руки. Черная, плотно закрашенная. Конечно, это партак. Кажется, что он замечает моё наглое наблюдение. Он демонстрирует мне свою руку, чтобы я могла получше разглядеть татуировку. Звезда на нижней фаланге его пальца. Я забираю у него тетрадь и пишу вопрос: «Она что-то значит?» Сейчас мне кажется, что в этот момент я имею право задать такой вопрос. Сейчас мне почему-то кажется, что мы очень близки. Будто между нами и не было проблем. Он двигается ко мне чуть ближе. Я даже слегка отклоняюсь со страху и непонимания, что он от меня хочет. Яковлев нагибается лицом к моему уху, и теперь по костям бегут мурашки. — Долгая история. Но вообще, нет. — шепчет мне на ухо, и сразу отстраняется. Как скрыть тот факт, что в моей груди собрался огромный горячий ком, и я заметила, как наши мизинцы рук едва соприкоснулись? Выдыхаю, быстро кивая, чтобы замять этот странный момент. Любимова ворочается. Я решаюсь встать с пола. Руки не находят себе места. Я ставлю их в боки. Начинаю разглядывать содержимое стола, лишь бы отвлечься и делая вид, что тема с татуировкой закрыта. Берусь за книжку, даже не читая названия. Нужно не подать виду, что шепот Яковлева вывел меня из колеи. Поэтому я сажусь обратно, но уже напротив парня. — Здесь 318 страниц. Говори страницу и номер строчки. — уже шепчу, не стесняясь разбудить Соню и Женю. — Зачем? — Погадаем. Задай вопрос. — в руках я держу «Белые ночи» Достоевского. — Ну… Бля. — он забавится моей глупой идеей. — Ну, допустим страница 142. Чё строчку еще надо? — Да, и вопрос. — я смотрю в текст шестой страницы. — А в голове то нельзя его задать? — Вслух давай. — на мгновение смотрю в его засомневавшиеся глаза. — Бля, окей. Ну давай строчку тринадцатую. Хз… Ну как закончится этот год? Пусть так. Вижу, что он не верит в это. Да я и сама в бредятину такую не очень верю. Но для прикола мы иногда с Соней играем в подобные игры. На картах игральных гадаем, строчки в книжках выбираем, у неё в детстве даже магический шар с ответами был… Но когда очень во что-то веришь, в какую-то свою правду, в какие-то свои желания, то и книжкам верить начинаешь. Конечно, если они хорошее говорят… Листаю на страничку 142 и пальцем отсчитываю 13 строчку. Сначала читаю про себя, но вижу его азарт в глазах, и то, как он сильно ждёт ответа. Скрываю ухмылку за обложкой «Белых ночей». — Ну, тут написано «Слезы навернулись на глазах его и потекли по щекам»… Да уж. — Дай сюда. — он забирает у меня книгу. — Говори страницу, и строчку. Ну и вопрос. Давай-давай. — Пускай будет страница 258, строчка 14. — я думаю над вопросом, ведь сейчас меня мало, что интересует. А если что-то и интересует, то это слишком личное для нашего с ним диалога. — Что будет в ближайшее время в моей жизни? —Ща.— он ведет пальцем по странице, а я слышу легкое шуршание. — «Скоро сердце и голова моя были так очарованы, скоро фантазия моя развилась широко, что я как будто забыла весь мир, который доселе окружал меня». — Яша усмехается. — Заебись. Херня это все, Белкина. Он возвращает мне книжку. А я кладу её на стол Сони, не поднимаясь с пола. И правда, мы занимаемся полной херней от скуки. Слышу, что одеяло громко мнется, и скоро вижу лицо Любимовой, помятое и заспанное. Она жмурит один глаз, корча недовольную рожу и смотрит то на меня, то на Яковлева. Видимо нам стоило всё же переписываться на листочке. — Вы ещё тут? — хрипло и сонно спрашивает подруга. Яковлев молча поднимается с пола, и снимает со спинки стула свою куртку. Он накидывает её на плечи, и не отвечая Соне, смотрит на меня, лишь один раз кивая головой в сторону окна. Намекает, что нам пора уходить, явно понимая посыл вопроса Любимовой. Поднимаюсь за ним. — Извини. — я шепчу Соне, волнуясь, что разбудила её своими гаданиями, параллельно напяливая ветровку. — Всё норм. — сипит Любимова, и кидает мимолетный взгляд на спящего Женю. — Напиши, как дома будешь. Яковлев открывает окно, и скоро перешагивая через Могилёва, ступает на подоконник, после чего спрыгивает на асфальт. Уже светает. Любимова достает из розетки пингвинчика. Я лезу в окно, забирая с собой носок. Мы выходим раньше. На всякий случай Яша тянет мне руку, на которую я тоже на всякий случай ставлю свою ладонь. Вроде, с не слишком громким грохотом я приземляюсь на все ещё сухую землю. Отдаю парню носок, и он вставляет его между оконной рамой. Ну и что теперь? Мы поедем на такси? Пойдём пешком? Почему Яковлев вообще вызвался меня проводить? Будет ли он меня провожать? — Нам на остановку. Скоро первый автобус будет. — говорит кареглазый, видимо, изучая расписание маршрутных транспортов в картах. Обвиваю себя руками. Напоследок я оборачиваюсь на окошко комнаты Сони, и читаю надпись на кирпичной стене дома, которую мы написали два года назад. «Соня + Саша». Сидя на остановке и ожидая первый утренний автобус, я проверяю не заходила ли в сеть моя мама, а парень мнет в руке взятый у Васи «чапмэн». Наверное, думает, стоит ли его курить. Насколько я помню, такие сладости ему не очень нравятся. И вот опять я смотрю на его руки. Длинные аккуратные пальцы, которых от идеальности отделяют лишь звезда и пара маленьких шрамиков от затушенных сигарет об кожу. Маленькая свежая царапина на костяшке, уже затянувшаяся бордовой коросточкой. Его пальцы сейчас пахнут шоколадом из-за коричневой сиги. — А что за долгая история? — спрашиваю я, неожиданно даже для самой себя. Мы слышим звук колес, и оба оборачиваемся налево, замечая наш автобус. Он не успевает ответить на мой вопрос. Внутри никого нет, кроме водителя, кондуктора и нас. Мы садимся в середине транспорта, и Яковлев начинает рыться в кармане своей куртки. Он достает 50 рублей и мелочь тогда, когда женщина без настроения подходит к нам. Он тянет ей синюю купюру, пять рублей и две монетки по 50 копеек. Своим, действительно, не постесняюсь этого выражения, злым взглядом, она оценивает нас, и чуть ли не цокает от того, что первыми пассажирами оказались мы, а не какие-то бабушки с котомками. Закатывая глаза, женщина в жилетке выдает нам билетики, и уходит в сторону водительского места. Оставляет нас вдвоем, прячась в кабине с мужчиной за рулем. — Какая история? — Яковлев помнит мой вопрос. — Ты про татуировку говорил. — А. Бля, ну там ничего такого. — он рассматривает черное пятнышко на своем пальце. — Особо смысла нет. Захотелось набить что-то, а тогда я по деду скучал сильно. Не лучший период. — А дедушка…? — Да, умер. — он глядит на меня лишь секунду, а потом возвращает его к своей руке. — Мы с ним звезды в детстве всегда разглядывали. Он говорил, типо, бабушка тоже где-то там. И что все мы там будем. Щас-то понятно, что это так, для красоты, наверное, было сказано. — Значит, не просто так набил. — я упираюсь ладошками в край сиденья и слушаю его с таким интересом, будто слышу какую-то сказку. Я и сама не заметила того, как мои глаза бегают по его лицу, иногда восполняя образ татуировки, глядя и на неё. — Ну значит так. — он кивает. Кажется, что после наших гаданий Яша слегка взгрустнул. — Не хочу ничему придавать смысл. Он убирает руку в карман. Нам выходить на следующей остановке. Выбегая из автобуса, куда заходит явно пьяный мужчина, я радуюсь, что он не встретился нам раньше. Так бы пришлось терпеть нежеланный диалог с незнакомцем. А Яшка бы ещё сказанул что-то лишнее… В общем, хорошо, что мы разминулись. До моего дома тут рукой подать. Мы как раз приехали на остановку, которая напротив той самой школы около моего дома. Та, которую я прохожу каждый раз, когда иду в свою 21 школу. Идём вдоль соседнего от моего дома и теперь тревога нарастает с каждым шагом. Как же я вернусь домой? Смогу ли так же тихо отворить дверь или меня, как в прошлый раз, в коридоре будет ждать мама? Вспоминая нашу перепалку, мне кажется, что легче вообще туда больше не приходить. Легче переехать в домик на детской площадке. Правда, там зимой будет довольно холодно… Параллельно я думаю о том, как попрощаться с Яковлевым. Он же не напросится ко мне в гости? — Мой подъезд. — зачем-то, может от волнения, я констатирую факт, когда мы подходим к моему месту жительства. — Я помню. — говорит парень и зевает. — Я же тут был. Точно. В моё прошлое день рождения. Я и забыла, что он тогда тоже меня, скажем так, поздравлял. А я, кстати, его не поздравляла. Когда у него оно вообще? Надо посмотреть у него на страничке. Приближаясь к крыльцу, я понимаю, что сейчас нам предстоит попрощаться. Я должна поблагодарить его за то, что он меня проводил? Хотя… Нам же просто по пути. — Мне туда. — говорит Яша, кивая головой в сторону Сибирской, будто забыл, что я наведывалась к нему в гости. — Да. — что «да»? К чему я это? — Надеюсь, моя мама спит. — Мне Серый говорил, что ты свалила втихую. — он ухмыляется. — Удачи. Напоследок Яковлев мне улыбается, и его брови автоматически вскакивают наверх. Он достает зажигалку, помятый «чапмэн», и засовывая его между зубов, поджигает. Поднимая ладонь и прощаясь, он уходит в сторону своей пятиэтажки. Я прикладываю брелок к домофону, слышу писк и, смотря вслед темной шевелюре, ныряю в подъезд. Осенняя тишина и прохлада остаются за спиной. ~~~ Эта же ночь, 2:06. — Блять, чё они там перевозят? — возмущается Серый, забирая с грузовика очередную фанерную коробку. — Мне кажется, что я спину надорвал. Он разговаривает с парнем, чье имя он даже не знает. Смольников проходит несколько метров и в кучу к остальным коробкам ставит ещё одну. Здесь запах сырости, земли, здесь шумят медные трубы, а в углах валяются железные баки. Приглушенный свет, который исходит от единственной огромной заводской люстры. Серый в лице второго парня не увидел кого-то знакомого. — Нам лучше такое не обсуждать… — кряхтит коллега, поднимая очередной груз. — Ты понимаешь, я думаю. — Ну-ну… — бурчит под нос Серёжа и, потирая свою потную лысину, корчит лицо усталости, от чего на лбу появляются морщины. Серый вообще любитель поболтать. Только здесь ему, к сожалению, попался неразговорчивый напарник.