Добрый человек

У ворот отделения ждал условный знак, и Яков вернулся на рыночную площадь, где нашел Фадеева. Зайдя за старый сарай, Штольман внимательно выслушал парня, а затем мысленно припомнил карту города, прикинул последствия и сказал: - Сделаем так, Федор. Я вам выделю унтер-офицера, он опытен в таких делах. Слушайте его, и всем вашим накажите, иначе можете пострадать. Понятно? Оборванец кивнул. Вчерашнее приключение со шкатулкой привело его в такое восхищение, что он был готов слушать Штольмана с открытым ртом. Хотя и про выгоду не забывал. - Вашбродь, подкинуть бы… Дав Фадееву рубль, Яков уточнил действия мальчишек. Федька покивал, с важным видом вытащил из кармана брегет и взглянул на стрелки. Штольман кашлянул. - Чо? Полицейский молча ждал. - Да это мой! Я с выручки купил, в лавке, кто хошь подтвердит! Яков не стал подсказывать оборванцу, что его вина очевидна даже потому, что он слишком громко оправдывается. Штольман просто протянул руку, и через пару секунд получил брегет Петра Миронова. - Свободны, Фадеев. Юноша в сердцах сплюнул. … Вечером у выхода из больницы Анну поджидал знакомый полицейский. Огорчившись, что это не Штольман, Анна попросила с дружелюбной улыбкой: - Отвезите меня, пожалуйста, на Поклонную. Одна из медсестер сказала, что книжную лавку арендовал аптекарь Лурье для кого-то из многочисленных родственников. Анна как раз хотела поискать о катарах что-то еще, кроме зачитанной до заломов книги с мрачными рисунками. В лавке горел свет, и Анна, вспомнив наказы Штольмана, подождала, пока городовой откроет дверь и проверит, нет ли внутри грабителей. «Яков, я с твоей паранойей с ума сойду. Разве можно всегда ходить, оглядываясь?» Все было в порядке, в помещении был лишь сам Соломон Яковлевич, который тут же рассыпался в приветствиях. Рассказав, как он счастлив видеть девушку, он посетовал, что помочь с книгами не сможет, вот приедет племянник Айзек из Саратова и будет полноценным хозяином. Анна вздохнула. Развалы книг, в том числе привезенные еще Полиной из особняка Клюева, можно было перебирать часами. Но аптекарь славился в городе своей эрудицией, поэтому девушка решилась спросить про катаров напрямую. Услышав вопрос, старый еврей вдруг оживился, как списанная полковая лошадь при звуке трубы. Он пожевал губами и, вдохновенно сверкая очками, произнес: - Да что вы, Анна Викторовна! Какое уничтожение? Катары осуждали насилие в любом виде, заповедь «не убий» была для них чуть ли не самой главной! Напротив, они несли в мир вечные ценности – настоящую любовь, искреннюю доброту и благочестие! Они были мудрецами, влюбленными в простоту, и искренне желали спасти души людей, погруженных в земные страдания. Но они хотели, чтобы люди отринули материальное сами, по собственной воле! Видя, что девушка слушает крайне внимательно, аптекарь продолжил: - Катары считали, что каждый человек сам отвечает за свой выбор между дьявольской и божественной природой. Они лишь показывали своим примером, каким может быть этот выбор. И во французском Лангедоке, и в Испании их поддерживали крестьяне и феодалы, и вовсе не из-за их стремления все разрушить! Их уважали, и было за что! Катары вели аскетичный образ жизни, не брали подаяний и сами помогали бедным. В отличие от лицемерных, лживых, простите, зажравшихся католических священников, для которых не осталось ничего святого. Миронова ничего не понимала. - Осуждали насилие? Но вот же, - она вынула из ридикюля и положила перед Лурье книжный том. - Здесь все описано совсем не так, как вы говорите. - Ох, Анна Викторовна. Вы же знаете, что такое плохая репутация? Анна вздрогнула, но аптекарь говорил вовсе не о ней. - Это когда ты живешь не так, как другим хочется. Кто написал эту книгу? Соломон Яковлевич даже не взглянул второй раз на обложку. - Французы! А кто приложил руку, меч и факел к истреблению катар - еретиков? - То есть… - начала догадываться девушка. - Конечно! Французы наряду с испанцами настолько запятнали себя инквизицией, что им не осталось ничего, кроме как обелить себя баснями о поклонении катар страшному злому богу. Католические святоши сами сделали скандал и сами подобрали ему оправдание! Папа Римский, который вошел на престол после уничтожения катар, попросту обвинил их в содомии, разврате и поклонении Сатане! Старик взял в руки томик «Les Cathares». - Я совсем не удивлюсь, если этот пасквиль полностью оплачен Ватиканом. - Но тут же все так складно, хоть и страшновато, описано. Это что, все фантазии? - Фантазии? – Лурье перелистал иллюстрации. - Нет, не только. Я читал ее когда-то - здесь искусно переплетены истинные верования добрых людей, наглая ложь и страшилки для впечатлительных. Да и написано талантливо. Но автору нужно было сказки писать, а не историческую книгу, для истории здесь слишком много преувеличений, недомолвок и обмана. В злого бога, например, катары верили, но вовсе ему не поклонялись. Соломон Яковлевич ткнул пальцем в картину сожжения на костре. - В крестовом походе против катар были убиты десятки тысяч мирных жителей. Территорию разграбленного Лангедока папа Иннокентий отдал завоевателям, тем было мало дела до заблуждений якобы еретиков. Земли - вот что было главным. Впрочем, как и всегда. - А… сокровища катар? Как вы полагаете, они существовали? - Хм. Истинным катарам, принявшим посвящение - консоламентум, не нужны были сокровища. Богатство они считали грехом. Но кто знает, мир вообще-то не делится на черное и белое. Наверняка и среди катар попадались разные личности, ведь и последнего из них, Гийома Белибаста, предал его сподвижник. «Мой Гийом», - Анну пробрала дрожь. «Тебя предали. Не стремился ты к гибели мира и никого не убивал. Ты был добрым, несущим свет, не терпящим несправедливость. И не привлекали тебя сокровища». Девушка погрузилась в себя, не слыша, что еще рассказывает Лурье. «Хотя я не знаю тебя, Гийом. Я знаю Якова. В любом веке он бы спасал невинных, не заботясь о себе». - Анна Викторовна, - окликнул старый аптекарь. - Вы хорошо себя чувствуете? - Да, да, все в порядке. Анна поцеловала рассказчика в щеку. - Вы открыли мне глаза. Благодарю! Выйдя на улицу, Анна глубоко вздохнула. «Яшенька, счастье мое. Как давно ты любишь меня. Как давно мы с тобой вместе. Интересно, были ли у нас… у них... дети?» - Проводите меня до отделения, – попросила она городового, коротавшего время за чтением газеты. … В участке Анна прошла до кабинета Трегубова, где через приоткрытую дверь увидела встрепанного Якова рядом с незнакомым молодым полицейским. Мужчины что-то вымеряли на карте, разложенной на большом начальственном столе, и делали карандашные пометки. Анна залюбовалась Штольманом с порога. «Какой ты красивый. И ладный. Я так хочу тебя поцеловать…» Взгляд ее остановился на губах Якова. Ощутив ее присутствие, Штольман прервался на полуслове и поднял голову. Мир для влюбленных замер. «Аня! Как же я соскучился». Сердца забились быстрее. «Хочу к тебе». Воздух застыл призрачным маревом. «Милая моя…» «Люблю...», - говорили глаза, а души и тела стремились друг к другу. Молодой унтер-офицер, густо покраснев, отступил вглубь кабинета. - Минуту, - бросил Штольман подчиненному и быстрыми шагами вышел в коридор. Прихватил Анну за талию, закрыл дверь снаружи, завернул за угол. От обжигающего поцелуя у девушки подкосились ноги, но Яков, прижав её к стене, не позволил упасть. Окружающий мир для Анны исчез полностью, оставив только крепкие руки и жаркое тело. Она пискнула. Штольман опомнился. Он закусил губу, покачал головой, удивляясь сам себе, оторвался от любимой и пробормотал: - Прости. - За что? – удивилась Анна. «За мои пещерные манеры», - Яков поднял упавший на пол ридикюль. - Ты хотела что-то сказать? - Да-а, - попыталась вспомнить Анна, - только не здесь. Ты довезешь меня до дома? Мимо протиснулся пожилой городовой с извинениями. Марево рассеялось. - Сегодня не получится, Аня, нужно работать. Завтра увидимся. Потерпишь? – Штольман вновь обхватил ее за талию и неосознанно притянyл к себе. «Я? Да ты сам придешь ко мне ночью», - хихикнула про себя Анна. - До завтра, Яков. И кстати, я еще подумаю, рассказывать ли тебе то, что хотела. Вдруг ты не вынесешь правды. В проходе Анна обернулась. Полицейский глядел вслед, не отрываясь, и она послала ему воздушный поцелуй. «Гийом Платонович. Терпеливый мой. Ну терпи, терпи». Настроение было чудесным.