Глава 4. Насмешки

      Щёлк.       Трудно было поверить, что когда-то он жил на поверхности и чувствовал на коже тепло солнца. Месяцы, проведённые в недрах базы, не прошли даром: кожа побледнела, приобрела болезненный, землистый оттенок, а глаза, вечно налитые кровью, слезились от любого, даже самого слабого света. О прежней жизни он почти ничего не помнил — воспоминания слиплись в вязкий неразборчивый ком, где путались смутно знакомые лица, запахи и звуки. В хороший день он ещё мог вспомнить своё имя. В плохой — забывал даже прозвище.       Щёлк.       Прозвище у него было «Медик», хотя это звание значило для него не больше, чем слово «мораль». Те дни, когда он лечил, перевязывал, вытаскивал людей с того света, давно расплылись в памяти таким же мутным пятном, как и вся жизнь до службы. Где-то глубоко внутри он, возможно, даже скучал по тому времени — по передовой, по адреналину, по этой странной, почти детской радости, с которой его товарищи рвали в клочья тех, кому не повезло оказаться на их пути. Но такие мысли быстро гасли сами собой. Как ни крути, ремесло он не оставил. Профессиональные обязанности остались при нём. Просто пациенты стали другими. Менее благодарными.       Щёлк.       Слово «безумный» всегда оставляло у него на языке горький привкус. Он слышал его столько раз, что давно сбился со счёта, и всякий раз вместе с ним к горлу подкатывала знакомая тошнота. Всё, чего он добился, всё, что делал для команды, рассыпалось в прах при столкновении с чужим непониманием. С ним обращались как с помешанным, как с человеком, который сбежал из психушки и по какой-то нелепой случайности оказался среди них. Когда-то он ещё надеялся, что это изменится, что рано или поздно его начнут видеть таким, какой он есть, но время шло, а ничего не менялось. Даже когда он сделал невозможное и научился возвращать мёртвых к жизни, это не принесло ему ничего, кроме новых проклятий: мертвецы смотрели на него с ненавистью и требовали вернуть их туда, откуда он посмел их вырвать.       Щёлк.       Металлический привкус крови во рту не исчезал, и ему хотелось ещё большего. Он прикусил губу сильнее, обнажив пожелтевшие зубы в подобии улыбки.       Щёлк.       Лаборатория стала его склепом, грязный халат — саваном. Он поднял глаза к потолку — к небу — и надеялся, что Бог видит его. Пусть Он не спит по ночам, страшась того, что сам же и создал. Пусть сгниёт заживо, как и все остальные.       Щёлк.       О.       Точно.       Барабан револьвера был пуст.       Мясник выдохнул и медленно отвёл револьвер от подбородка. Некоторое время он просто смотрел на тускло блестящий ствол. Потом осторожно повертел оружие в руках, провёл большим пальцем по рукояти и наконец разжал пальцы. Револьвер с глухим стуком упал на кафель. Доктор продолжал смотреть вниз, и тёмный силуэт оружия почти сливался с его собственной тенью, распластанной по полу. Он моргнул, чувствуя, как защипало пересохшие глаза, и провёл испачканными пальцами по лицу, оставляя на коже грязно-красные полосы. Внезапно он вздрогнул от жжения в руке, резко отдёрнул её и уставился на порез, который прямо у него на глазах начинал затягиваться сам собой. И, глядя на то, как быстро исчезает рана, он с горечью подумал, что даже заряженный барабан ничего бы не изменил — его череп, вероятнее всего, восстановился бы с той же лёгкостью.       Доктор поднялся, и складной металлический стул под ним жалобно скрипнул. Мясник застыл на месте, болезненно поморщился, вжал ладонь в грудь и тяжело перевёл дух. Его взгляд упал на брезент в углу, под которым проступали очертания человеческой фигуры; из-под ткани медленно вытекала чёрная, густая, как расплавленная резина, субстанция, просачиваясь в швы между плитками. Лицо его дёрнулось в нервном тике, и он перевёл глаза на стол у стены, где громоздились пробирки, флаконы и мензурки с алой жидкостью, к которой он уже успел привыкнуть. Веко задёргалось ещё сильнее, руки сами собой сжались в кулаки, и из горла вырвался глухой, сдавленный крик. В следующую секунду он одним движением смахнул всё на пол. Стекло с треском разлетелось вдребезги, алая жидкость расплескалась по кафелю, а он, кряхтя от напряжения, ухватился за край стола, приподнял его и с тяжёлым грохотом опрокинул.       Крики отчаяния, ещё недавно наполнявшие комнату, постепенно стихли, уступив место жалким, надрывным всхлипам. Он рухнул на колени, обеими руками вцепился в спутанные, тронутые сединой волосы и с остервенением выдрал целый клок. Сгорбившись, он замер, тяжело дыша, пока какой-то странный отблеск не привлёк его взгляд. В мертвенно-бледном свете тускло мерцала лужа пролитой жидкости. Он подполз к ней, не чувствуя, как острые осколки впиваются в ладони, и застыл, глядя на своё отражение в багровой массе. Только отражение это было не его. Из лужи смотрели чужие глаза, а лицо, проступавшее в дрожащей алой поверхности, казалось совершенно незнакомым: без рта, без носа, с одной лишь гладкой, белой кожей и глазами, расположенными там, где их быть не должно. Он дрожащей рукой коснулся собственного лица, проверяя, на месте ли оно, но отражение не изменилось, продолжая показывать чудовищную тварь, на которую невозможно было смотреть без отвращения.       Сначала до него донёсся тихий, почти неразличимый смех, но он быстро рос, наливался силой и уже через несколько секунд превратился в оглушительный, многоголосый хохот. Мясник застыл, медленно поднял глаза и увидел в десяти шагах от себя чьи-то ноги. Взгляд его пополз выше и наконец упёрся в лицо человека, которого он не узнавал, хотя одежда показалась смутно знакомой. На незнакомце была форма Разведчика, но лицо его пряталось в тени, и только глаза — холодные, пустые — смотрели оттуда с мёртвым спокойствием. И всё же он ясно чувствовал, что этот человек смеётся над ним, что тень скрывает не пустоту, а злобную ухмылку. Смех не отпускал: гудел в голове, распирал её изнутри, не позволяя мыслям обрести ни ясности, ни формы. С трудом поднявшись на ноги, доктор огляделся и понял, что Разведчик не один: вокруг него, точно стервятники, кружили ещё восемь фигур, тоже смутно знакомых. Их смех, их торжествующее улюлюканье впивались в него, как ножи. Тогда он опустил руку, нащупал на полу револьвер и поднял его, тяжело переводя дыхание. Развернувшись, он поочерёдно навёл ствол на каждую из фигур и в конце концов остановился на Разведчике. Тот засмеялся ещё громче, вытянул палец, указывая на него, — и доктор нажал на спуск.       Грохнул выстрел — и голова Скаута лопнула алым фонтаном; обмякшее тело тут же рухнуло на пол, с глухим стуком ударившись о кафель. Смех, ещё секунду назад душивший комнату, исчез мгновенно, и остальные фигуры замолчали вслед за ним, будто подчиняясь какому-то беззвучному приказу. Их насмешки оборвались так внезапно, что Мясник только растерянно уставился на мёртвое тело, а затем — на револьвер в собственной руке, из которого всё ещё вился дымок. Но уже в следующий момент тишина лопнула под напором новых криков: толпа снова ожила, теперь уже не смеясь, а захлёбываясь яростью, выплёвывая в его сторону бессвязные, полные ненависти слова. И всё же, когда он резко обернулся, фигуры начали исчезать, расплываясь и растворяясь в воздухе, как мираж. Вместе с ними ушли и голоса. А когда он снова посмотрел туда, где только что лежал Скаут, там не осталось ничего — ни тела, ни крови, ни даже следа от выстрела, будто ничего и не происходило.       Мясник застыл, всё ещё не в силах выйти из оцепенения, но тихий стук чего-то упавшего за спиной заставил его вздрогнуть и обернуться. Посреди комнаты стоял операционный стол, залитый резким светом круглых ламп, сиявших над ним почти как нимб. Пошатываясь, он подошёл к столу и склонился над телом, распростёртым на нём. Одна рука — левая — соскользнула вниз и теперь безвольно свисала с края. Тогда Мясник улыбнулся, осторожно взял в ладони тяжёлую кисть и бережным движением вернул её на место.       — Прости, что побеспокоил, — прошептал он едва слышно. — Я здесь… не бойся.       Ответом ему стало лишь тихое, мерное дыхание из-под белой ткани. Мясник провёл рукой по лицу, глубоко вздохнул и положил ладонь на покрывало.       — …Полагаю, нам пора продолжить?       Обойдя операционный стол, он придвинул к себе металлический шкафчик, до краёв заполненный хирургическими инструментами, и замер у правого бока распростёртого тела, на несколько секунд задержав на нём взгляд.       — Сколько ещё осталось? — спросил он сам себя тихим, задумчивым голосом и после короткой паузы так же негромко ответил: — …Совсем немного.       Когда он откинул брезент, взгляду открылось нечто по-настоящему чудовищное. На небольшом столике, придвинутом вплотную к главному операционному столу, аккуратными рядами лежали человеческие руки. Руку трупа давно отпилили, и на её месте теперь громоздилась нелепая и жуткая конструкция из нескольких рук разного размера, приживлённых к одной-единственной плечевой кости. Одни уже тронула гниль, другие выглядели почти свежими, но все были немыслимо тесно прижаты друг к другу, словно срослись в каком-то противоестественном объятии. Мясник улыбнулся, наблюдая, как пальцы на этих руках едва заметно подрагивают, а кисти слабо шевелятся, будто пытаясь нащупать что-то в пустоте. Но улыбка медленно сошла с его лица, когда в плечевой впадине он заметил узкую щель между костными пластинами. В этом просвете влажно и красно зияла обнажённая, воспалённая плоть. Он долго смотрел на неё с безучастным видом, а потом медленно выдохнул.       — Да… — пробормотал он. — Я понимаю.       Он помолчал, глядя на разложенные перед ним инструменты, и тихо добавил:       — Я сделаю это.       Ненадолго оставив тело, Мясник подошёл к маленькому радиоприёмнику на стойке и щёлкнул тумблером. В динамиках сперва зашипели помехи, но вскоре сквозь них пробилась тихая инструментальная мелодия. Затем он пересёк комнату, добрался до металлического стула в углу, взял его за спинку и, с неприятным скрежетом волоча по полу, подтянул к операционному столу. Перерыв хирургические инструменты и отложив несколько в сторону, он вытащил кожаный ремень, затем потянул вниз свисавший с потолка медиган и сел. Закатав правый рукав, он туго обвязал бицепс ремнём и затягивал его до тех пор, пока рука не начала неметь. Уложив конечность на пустой металлический поднос, он вынул из кармана грязную тряпку, зажал её зубами и ненадолго сомкнул веки, собираясь с духом. Его взгляд скользнул к костной пиле — потянувшись за ней, он увидел в ржавых пятнах на лезвии собственное искажённое лицо. Мужчина приставил пилу к руке чуть ниже жгута и замер, ощущая ледяное прикосновение металла к коже. Несколько долгих мгновений он сидел неподвижно, глядя на место, где вот-вот должна была разойтись плоть, а потом его лицо дрогнуло, брови сдвинулись, и он с силой вонзил зубья в руку.       Стиснув зубы, он с остервенелым упорством вёл пилу сквозь кожу и мышцы. Густая, тёмная кровь хлынула на поднос и закапала на пол. Приглушённые стоны и тошнотворный хруст раздираемой плоти отчасти тонули в джазе, доносившемся из радиоприёмника, но музыка была бессильна против адской боли, волнами расходившейся от повреждённых нервов. Когда зубья пилы упёрлись в кость, движение на секунду оборвалось. Мясник, тяжело и рвано дыша, уставился безумным взглядом на почти отделённую руку, а потом снова взялся за работу, с новой силой перепиливая плечевую кость.       Пила прошла сквозь неё с тем же хрустом, что и сквозь плоть, и, когда лезвие прорезало последние слои, в оставшейся части руки всё разом онемело и погасло. Отсечённая конечность безвольно осела на металлический поднос, и лишь пальцы ещё некоторое время едва заметно подрагивали. Выплюнув тряпку, Мясник тяжело задышал, потянулся к медигану и, направив его вниз, щёлкнул тумблером. Из дула вырвалось облако багрового тумана. Когда жгут слетел с культи, кровь снова хлынула из перерезанных артерий, но лекарство уже начинало действовать.       Через несколько мгновений он увидел, как рука начала восстанавливаться. Осколки кости дрогнули и медленно потянулись друг к другу, срастаясь прямо на глазах. Регенерация шла изнутри: сперва проступали новые кости, затем их обволакивали мышцы и сухожилия — и вскоре всё это скрывалось под тонким слоем свежей, розоватой кожи. Не прошло и нескольких минут, как рука уже выглядела так, будто её никогда не отрубали, и только нездоровая бледность напоминала о недавнем увечье. Когда ожили нервы, по ней прошла острая, пронзительная боль. Пальцы едва заметно дёрнулись, потом медленно согнулись и сжались в крепкий кулак. Мясник поднёс руку к лицу, внимательно осмотрел её и хрипло рассмеялся, проводя пальцами другой руки по обновлённой коже.       Взгляд Мясника упал на отсечённую руку, всё ещё лежавшую на столе, и на кровь, что медленно стекала с неё на металлический поднос. Он поднял руку и аккуратно прижал её к обнажённой плоти на плече пациента. Затем, не разжимая пальцев, достал из кармана халата моток ниток с вдетой иглой и начал вшивать свою бывшую конечность между теми руками, что уже теснились в одном суставе. Стежки ложились ровно и быстро, один за другим; нить натягивалась, кожа сходилась всё плотнее, пока наконец не начала срастаться. Видя это, Мясник медленно расплылся в широкой, торжествующей улыбке.       Выпрямившись, он взял медиган и направил его на плечо пациента. Место стыка тут же заволокло багровым туманом, и доктор замер, заворожённо следя за тем, как его рука срастается с остальными. Кожа затягивалась на глазах, медленно скрывая следы грубого вмешательства и оставляя только тонкие, бледные рубцы. Не прошло и нескольких мгновений, как пальцы на только что пришитой руке дрогнули, а затем вся конечность медленно согнулась и шевельнулась, будто ощупывая окружающую пустоту. Мясник выключил медиган и рассмеялся — хрипло, восторженно, безумно.       Он наклонился над телом, почти касаясь его лицом.       — Видишь? — прошептал он, сжимая свою бывшую руку. — Разве это не чудо? Теперь в тебе всегда будет частичка меня, куда бы ты ни пошёл! Ведь мы оба этого хотели, правда? Правда ведь?       Сначала он смеялся всё громче, и на лице его медленно расцветала неестественно широкая улыбка, но внезапно что-то в нём надломилось: доктор резко стиснул зубы — и смех оборвался, уступив место сдавленному, рваному всхлипу. По щекам потекли кровавые слёзы, перемешиваясь с потом, кровь хлынула из носа, и он торопливо провёл ладонью по лицу, однако лишь размазал по коже багровые потёки. Затем он прижался лицом к голове пациента, и его тело мелко затряслось от беззвучных рыданий, которые он упорно пытался задавить в себе, вслушиваясь в тихое, размеренное дыхание под тканью.       — Gott im Himmel… — прошептал он, крепко зажмурившись, и, уткнувшись лицом в грудь пациента, судорожно сжал его новую руку, пока из горла не начали вырываться приглушённые стоны.       — Я всё исправлю… — выкрикнул он сквозь рыдания. — Я тебя вылечу. Обещаю.