Глава 6 — Софи

Каждый человек — это дверь, которую невозможно открыть изнутри в одиночку. Мы входим в мир друг друга не полностью, а лишь настолько, насколько готовы быть увиденными. И потому любое знакомство — это не просто встреча двух людей, а тонкое согласие: «я позволю тебе увидеть меня немного глубже, чем остальным». И самое удивительное — разные люди открывают в нас разные комнаты. С одним мы становимся смелее, с другим — мягче, с третьим — честнее, чем сами ожидали. Поэтому иногда мы скучаем не столько по людям, сколько по версиям себя, которыми были рядом с ними. Для большинства здесь я — экстраверт-сангвиник. Хотя в своей вселенной не могла прославиться как разговорчивый человек. На самом деле первое впечатление — это черновик, который мы никогда не переписываем. И зачастую мы можем подстраиваться под личность того, с кем знакомимся. С милой тихоней мы становимся мягкими и радушными слушателями, с кричащими тусовщиками мы неожиданно превращаемся в оторв. Вы замечали, как с одним человеком вы можете говорить об одном, а с другим — совершенно о другом, и темы никогда не пересекаются? Поэтому всегда проще поговорить о чувствах с незнакомцем — он тебя не успел узнать. Вернее, запомнить — одну из версий, которую ты предложил ему в этот раз.

***

— Эдвард, можно с тобой поговорить? — начала я, выходя на передний двор, держа руки в карманах. Сегодня у нас был выходной, воскресенье, и я не могла не вернуться к теме, которую решила озвучить, рассказать. Белла Свон. Сейчас я рассказала ей только о том, что Каллены существуют в принципе, и стала эдаким связующим звеном. Но и Эдварду хотелось бы рассказать о том, кто такая Белла. От начала до самого конца. Эдвард оглянулся и позвал меня подбородком — мол, спускайся, поговорим. Я вздохнула и медленно спустилась, держа руки сложенными на груди. Он точно всё видел, но искал пояснений моим мыслям в голове. — Слушаю, — ответил он, держась спокойно. — Это касается одной девушки, — начала я, держа руки на груди. — Беллы, — на секунду перебил он. — Видел, вы вместе ходили, — добавил Эдвард. Это был не негатив и не ревность, просто наблюдение. — Да, верно. Ты знаешь, — ответила я таким же наблюдением. — В общем… Вы будете любить друг друга. — Она будет любить… вампира? — скептически спросил Эдвард, уперев локоть одной руки в ладонь другой. — Полагаю, это из-за моей… красоты? Дело не в каком-то эгоизме или лицемерии Эдварда по поводу своей внешности. Известно, что вампиры красивы сами по себе, притягательны. Эдвард просто утвердил очевидный ему факт. И ожидал моей реакции, ответов. — Нет, не только из-за этого. Знаешь, стадии любви делят на три части. Симпатия — когда нравится внешность. Влюблённость — когда нравится внешность и хорошие черты характера. Любовь — когда принимаешь внешность, хорошее и плохое. Так вот, Белла искренне тебя полюбит, — ответила я. — Любить? Такого монстра, как я? — фыркнул Эдвард. Чего стоило ожидать. Разговор будет не из лёгких. — Она за тебя умереть готова! Белла готова к самопожертвованию ради тех, кого любит. Она уехала на встречу с Джеймсом, хотя её мамы там не было. Она готова была умереть перед Вольтурри, чтобы не трогали тебя, — затараторила я, чтобы меня не успели перебить. — Её узнают Вольтурри? — Эдвард вспыхнул. — Она за тебя со скалы хотела броситься, лишь бы только увидеть тебя перед глазами! — продолжила я, повышая голос, чтобы не сбиться с мысли. — Зачем ей это делать? — встречно повысил голос Эдвард, сжав кулаки. — Она всегда была на твоей стороне, бросаясь в пекло, ТОЛЬКО чтобы быть с тобой! — я сказала ему ещё громче, ткнув в его грудь, будто вбивая мысль. — Чего я стою?! Скажи! — уже закричал Эдвард, перехватив моё запястье — не больно, но крепко. — Отпусти! Больно! — я сжала зубы, дёрнувшись. — Врёшь! Ты всё о нас знаешь, с самого начала! — рыкнул Эдвард. — Знаешь же, что я читаю твои мысли! — Так прочти, прочти это! Ты видишь, что мне нет смысла врать! — взмолила я, сжав кулак, который был в плену Эдварда, будто мои вены могли его отпугнуть. — Поговори со мной! Я устал читать мысли! Мне нужен человек! — Белла — твой человек, — вполголоса ответила я, но так медленно и угрожающе, чтобы мои слова обрели вес. На мгновение Эдвард замолчал. Я испытывала смешанные чувства, чего старалась не показывать снаружи. Мне было страшно. Я не любила конфликты, не любила, когда на меня злятся, кричат. Они выводят меня из себя, я желаю провалиться сквозь землю, расплакаться. Но держалась — сжав челюсть и дыша через нос. С другой стороны, я заставила замолчать вампира. Которому дай только волю, развяжи руки — он избавится от тебя. А я заставила такого замолчать. — Извини, — успокоился он, и его зрачки вернули прежнюю форму, спокойную. Он мягко отбросил мою ладонь и быстро запустил пальцы в волосы. И возможно, даже задумался. Я вздохнула ещё раз, молясь, чтобы успокоился и пульс. Я слишком легко нервничаю из-за этого. Так стыдно, что мы так легко поссорились. Были близко. — Ты тоже, — ответила я без улыбки, почти виновато и не глядя на него. — Что ещё ты знаешь? Расскажи, — ответил он снова спокойно. — Девочка. Она обнимает её. Девочка обнимает эту псину. Кто она? — Ваша с Беллой дочь. — Прости, что? Вбросы я умела делать. Фильтровать свои слова — не умела. Эдвард замер с пятерней в волосах, не смотря на меня. — Я не ослышался? — повторил он, так и замерев, глядя в небо с рукой в волосах. — Мы же правильно друг друга поняли? Мы думаем об одном и том же? Девочка с длинными тёмными волосами. Та, что в твоих воспоминаниях, твоей голове, обнимает Джейкоба. Мы о ней говорим? — О ней. Её будут звать Ренесми, — спокойно продолжила я, подняв глаза. — Потрясающе, — Эдвард всплеснул руками, покачав головой. — Что это за имя? — Нормальное имя. Белла назвала её, точнее назовёт, в честь матерей. Рене — своей, и Эсме — твоей. — Я не сказал, что оно мне не нравится. Я посмотрела на него, он на меня. Впервые за долгое время его взгляд не был похож ни на один предыдущий. Ни холодный и задумчивый, как за шахматами с Джаспером. Ни угрожающий прищур, как в перепалке с Джеймсом, где мы впервые встретились. Но и не тот игривый взгляд мальчишки из школьных коридоров, что сопровождал меня. Что-то глубже… Будто он повзрослел раньше, чем того требовало время. — Ты говоришь о моей будущей жене. И моей дочери. Нашей с ней дочери, — продолжил он, видя моё молчание. — Я вижу твои воспоминания о фильме, хоть и не люблю, когда мы друг другу это напоминаем. Я вижу, как мы счастливы. Я, Белла… Ренесми. Даже если это значит, что она будет отираться рядом с Джейкобом. — И что ты чувствуешь? Глядя на это? — я неоднозначно покрутила рукой. — Я не знаю, насколько твоя версия реальности совпадёт с нашей, — начал он, — но мне хотелось бы, чтобы то, что видела ты, хоть немного оказалось правдой. Мне… Он растерянно покачал головой, остановившись передо мной. — Мне понравилось то, что я увидел. Впервые за долгое время, если честно. — Впервые? — неловко спросила я, снова отвернувшись. Мы поднялись по ступеням на террасу перед домом, но не спешили садиться. Нам обоим нужна была опора сейчас для разговора: мы остановились у стеклянной перекладины, глядя в лес. Но не друг на друга. — Софи, мне уже девяносто лет как семнадцать, — начал он немного печально и задумчиво. — И поверь, жизнь — это не только танцы. Они могут быть и грязными, в плохом смысле этого слова. Я был проклят своим даром, вечно слушая чужие мысли. Всех. Они все обязательно рано или поздно приходят к чему-то одному… Похоть. Алчность. Тщеславие. Зависимости. Огромная боль приносит последнее для человека решение — смерть. Я замерла, устремив задумчивый взгляд в землю перед домом, почти не моргая. Я не боялась, не грустила. Я задумалась. Я пыталась подвинуть фигуры на доске так, как двигал он. Мы не смотрели. Мы слушали друг друга. — Но это не всегда проблема. Отнюдь нет. И не решение в том числе. Смерть — это ничего. Это просто конец, — продолжил он, наклонившись чуть ближе к перекладине. — Чего не удостоены вампиры. Человек грустит — человек ушёл. А вампир остаётся. И либо сходит с ума от своих внутренних демонов, либо смиряется. Просто игнорирует, привыкает. Я был вторым. Я годами слушал чужое, даже если не хотел. И стал таким, как они. — Знаешь, почему ты найдёшь покой с Беллой? — спросила я, сжав губы в тонкую линию. — Почему? — Она первая, чьи мысли ты не услышишь. Пускай не сейчас, гораздо позже. Но не услышишь. Поверь, у тебя будет время узнать её настоящую. Ты не можешь читать её, она — тебя. Вы будете… Просто будете, — ответила я и вздохнула, посмотрев на него с надеждой. Мы замолчали. Не напряжённо. Скорее размышляя, переваривая тяжёлую часть разговора, как тяжёлую пищу перед сном, когда в груди остаётся неописуемое давление и жжение. Я прикрыла глаза, слушая лёгкий шелест листьев, какой был доступен здесь в лесу в это время года, и пение весенних птиц. Я неловко прижала руки к перекладине, стараясь их расслабить и выглядеть небрежно — ладони слегка тряслись после той ссоры. В глазах стоял образ Эдварда. Как он кричал на экране и в реальной жизни здесь — не сравнится в ощущениях. — Прости, — мягко, почти с горечью ответил Эдвард, слегка коснувшись пальцами моего запястья. — Я видел. — Разумеется, ты видел, — почти вредно фыркнула я, уткнув нос в свой локоть. — И мне жаль. Действительно жаль. Ты веришь, что такому, как я, может быть за что-то жаль? — Манипулируешь? — скучающе выгнула бровь я. — Манипулирует Джаспер, — краем губ улыбнулся он на мгновение. — А я спрашиваю. Он перехватил мои запястья в свои ладони и прижал к своей груди. Холодные руки. Но не настолько пугающе холодные, как я это раньше представляла. Почему-то только сейчас я это заметила. И там, где должно биться сердце — навеки тишина. — Я знаю, что ты обо мне думаешь. Ты напугана после нашего разговора, и мне жаль, — твёрдо ответил он. — Прими мои извинения. Даже если мы пока оба не верим. — Тогда зачем говорить, если не веришь? — спросила я, посмотрев на него. — Потому что как никто другой знаю, что такое вовремя произнесённые слова. Он пытался создать мне хорошие воспоминания, чтобы затмить плохие. Он сорвался, ему больно. Он будет снова возвращаться к мысли, что он монстр. И не хотел, чтобы я по-настоящему боялась его. Он видел этот тремор рук. Он наверняка помнит и факт, что они трясутся сильнее от волнения. — Поэтому прости, — повторил напоследок он и отпустил. Но мне почему-то не хотелось заканчивать эти объятия. И всё же я убрала руки. А он не стал настаивать. — Что-то мы сегодня о грустном… — криво усмехнулась я, меняя тему. — Четверг, что ты хотела, — также криво усмехнулся он, пожав плечами. — Мне всегда казалось, что четверг — самый депрессивный день недели. Даже хуже понедельника. — Мон шер, сегодня воскресенье! — я лучезарно улыбнулась, прикрыв рот тыльной стороной ладони. — Воскресенье — самый депрессивный день недели… — Да иди ты! — перебила я и рассмеялась.

***

Вторая неделя, как я учусь здесь, и третья неделя, как я живу в этой вселенной в принципе — или, быть может, выживаю. О домашнем задании в этой семье никто всерьёз не беспокоился. Чтобы попасть на работу, нужен диплом колледжа. Чтобы попасть в колледж, нужно исправно выполнять домашнее задание. Работа нужна ради денег, деньги приносят еду, свет, прочие развлечения — с чем прекрасно справлялся Карлайл. А их еда — животные. Поэтому итоговая оценка никого не беспокоила. Да и потом — я живу фактически с отличниками, которые школьную программу проходят уже в сотый раз. Эдвард говорил, что по факту обучение не сильно меняется, не меняется с ним и домашнее задание. Конечно, программа эволюционирует в ногу со временем, но и к новому ты вскоре привыкаешь. Поэтому Каллены — круглые отличники и с удовольствием помогали мне с уроками, когда сами давно потеряли к этому интерес. Больше всего мне нравилось на уроках английского, истории США (да, я вошла во вкус) и испанского. На английском принцип не сложный — опять же, как на наших уроках русского: упражнения, диктанты, разбор текстов. Литература туда же, но эти уроки я почти не запоминала. Почему-то. История США открыла для меня по-новому страну, в которую я когда-то грезила переехать во взрослом возрасте. Хотя это не значит, что я по-прежнему разбираюсь с датами. Эдвард помогает мне с домашним заданием, как говорила Элис, и с терпеливым ожидающим взглядом смотрит на меня, убеждаясь, всё ли я поняла. Не поняла ничего — возвращаемся к началу.

***

— Ты заметила, как твой брат смотрит на меня? — спросила Белла, закрывая свой шкафчик. Я стояла рядом, чисто за компанию. — Кто? Эдвард? — глупо спросила я, похлопав глазами. — А что? Я не заметила. — Да не знаю… — замялась она, понимая, что разговор не пошёл. — Особенно в столовой. Как-то вот будто… пожирает глазами, что ли. Это надо самому видеть. — Ну, ты смотри, он обычно всех отшивает, — пожала я плечами, сунув одну руку небрежно в карман. — Глядишь, понравилась ему. Подумай. — Быть может… — с задумчивой улыбкой ответила она, прикусив губу. Кокетка, тоже мне. На самом деле я, конечно, заметила, как Эдвард раздевает её глазами. Март уже был в середине и подходил к концу, а эти двое по-прежнему не поговорили по-настоящему, в первый раз. Я чувствовала себя то ли посыльным, который передавал между ними «кто что подумал» друг о друге, то ли третьей лишней, которая никак не даёт зародиться химии. С того дня мы с Эдвардом больше не обсуждали Беллу, и я боялась, что Эдвард морально шагнул назад там, где было суждено иметь успех. — Две минуты, — ответила Белла, шустро посмотрев на свои наручные часы. — У тебя что? — Тригонометрия, будь она неладна, — буркнула я, вздохнув и уже направляя корпус к нужному кабинету. — Ты? — Биология, — торопливо ответила она. — Увидимся! — и убежала с книгой в руке.

***

Математика в любом её проявлении оставалась для меня всегда белым шумом. Когда работали все — например, надо писать контрольную или записывать что-то с доски — я просто имитировала деятельность. Если не требовалось, например когда кто-то мучается у доски, я закрывалась своими предметами и занималась чем угодно. Числа я перестала понимать сразу после начальной школы, когда «пять плюс пять» превратились в умножения, а потом в дроби, а потом добавились буквы. Верните меня в то время, когда ты был отличником, складывая два и два. На тригонометрии я сдала проект (спасибо Эдварду пополам с Джаспером) и вернулась за свою парту, до конца урока думая о своём. Сейчас школа и её итоги — последнее, о чём я должна взаправду переживать, если вспомнить моё попаданчество и Джеймса, который объявил охоту на мою голову с того дня. Уже почти месяц я больше его не видела и не слышала, и непонятно — хорошо это или затишье перед бурей. Я достала из учебника рисунок Фионы, который ранее вложила, когда выкладывала предметы из шкафчика перед уроком. О его существовании, то есть рисунка, знаем только я и Фиона. Лист помялся от складок, карандаш немного стёрся, оставляя мелкие пятна на бумаге, но оставался таким же чётким и оттого пугающим. Всё-таки Фиона умела рисовать — и неизвестно, чем занималась дольше: психологией или рисованием. С уверенностью можно сказать: она умела составлять портреты во всех смыслах. Джеймс. Его квадратное лицо, лёгкая небрежная борода, светлые грязные волосы. Он не заботился о своей красоте. А ведь правду говорят, что красоту внешности определяет поступок человека, а не хорошие крема или косметика. И его глаза. У Фионы был только простой карандаш, поэтому на листе они остались чёрными — она старательно давила на карандаш чуть сильнее. Но я помню их красными, почти вишнёвыми, как тёмное бордо. И он бродит где-то там, угрожая Белле. И мне. Что же делать?

***

— Кто это? — спросил Чарли. Наступил четверг. Почти неделю назад Эдвард пошутил, что четверг — самый депрессивный день недели. Но сейчас я поняла, какую тревогу этот день нагонял. Апатию. Тоску. Я стояла рядом с учительским столом, смотря то на тучи за окном — привычная картина для Форкса, — то опуская взгляд в пол. Чарли развернул мой — точнее, Фионы — рисунок и долго разглядывал его молча. Чувствуются эти «отцовские вайбы», когда говоришь папе «оцени», а он громко молчит, и ты начинаешь нервничать, будто сделал что-то не так. Остальные сидели за своими партами, единицы смотрели на меня. — Персонаж, — уклончиво ответила я, будто была виновна в нарисованном. — Пугающий. — Это уж точно, — сухо пошутил Чарли, уперев подбородок в согнутую в локте руку. — Ну ладно, хоть нарисован хорошо. Ты не против, если сохраню в архиве? Курсантам буду показывать, если к нам в участок кто приедет, как пример. — Да, — нервно ответила я, спрятав руки за спиной. — Да, конечно. — Ставлю пять, садись пока, — спокойно ответил Чарли, что-то пометив в своём табеле. Он встал с деревянного стула и прикрепил рисунок Джеймса к стене за собой с помощью кнопки. Теперь это… лицо следило за мной до конца урока. И если что случится, то теперь по меньшей мере его знало восемь человек, включая Чарли. А я одна знала — он живой. Но не совсем. Я села за парту, представив Фиону поблизости, и почти стыдливо уткнулась в тетрадь.

***

Школу я покинула ближе к вечеру, когда начался настоящий ливень: шумный, холодный — из-за пасмурной погоды дальше своего носа было трудно что-то увидеть. Каллены уже стояли внизу возле своих машин: джипа Эммета и вольво Эдварда. Кто-то выбегал, хохоча, прикрываясь сумками и, упаси боже, книгами, а кто-то спокойно раскрывал зонты и ступал по лестнице вниз к парковке. Я услышала, как раскрылся зонт надо мной. — Нас заждались, — ответил Эдвард, не глядя на меня. — Прости, что опоздал. Я кивнула, и мы пошли вниз, стараясь не поскользнуться. Кеды быстро намокали, и мы чудом спасали штаны и кофты от ливня, едва слыша друг друга. На парковке уже стояли Эммет, Розали, Джаспер и Элис. Пикапа Беллы я нигде не увидела. — Как знала, что не надо было свой кабриолет вывозить сегодня, — с облегчением ворчала Розали, садясь в одну машину со мной, Эдвардом и Эмметом. — А всё почему? Потому что у нас есть прогноз погоды, — умничал Эммет, встряхнув волосами как мокрый пёс. — Дождь, если он пойдёт, его никто не отменит. Он разрешения не спрашивает. Захотел и пришёл. — Эммет, — фыркнула Розали, прикрываясь от капель. Эдвард сел за руль рядом со мной, мы одновременно пристегнулись. Я боялась, что он прочитает мои мысли о рисунке, о Джеймсе, о том, что я рисковала, что нагнала на нас беду. Но Эдвард тактично молчал, отвернувшись. Тогда я ещё не знала, чем на самом деле это кончится. Как же я была глупа.