Глава 3: Голландский гамбит: Часть 1

Утро на борту «Певчей Птицы» выдалось тревожным и тягучим. Низкое небо вдавливалось в море серым куполом, с востока дул сырой, тяжёлый ветер, от которого волна на якорной стоянке то и дело вздыхала, подбрасывая тяжёлое судно, словно гигантскую игрушку. После ночных потрясений корабль казался живым — усталым, с ранами на бортах, и в то же время напряжённым, как зверь, затаившийся после долгой погони. Палуба гудела привычной морской суетой: матросы, понурив головы, латали паруса, вшивали новые лоскуты в рваную ткань, убирали щепу и остатки битвы, смывали с досок кровь и копоть, кто-то уже кидал в море обломки, кто-то перебирал снасти, под латунным колоколом корма уже трепетал стяг Компании. Но за всей этой деятельностью стояла усталость — и тревога. Капитан Фриц Штарк, переодевшись после бессонной ночи в свежий, но потёртый мундир, не спеша прошёлся вдоль лееров, окидывая взглядом каждый уголок родного судна. Он двигался твёрдо, не показывая усталости, но взгляд его стал ещё мрачнее — в нём отражались и тревога за людей, и решимость не сдавать корабль ни морю, ни врагу. На боку болталась скьявонна, рукоять которой Фриц привычно подёргивал пальцами, будто заряжая себя боевым духом. Когда он вошёл в кают-компанию, за массивным столом, который слабо освещала вислая лампа, уже ждали его офицеры — у каждого на лице лежала собственная тень. Герт Янсен, строгий, сухой штурман, с зажжённой трубкой, сидел вполоборота к столу, вглядываясь в разложенную карту и время от времени поглаживая поношенную астролябию. Лукас Мейер, старший помощник, держался прямо, хотя свежий синяк на виске и усталость под глазами выдавали его почти бессонную ночь. Он внимательно ждал каждого слова капитана, будто ловил команду даже до того, как та была отдана. Виллем Брок, старый мастер-канонир, с чернеющими от пороха руками, тихо разговаривал с Лукасом, иногда бросая косые взгляды на дверь: он всё ещё был готов в любую секунду рвануться к пушкам. Матиас ван Гелдер, грозный боцман с тяжёлым взглядом, стоял чуть в стороне, скрестив руки, и всем своим видом показывал, что дисциплину будет держать до последнего. Корнелис Хоог, невозмутимый командир абордажников, молча держался у стены, его глаза налились кровью от усталости, но взгляд был холоден и цепок. Леонид Зеврас, его старый морской товарищ, квартирмейстер и второй командир абордажников. Голову мужчины покрыл обруч свежих бинтов, местами покрывшихся красными пятнами от крови. Когда Фриц опёрся ладонями на стол, тишина в каюте стала ещё глубже. — Ночь мы пережили, — начал он без обиняков. — И лишь потому, что каждый из вас сделал больше, чем должен был по долгу службы. Но теперь перед нами другой вопрос, что делать дальше? Он ткнул пальцем в карту: Фриц медленно провёл пальцем по карте, задержавшись взглядом на каждом из офицеров. Его голос звучал твёрдо, но без излишней суровости — так говорит человек, привыкший решать вопросы на грани риска и здравого смысла: — Господа, перед нами развилка, и каждый путь имеет свою цену. Кюрасао — наш дом. Там мы найдём помощь, оружие, доктора и крышу над головой. Но путь туда не близок: после такой ночи англичане могут выставить морские патрули. Можно уйти на Сен-Мартен или Синт-Эстатиус — тоже земли Компании, но там порты малы, гарнизоны слабы и долгого приюта не сыщешь. Сойдёт только для краткой передышки, а потом всё равно придётся уходить. Фриц снова провёл пальцем по карте, водя её в сторону от Кюрасао. — Французская Мартиника и Гваделупа ближе всего. Французы терпят флибустьеров и нас, но их милость переменчива. Сегодня они друзья, завтра — подведут под гарнизон или выдадут за звонкую монету. И вновь палец капитана прошёлся по карте, наглядно отмечая направление. — Испанские гавани — крайний случай. Испанцы злопамятны, но если им заплатить, приютят на время. Ещё можем затаиться в бухте среди рифов под чужим флагом, без огней, переждать бурю и дать людям отдохнуть. Но запасов мало, раненых не выходить и сытой жизни ждать не придётся. Он выпрямился, сжал ладони на столе: — Решайте, что для вас важнее: рискнуть и вырваться к своим, идти к соседям и жить по их правилам, или переждать здесь, надеясь на милость ветра и судьбы. В кают-компании повисла напряжённая пауза. Сквозь щели в ставнях доносился упрямый посвист ветра, и, пока Фриц выжидал, каждый из офицеров мысленно взвешивал судьбу корабля. Штурман Герт Янсен, седой, с сухим лицом и глубокими складками у рта, первым тихо кашлянул, скользя костлявыми пальцами по линейке: — Капитан, если идти к Кюрасао, то только ночью и только лавируя вдоль подветренных берегов. Я рассчитал приливы и отливы — есть шанс обогнуть дозоры, но любой сбой курса и встретим эскадру англичан. Зато там наш дом, запасные части и портовый врач спасёт больше жизней, чем любой ром на кубрике. Старший помощник Лукас Мейер, мрачноватый, но всегда собранный, покосился на карту, отодвинув кубок: — Мне тоже по нутру Кюрасао, капитан. Там свои люди, свои правила. Да, тяжело, но там хотя бы ясно, с кем имеем дело. На Сен-Мартене укроемся от силы на день-другой, да и то — на глазах у французских и испанских лазутчиков. Мастер-канонир Виллем Брок мрачно ухмыльнулся, вытирая пороховую гарь со лба: — Моё дело простое, капитан. Если на нас выйдет фрегат, мне нечем кормить пушки — запас на пару залпов. В таком случае любой бой — последний. Боцман Матиас ван Гелдер, сложив руки на груди, скрипнул зубами: — Идти на рифы дело рискованное. Если там нас найдут, уйти будет некуда. Лучше уж рискнём и пойдём к своим, чем сгниём от лихорадки в пустой лагуне. Командир абордажной группы Корнелис Хоог, прислонившись к переборке и поигрывая ножом, фыркнул: — Я за скорость, капитан. Чего ждать? Сидеть здесь — значит ждать, пока англичане придут к обеду. Лучше короткая схватка, чем медленная смерть на мели. Последним решил подать голос Леонид, периодически прикладываясь рукой к повязке из-за саднящих по бинтами царапин. — Я бы рискнул попытать удачу с французами. Они банально ближе и больше шансов хотя бы спасти раненых. С нашим незавидным положением не всё ли равно где и как отдать концы если не повезёт? Все взгляды обернулись к Фрицу — теперь решение было за ним. Фриц Штарк слушал своих офицеров, не позволяя эмоциям ни разу дрогнуть на суровом лице. Сквозь щели в ставнях ветер пробирался холодной змейкой, но капитан сидел, будто высеченный из камня. Каждый из присутствующих знал: в такие минуты на борту только одно сердце бьётся громче ветра — сердце капитана, и за ним в огонь пойдёт вся команда. Он опустил ладонь на стол, покрытый картой и пятнами солёной воды. Острые, сухие слова Янсена о приливах и дозорах он принял как должное, так же как решимость Лукаса, угрюмую откровенность Брока и даже осторожный голос Леонида, еще не до конца свой в компании старых волков. Фриц знал цену каждому из них и видел: все ждут не легкой дороги, а решимости и воли. Он медленно провёл пальцами по эфесу своей скьявоны — жест, привычный и неосознанный, больше для себя, чем для публики. Решение рождалось в нём не в споре, а в долгой привычке брать ответственность за чужие жизни. — Кюрасао, — наконец сказал он негромко, почти буднично, но так, что слова его легли в сердце каждого. — Там наш дом, там нас хоть кто-то ждёт. С французами — дело зыбкое, в лагуне все сгинем, а англичанам я не дам нас взять на якорь. Он оглядел офицеров твёрдым взглядом. — Янсен, держи курс вдоль берега, лавируй по погоде. Мейер, распорядись, чтобы вахты были удвоены — никто не спит до рассвета. Брок, последний порох береч, ни одного выстрела без приказа. Матиас, пусть люди готовят шлюпки на случай боя — но мы не станем сдаваться ни в море, ни на рифах. Фриц замолчал, давая время словам впитаться, и только потом, чуть смягчив голос, добавил: — Вернёмся домой, даже если придётся идти наперекор всем ветрам. Это не первый наш шторм — и не последний. В кают-компании стало тише: решение принято, и у каждого теперь была своя часть большого дела. А у капитана — вся тяжесть грядущей ночи. Переход через Карибское море был долгим и тяжёлым испытанием для экипажа «Певчей Птицы». Едва миновали опасные воды у островов, где по ночам мерцали чужие огни — то ли испанские корсары, то ли английские патрули, как штиль сменялся порывистыми ливнями, а каждый рассвет приносил новую заботу: то просочившуюся воду в трюме, то обветшавшие снасти, то усталость людей. Дни сливались в однообразную череду вахт, дозоров и короткого отдыха. Боцман Матиас неустанно гонял матросов за работой, чтобы ни один канат не подвёл, ни одна рейка не разболталась в самый неподходящий миг. Квартирмейстер Леонид следил за остатками провианта, нередко выдавая двойную норму тем, кто был ранен или особенно измотан. Канонир Брок угрюмо проверял свои пушки, словно чувствовал в море угрозу — хоть и знал, что выстрелить лишний раз было бы роскошью. Капитан Штарк, не теряя привычной собранности, обходил палубу, сверяясь с компасом и картами Янсена. Он редко говорил лишнее, но каждый его взгляд и каждое слово действовали на команду лучше любой молитвы. Даже в самые хмурые ночи никто не сомневался — путь держат верный, а капитан не позволит «Певчей Птице» стать добычей волн или чужих пушек. И вот, когда после долгих дней борьбы с ветром и штилем на горизонте выросли тёмные силуэты фортов Виллемстада, в сердце каждого загорелась скупая радость. Судно входило в бухту усталым, но не сломленным, а флаг Компании снова развевался над мачтой, возвещая всем — Мы вернулись! *** Первые лучи солнца осветили знакомые стены, у причалов уже сновали лодки с городскими чиновниками и портовыми рабочими. На пристани ждали врачи и офицеры Компании, готовые принять отчёт, выслушать новости и главное, принять обратно в свой круг тех, кто уцелел после далёкого и тяжёлого похода. «Певчая Птица» медленно встала на якорь, отдавая морю последние капли страха и усталости. Капитан Штарк, опираясь на эфес скьявоны, первым ступил на берег, встретив взгляды тех, кто знал цену возвращения. За его спиной на палубе стояли его люди — усталые, измученные, но сдержанно гордые. Белое, тщательно выбеленное здание с массивными коринфскими колоннами возвышалось над залитым солнцем портом Виллемстада. По каменной дорожке, покрытой морской пылью, одиноко шагал капитан Фриц Штарк. Его походка была прямой и спокойной — на этот раз к воротам резиденции Голландской Вест-Индской Компании он направлялся один: так было принято при личных переговорах с высокопоставленными чиновниками. Его офицеры остались ждать за пределами внутреннего двора, где густая тень пальм смешивалась с запахом смолы и соли. У высоких деревянных ворот с железными шипами стояли двое часовых. На них была традиционная форма стражи VOC: жёсткие темно-синие камзолы с короткими широкими рукавами, белые полотняные рубахи, багровые шарфы через плечо, широкие кожаные пояса с латунными пряжками. На головах — широкополые войлочные шляпы с загнутыми полями, украшенные перевязью в оранжевых и синих тонах, а на ногах — плотные шерстяные чулки и простые башмаки с квадратными носами. За поясом у каждого — короткая морская шпагa и кремнёвый мушкет, запертый на предохранитель. У самых ворот капитан Штарк остановился, снял шляпу — жест уважения, как велит обычай и поклонился часовым, не забыв выпрямить спину: — Минхер, — сдержанно начал с определенной долей уважения. — Имею честь предстать перед господином директором Компании. Я Фриц Штарк, капер на службе Голландской Вест-Индской Компании, согласно данному мне патенту и вольной грамоте. Он аккуратно развернул пергамент и подал его старшему из стражей, обеими руками, не касаясь сургучной печати. Пока солдат изучал документ, Фриц стоял спокойно, слегка опустив глаза — так полагалось показывать уважение должности, а не только человеку. — Минхер капитан, — отозвался старший, возвращая патент. — Какова цель вашего прибытия в столь ранний час? — Я обязан по долгу службы немедленно доложить директору Компании о выполненном поручении, касающемся исключительно интересов Господ Компании, — ответил Фриц. — Дело сие не подлежит огласке и требует личной аудиенции, как предписано порядком. Оба часовых снова поклонились — не столь глубоко, как старшим по чину, но уважительно. — Минхер капитан, прошу следовать за мной. Сообщу о вашем прибытии господину директору, — официально произнёс старший, слегка отступив в сторону, чтобы пропустить гостя. Фриц вновь надел шляпу и, поблагодарив сдержанным кивком, проследовал за стражем во внутренний двор, где, как и полагалось человеку его звания, не проявлял излишней поспешности и держал себя с той степенью достоинства, что ожидалась от офицера и капера в голландской службе. Внутренний двор встретил капитана терпким запахом свежего лайма и сырого дерева: после недавнего дождя воздух был насыщен прохладной влагой. Каменный пол был аккуратно выложен квадратной плиткой, в центре журчал небольшой мраморный фонтан, призванный смягчать жару. Кадки с кофейными кустами и низкорослыми пальмами, расставленные по строгой линии, оживляли строгий геометрический порядок двора — сочетание утилитарной сдержанности и скромной красоты, типичной для голландских колоний. Страж, шагавший чуть впереди, придерживал двуцветный плащ одной рукой и время от времени кивал встречным слугам, спешащим по делам. Те были одеты в чёрные шерстяные сюртуки и короткие штаны до колена — поверх белоснежных рубах с кружевными воротниками и запястьями. Подобная одежда служила отличительным признаком домашней челяди уважаемых домов в Вест-Индии. Проходя по коридору, капитан невольно отметил холодную роскошь резного дерева и вставки из голубого фарфора — изысканные, но не показные. Наконец, страж сдержанным жестом распахнул перед Штарком тяжёлую дубовую дверь и учтиво произнёс: — Минхер капитан, прошу, ожидайте здесь. Внутри открылась просторная приёмная с царящей в ней полумглой: окна были задернуты льняными занавесями, чтобы сохранить прохладу. По стенам висели большие карты Карибского моря, тщательно размеченные карандашом; между картами были повешены строгие портреты директоров Амстердамского совета, алебарды и герб Компании в золотой раме. Вдоль стены, у книжного шкафа, стоял стол с аккуратно разложенными пергаментами и канделябрами. Над массивным дубовым столом свисала тяжёлая люстра из позолоченной бронзы — редкое украшение в здешних широтах. За столом, полуобернувшись к окну, сидел директор Компании: мужчина лет сорока пяти, с аккуратно подстриженной бородкой и двумя печатками на руке. Его чёрный бархатный камзол был украшен золотыми пуговицами, манжеты и галстук-кроше блистали свежестью, сапоги — мягкой кожей с высоким голенищем. По моде голландской знати волосы были немного удлинёнными и тщательно уложены, но ни малейшей небрежности в облике. Страж сделал шаг вглубь кабинета, встал навытяжку и поклонившись, громко объявил: — Господин директор, капитан Штарк явился с донесением. Получив в ответ едва заметный кивок, он бесшумно удалился, оставив капитана наедине с хозяином зала. Внутри царила тишина, нарушаемая лишь размеренным журчанием фонтана, доносящимся из внутреннего двора, и скрипом кожаного переплёта, когда директор закрыл перед собой толстую книгу. Взгляд директора был внимателен, но сдержан, вся его поза выражала достоинство и ожидание — не столько личной симпатии, сколько оценки по заслугам и чину. Капитан Фриц Штарк, войдя в кабинет, остановился у порога и почтительно снял свою широкополую круглую шляпу, украшенную светлым пушистым пером. Он склонил голову в уважительном поклоне, аккуратно держа шляпу обеими руками у груди — в точном соответствии с голландским протоколом. — Минхер директор, покорнейше приветствую вас и имею честь предстать по поручению Господ Компании, — произнёс Фриц спокойно и твёрдо, перейдя на голландский с тем достоинством, какого ожидали от морского капитана. Он выпрямился, сохраняя сдержанную осанку и ожидал знака, что ему позволено приблизиться и изложить суть прибытия. Директор Компании, господин Ян ван Рейссен, не вставая, но сдержанно выпрямившись в кресле, кивнул в знак принятия поклона. Его голос прозвучал с подчеркнутой учтивостью и официальной строгостью: — Капитан Штарк, Компания рада вашему скорому возвращению, — произнёс Ян ван Рейссен по-нидерландски. — Я благодарю вас за преданность и усердие в службе. Прошу, подходите ближе и садитесь. Он указал на резной стул у стола, а затем, уловив внимательный взгляд капитана, чуть смягчил интонацию: — Надеюсь, дорога сюда не доставила вам особых хлопот, капитан Штарк? Докладывайте — всё, что будет сказано в этих стенах, останется делом Компании. Капитан Фриц Штарк, держа снятую широкополую шляпу с пушистым светлым пером у груди, после дозволяющего кивка господина директора, начал свой доклад: — Минхер ван Рейссен, согласно предписанию Господ Компании, мне было поручено перехватить бригатину «Золотой Кристалл», задержать её капитана, изъять у него все бумаги и вернуть похищенный корабельный шелк, принадлежащий Компании. В водах близ Барбадоса операция была исполнена успешно: судно задержано, капитан ван Страатен взят в плен и ныне содержится под стражей в трюме «Певчей Птицы» в ожидании суда за измену и хищение. Однако, едва абордаж был завершён и судно захвачено, как с моря внезапно вышла английская эскадра и не предъявляя никаких требований, открыла по нам огонь. В условиях начавшейся атаки времени на тщательный обыск трюмов и поиска капитанских бумаг уже не оставалось. Осмотрев наспех лишь основной груз, мы обнаружили, что партия шёлка подменена дешёвой подделкой, а настоящего товара на борту не оказалось. Бумаг, касающихся сделки или дальнейшей судьбы груза, взять не удалось. В сложившейся обстановке я был вынужден бросить бригатину вместе с экипажем и всем, что не успели захватить, и срочно отходить на «Певчей Птице», уводя пленника. Только благодаря дерзкому манёвру нам удалось вырваться из-под преследования англичан и спастись от плена. В настоящее время ван Страатен ожидает вашего решения в трюме моего судна. Все обстоятельства операции готовы изложить подробнее по вашему требованию. Доклад окончен, господин директор. Господин Ян ван Рейссен, внимательно выслушав доклад, некоторое время молчал, рассеянно постукивая пальцами по поверхности дубового стола. Его взгляд был пронзителен, но в манере не ощущалось ни спешки, ни излишнего негодования — скорее, сосредоточенность и привычная сдержанность опытного администратора. Наконец он откинулся в кресле, слегка подался вперёд и, сложив руки на столе, заговорил негромко, но с достоинством: — Капитан Штарк, ваши действия свидетельствуют о хладнокровии и преданности Компании в самых неблагоприятных обстоятельствах. Вы проявили бдительность и мужество, выполнив главное условие поручения — предатель схвачен и находится в наших руках, несмотря на враждебные действия англичан. Он сделал паузу, давая словам утвердиться. — То, что шёлк был подменён, вызывает сожаление, однако учитывая внезапность нападения и отсутствие времени для розыска бумаг, обвинять вас в неисполнении долга оснований нет. Полагаю, англичане действовали не без наводки — этот вопрос будет расследован особо тщательно. Ян ван Рейссен вновь на миг задумался, затем его взгляд потеплел, а в голосе зазвучала искренняя деловитость: — За исполнение столь непростого поручения Компания сочтёт справедливым не только отметить вас в отчётах, но и выдать достойное вознаграждение, капитан Штарк. Ваш экипаж получит полное довольствие, а лично вы — премию по усмотрению Совета. Надеюсь, вы примете это не только как знак признательности, но и как залог будущего сотрудничества. Он коротко кивнул, словно подчеркивая — сказанное уже решено. — Однако не стану скрывать: времена нынче требуют от нас быть всегда настороже. После краткого отдыха, который вы и ваша команда заслужили, я хотел бы поручить вам новое задание — столь же важное и хорошо оплачиваемое. Ян ван Рейссен, плавно поднявшись из кресла, жестом дал понять, что аудиенция близится к завершению. Его голос стал тише, но прозвучал особенно лично и доверительно: — Капитан Штарк, надеюсь, вы не откажете Компании ещё в одной услуге. Из Виллемстада через три дня отплывает торговое судно господина Карла Де Витта. Человек он уважаемый, но вокруг его имени немало недоброжелателей. По нашим сведениям, в ближайшем переходе ему угрожает не кто иной, как Корнелиус Берке, бывший голландский капер, ныне перебежчик и заклятый враг Де Витта. Директор сделал шаг к столу, вынул из папки свёрнутый приказ и аккуратно положил его перед Фрицем. — Ваша задача — сопроводить судно и его караван из Виллемстада до Филлипсбурга, обеспечить полную безопасность людей и груза. Не позволяйте ничему или никому нарушить интересы Компании в этом деле. Ван Рейссен на миг задержал взгляд на капитане, в глазах его появилась тёплая ирония: — Можете не сомневаться, вознаграждение будет достойным, а если исполните поручение так же безукоризненно — двери Совета Компании для вас всегда будут открыты. Позаботьтесь о своих людях, дайте им передышку. Отправление — через три дня. Все детали и письменные инструкции получите к вечеру. Он слегка кивнул на прощание, давая понять, что доверяет Штарку и рассчитывает на его. Капитан Фриц Штарк поднялся с места, почтительно прижал к груди широкополую шляпу с пушистым светлым пером и сдержанно поклонился: — Минхер ван Рейссен, благодарю за оказанное доверие. Для меня честь — служить интересам Компании. Можете положиться на меня и моих людей: безопасность судна господина Де Витта и каравана будет обеспечена, как если бы на кону стояла наша собственная честь и жизнь. Штарк выпрямился, выдержал краткую паузу и добавил с твёрдым достоинством: — Мои люди исправно исполнят долг и будут готовы к отплытию в назначенный срок. Все распоряжения будут приняты к исполнению. Он вновь почтительно кивнул, спокойно и уверенно ожидая знака к уходу. Ян ван Рейссен, сдержанно улыбнувшись, протянул капитану руку — крепко, по-деловому, как принято среди людей чести и долга: — В добрый час, капитан Штарк. Пусть попутный ветер и благоразумие сопутствуют вам и вашей команде. Компания знает, как ценить службу достойных людей. Капитан ответил крепким рукопожатием и уважительным кивком, выразив признательность за доверие и поддержку. После формальных слов, Фриц получил у секретаря крупную по тем временам денежную сумму — золотые дукаты и серебряные гульдены для себя, жалование и двойное содержание на всю команду, а также необходимые припасы, порох, парусину и свежее снаряжение для «Певчей Птицы». В качестве особой премии — по своему выбору — капитан Штарк попросил позволения забрать для своей команды большой сундук с редкими голландскими лекарствами и целебными настойками. Такие запасы были редкостью даже в крупных портах и могли спасти жизнь на долгом переходе. Ван Рейссен одобрил просьбу, приказав немедленно выдать капитану сундук с аптекарскими средствами и рекомендательную грамоту для любого колониального врача по маршруту следования. Простившись согласно этикету, оба обменялись последними короткими поклонами — каждый по достоинству, не по чину — и разошлись: директор удалился вглубь резиденции, а капитан Штарк направился к выходу, ощущая за плечами тяжесть нового поручения и уверенность в поддержке Компании. День, когда страсти улеглись и на смену тревоге пришла обыденность, был в Виллемстаде на редкость жарким. «Певчая Птица» стояла у причала, тяжело покачиваясь на тёплой зыби. По распоряжению директора, к кораблю уже подогнали портовую лошадиную баржу — массивную, обитую медью, с толстой верёвкой, переброшенной через бушприт. Несколько крепких лоцманов в засаленных кожаных куртках, не спеша, но с завидной сноровкой подтягивали канаты: вялый пинас медленно начал движение к докам, где плотники и бондари готовились к осмотру днища, замене потёртых досок и ремонту такелажа. На палубе всё было устроено без суеты, но под неусыпным присмотром старпома Мейера и боцмана ван Гелдера. Команду, ещё не отошедшую от треволнений плавания и недавнего боя, построили для выдачи жалования: кто-то получал звонкую пригоршню золотых, кто-то — медяки и расписку на пайку рома. Портовой писарь аккуратно записывал имена в длинный кожаный журнал, иногда поднимая голову и сверяясь с боцманом. Отдав деньги и ободряюще похлопав по плечу особенно отличившихся, Штарк дал короткое распоряжение: — На берег — до заката. Берегитесь драк и не забывайте: кто завтра явится нетрезвым, останется на суше. Лица матросов светились облегчением: впереди был долгожданный отдых, портовые трактиры и базар, где можно было сменять долю добычи на что-то сладкое, свежее, или просто забыться в шуме города. Капитан, проверив документы у писаря и убедившись, что дело идёт споро, спустился на берег и миновав узкую каменную лестницу, стал искать глазами знакомую фигуру Леонида — квартирмейстера, который в последние дни держался особняком, редко показываясь на палубе. Штарк заметил его у края дока, где тот, присев на низкий деревянный ящик, задумчиво наблюдал за людьми, таскавшими на склад мешки с корабельным снаряжением. Леонид держал в руках свёрнутую в трубку ведомость и устало смотрел на солнечные блики в лужах. Капитан подошёл ближе, остановился рядом и негромко произнёс, чтобы не нарушать скупой покой этих минут: — Какой выдался денёк, друг мой. Всё ли в порядке с грузом? Не забыл про свою долю жалования? *** Для моряка всегда было и будет одним из самых желанных возвращение целым и здоровым в родную гавань, и Леонид не был исключением. При приближении «Певчей Птицы» к гавани Виллемстада, грек занялся распределением оставшихся на ногах матросов, кого отрядил для подготовки раненых для транспортировки, кто-то был отправлен им на мачты к парусам и снастям. Спустя некоторое время пинас пристал к берегу и Леонид, отпросившись у старпома, сошёл на берег. Сильно хотелось перевести дух где-нибудь в таверне, сбросить накопившееся напряжение, но Леонид помнил пока что непривычно сильную крепость местного рома и посему решил ограничиться дымлением трубки у ящика на краю дока. За этим занятием, он и встретился Фрицу. Отведя ото рта тлеющую курительную трубку, грек посмотрел на товарища. — Даже не говори Фриц, груз должен быть в порядке потому что на борту остались старпом и боцман, а насчёт жалования… мне бы какой постой найти да снарягу по-новее. — Мужчина демонстративно положил ладонь на рукоять тесака с которым ходил ещё у венецианцев. — Это дело поправимое, — с лёгкой усмешкой ответил Фриц. — Пошли, прогуляемся по городу. Покажу тебе местный базар. — Ну что ж, не откажусь. — Леонид поднялся хлопнув руками о колени. — Тогда и заодно в трактир? За то что ещё живы. — Само собой, — с одобрением улыбнулся Фриц. Они выбрались с шумного причала, миновав ряды повозок и склады с ароматом рома и смолы, и двинулись по узкой, залитой солнцем улочке в сторону городского базара. Вокруг уже витал привычный шум: торговцы наперебой расхваливали свой товар, звучали переклички матросов, в проёмах лавок мелькали пёстрые ткани, корзины с манго и горы рыбы. Фриц уверенно вёл Леонида сквозь толпу, не раз оглядываясь, чтобы убедиться, что тот не потерялся среди суеты. Путь они держали прямиком к одной из дальних лавок, где, под навесом из выцветшей парусины, за прилавком стоял местный оружейник — старый голландец с седой бородой и цепким взглядом. На прилавке рядами лежали тесаки, кортики, кремнёвые пистоли, даже пара редких аркебузов; за спиной оружейника на деревянной стене висели шлемы, кольчуги, разношёрстные ножны. — Вот здесь, Леонид, можно подобрать что душе угодно, — с улыбкой сказал Фриц. — Этот мастер на острове человек известный. Так что не стесняйся, выбирай. Оружейник кивнул им в знак приветствия, с интересом глядя на нового посетителя. Леонид снял с пояса старый тесак и осторожно положил его на прилавок. Леонид же выслушав всё, что ему сказал Фриц, молча кивнул в ответ и начал плавно обводить глазами выставленный на прилавке товар. — Мне бы что-нибудь на замену, — он демонстративно ухватил рукой ворот своей рубахи из толстой бычьей шкуры, что носил в том числе для защиты. — А ещё что-нибудь приличное да помощнее. Бог меня силушкой не обидел, как видите. Оружейник внимательно разглядел Леонида, задержав взгляд на его широкой груди и крепких руках, привычных к тяжёлой работе. С минуту он молча оценивал гостя, затем с деловой суетой достал из-под прилавка массивную абордажную секиру — лезвие с кованым обухом, черенок с насечками, будто специально рассчитан под крепкую ладонь. — Для такого мужчины, как вы, самое то, — сказал он, подавая оружие Леониду. — Баланс крепкий, топор не поведёт, железо каленое, держит рубку по-настоящему. На абордаже — и для атаки, и чтобы врукопашную дорогу расчистить. Затем, кинув взгляд на рубаху Леонида, оружейник кивнул и достал с крюка за спиной тяжёлый кожаный панцирь — тёмно-коричневый, с дублёной вставкой по груди и широкими наплечниками, крепко простроченный по швам. К панцирю он добавил пару крепких кожаных перчаток с нашитыми накладками для костяшек. — А это, господин, вам для защиты. Кожа бычья, проклеена воском, стеганая изнутри — от пыря и сабельного удара спасёт не хуже кирасы, а движению не мешает. Перчатки в придачу — чтобы рука не соскользнула ни с оружия, ни по вражьей спине, — с прищуром добавил торговец. Леонид осмотрел и приценился к предложенному ему боевому топору самым внимательным образом. Взял в руку, проверив насколько удобен хват, насколько хорошо топор сидит в руке и отбалансен, и остался доволен. Оружейник не соврал. — Добре-добре, действительно хорошая вещь, за сколько отдаёте вместе с защитой? Он бросил быстрый взгляд на Фрица, по опыту оценивая платежеспособность клиентов, и объявил цену, не повышая и не сбавляя лишнего — как было принято среди уважаемых мастеров: — Всё вместе, господин — три с половиной гульдена за топор, шесть гульденов за панцирь с перчатками. Девять с половиной гульденов за всё — и гарантия, что ещё долгие годы в бою вас не подведёт. — Девять с половиной говорите? Что ж... — Леонид посмотрел на Фрица. — По рукам капитан? Фриц с одобрением кивнул, мельком окинув взглядом и товар, и Леонида: — По рукам, Леонид. Хорошее железо — это не расход, а вложение, — с улыбкой произнёс Фриц. Они расплатились с оружейником, Леонид примерил обновку и, довольный покупкой, вместе с капитаном зашагал прочь от лавки, растворяясь в гуле и пёстроте базарной площади. Через пару минут, когда шум суеты чуть поутих, Фриц повернулся к товарищу: — Ну, а теперь — давай подумаем насчёт жилья. Что тебе по душе: чтобы было подешевле и поближе к порту, или ищешь чего-то поспокойнее? Могу порекомендовать пару мест — здесь всякого люда хватает, но и угол для своих всегда найдётся. Он посмотрел на Леонида внимательнее, по голосу и взгляду угадывая, что тому больше по нраву — шумный портовый трактир или скромный, но надёжный постоялый двор в глубине города. Леонид же всерьёз задумался над словами Фрица ибо к вопросу о жилище не стоит подходить спустя рукава. — Поближе к порту и подешевле конечно заманчивый вариант, но вспоминая как это сочетали венецианцы… что можешь посоветовать из более-менее приличного? Фриц слегка усмехнулся, понимая ход мыслей товарища, и развёл руками: — Согласен, Леонид, брать первое попавшееся место не дело, особенно если не хочешь делить постель с крысами. Покупать дом смысла нет — жизнь у нас кочевая, и большую часть времени мы всё равно проводим на воде. А вот съёмная комната — самый разумный вариант. Он понизил голос, чтобы их не слышали любопытные уши: — Можно снять комнату в приличной таверне, где не так шумно и присмотр за вещами получше, чем в портовых притонах. Там, если что — и новости узнаешь, и людей интересных встретишь. На крайний случай, если перебьёмся — есть пара знакомых на пляже, кто сдаёт шалаши и палатки. Ну, а если совсем прижмёт, корабль всегда к нашим услугам — там хотя бы всё своё, да и спокойнее порой, чем на берегу. Фриц посмотрел на Леонида с лёгкой улыбкой: — Решай сам, друг. Если хочешь — могу провести, показать места, где команда обычно останавливается. — Хорошо старый друг, — усмехнулся Леонид в ответ. — Давай вариант с хорошими тавернами, заодно и опрокинем пару кружек, что ещё живые. Фриц с Леонидом, проталкиваясь сквозь людскую толпу у входа, вошли в таверну, где стоял густой, приятный шум: щёлкали кости, звякали кружки, пахло копчёной рыбой и пряным табаком. За стойкой, вытирая деревянную кружку полотняным фартуком, стоял дородный трактирщик с пышными седыми бакенбардами и добродушным взглядом. — Добрый вечер, мастер Ян! — Громко поприветствовал его Фриц, подходя ближе. — Есть ли для старых знакомых чистый угол и немного уважения? Трактирщик поднял голову, широко улыбнулся, оглядев обоих: — Гляди-ка, кого шторм принёс! Капитан Штарк собственной персоной, да ещё и с надёжным человеком при себе. Для вас, господа, всегда найдётся место — хоть на чердаке, хоть у камина, только свистни. — Никаких чердаков сегодня, Ян, — вмешался Леонид, кивая на свой дорожный мешок и новый топор за плечом. — Уж лучше угол почище, да чтоб за вещами глаз да глаз. — Тогда вот что, — рассмеялся трактирщик, вытирая руки. — На втором этаже свободна комната — с новым замком, окно выходит на гавань. Честная цена и завтрак за мой счёт, если расскажете свежие истории, да не про штиль. — Пойдёт, — одобрил Фриц, взглянув на Леонида. — Конечно, пойдёт! — Кивнул грек, уже явно предвкушая отдых и кружку рома. Ян щёлкнул языком, подал гостям ключ на медной связке и ловко хлопнув Фрица по плечу, спросил полушутя: — А что пить будем, господа моряки? Или сразу заказы на всю ночь оставлять? — Начнём с доброго рома, да по паре кружек, — засмеялся Фриц. — А там видно будет, сколько историй хватит на закуску. Трактирщик подмигнул: — Тогда устраивайтесь, а я вам сейчас и ром, и угощение — всё, что полагается добрым гостям. Вскоре в уютном зале появился запах горячей еды, а на столе заиграли янтарные блики в кружках. Комната была снята без лишней суеты — и этот вечер, впервые за долгое время, был наполнен не тревогой, а живым, настоящим покоем. *** Теплый очаг, тарелка доброй снеди да славной выпивки, а больше и не надо простому моряку. Устроившись поудобнее за столом, Леонид вскоре мерно потягивал янтарную выпивку. Тавернщик явно расстарался на славу ибо принёс Фрицу и Леониду на тарелках несколько жареных рыб вытянутой клинообразной формы с огромными глазами, огромное количество темно-зеленых больших креветок, что были сложены вокруг горячей и круглой булки хлеба, и завершал композицию большой и толстый круг кровяной колбасы в кишке. Отложив кружку в сторону, Леонид осмотрел принесённое кушанье и слегка нахмурившись, посмотрел на Фрица. — Не в упрёк хозяину, но почему раки такие мелкие да тощие? Фриц усмехнулся, покрутив в пальцах свою кружку, и бросил взгляд на россыпь креветок: — Так ведь это, друг мой, не раки вовсе, а здешняя морская мелочь — карибские креветки. На вид худосочные, зато сладкие и вкусом куда ярче наших речных. Тут тебе не Даугава и не Дунай, а тропики: всё другое, даже рыба глазами пучит. Он подцепил вилкой жареную рыбку и подмигнул: — Попробуй — не обманешься. А к хлебу и кровянке здесь вообще особое отношение: что ни день, то новые запахи и пряности. Вот уж где настоящие Карибы — в каждом кусочке. Фриц поднял кружку: — За новую землю и за то, чтобы наш стол всегда был не пустым! Леонид поднял свою кружку в ответ: — И чтобы всегда возвращались живыми. — Грек стукнулся кружкой о кружку товарища. Фриц отхлебнул ещё глоток, вытер усы тыльной стороной ладони и, на миг задумавшись, вдруг улыбнулся: — Ну, друг, скажи сам — как тебе дебют на этих Карибах? Думал ли когда-нибудь, что здесь всё так шумно да неспокойно? Он чуть склонил голову, с тёплой усмешкой наблюдая за товарищем, в его голосе звучала лёгкая ирония, но и искренний интерес к первым впечатлениям Леонида о новом, полным опасностей и соблазнов, свете. — Шумно и неспокойно? Ха-хах, по-твоему на Средиземноморье было лучше? Посреди испанцев с генуэзцами и ебучих мусульман? — В голосе грека проскользила ответная ирония. — Как ты гузно не поверни — всё равно будет гузно, разве что на Карибах за это платят шибко лучше. И определенно лучше уж так, чем загибаться бегая по горам от турок, и с тобой только батьковы ружьё да сухарей мешок. Фриц на миг задержал взгляд на янтарной жидкости в кружке и его улыбка сменилась задумчивостью. Он чуть повёл плечом, будто сбрасывая с себя воспоминания, но голос зазвучал мягче: — Знаешь, иной раз ловлю себя на мысли… Всё же есть что-то особенное и в Средиземноморье. Там ветер солоноват, волны жёстче и закаты над Венецией — словно золото растопленное на воде. Там и люди иные: хитрее, терпеливее и все как-то более определеннее. Он улыбнулся краешком рта, качнул головой: — А здесь… Здесь всё будто свежее, порывистее. Карибы не прощают медлительности, тут всё решается быстро — и золото, и смерть, и дружба. Живёшь одним днём, не знаешь, где встретишь закат — под пальмой или на бушующей волне. Фриц глянул на Леонида тепло, с лёгкой грустью: — Но всё равно, Леонид, море и есть море. Где бы мы ни были — всегда найдутся и хорошие товарищи, и трудная судьба, и шанс ухватить за хвост свою удачу. Просто у каждого моря свои законы и своя песня. — Или словить брюхом железное перо и задницей картечь, - закончил Леонид и закусив креветками, снова начал пить. Через несколько дней… На заре, когда первые золотые лучи только-только зажглись на крышах Виллемстада, «Певчая Птица» стояла у причала — свежепроконопаченная, чистая, готовая к новому рейсу. Над водой медленно таял туман, а в порту уже начиналась привычная суета: докеры кричали, пирамидами грузили на борт ящики и бочки, пахло специями, смолой и тёплым хлебом из ближайших лавок. Команда — загорелые, усталые, но довольные матросы — молча собирались на палубе. В этот час никто не шумел: каждый понимал, что впереди путь опасный, и здесь, у голландских причалов, мир казался особенно хрупким. Капитан Фриц Штарк обошёл судно, останавливаясь то у рулевого, то у боцмана, то у батареи Виллема Брока. Его присутствие — спокойное и уверенное — приводило в тонус всех: вопросы задавались быстро, ответы были коротки и точны. Леонид, проверяя ведомость запасов, смахивал с лица капли пота, докладывая о бочках воды и хлебе; штурман Герт Янсен, седой и морщинистый, привычно сверял компас и карту, не выпуская из пальцев карандаша. Старпом Лукас Мейер держал наготове команду, проверяя по списку вахтенных. На рейде лениво раскачивался тяжёлый бриг Карла Де Витта — свежевыкрашенный, с аккуратным флагом Компании и палубой, плотно заставленной тюками и бочками. Сам торговец, холёный человек с тяжелым перстнем на руке, мелькал у лееров, надзирая за погрузкой своих товаров — сахара, индиго, отборного хлопка и дорогих специй. Капитан Штарк позвал старших офицеров ближе, и под звон якорных цепей коротко отдал последние приказы: — Порядок таков: держим строй и ведем корабль торговца за собой. В случае обнаружения любого чужого паруса — мне докладывать немедленно, высока вероятность встречи с пиратами. Бриг защищаем как зеницу ока. Всем все понятно? Офицеры коротко кивнули. На палубе почувствовалась особая сосредоточенность — та самая, что всегда приходит накануне опасного перехода. Вскоре по команде подняли якорь, мачты дрогнули под ветром, и корабль мягко пошёл на выход из гавани. За ним, чуть сбоку, вышел бриг Де Витта, осенённый знаменем Компании. Порт медленно удалялся, растворяясь в тумане и солнце. Впереди было чистое море, синее и полное неизвестности, а за кормой — остров, где осталась короткая передышка. «Певчая Птица» с уверенным размахом взяла курс на Сен-Мартен, вступая в очередную главу своего странствия под сенью купеческого флага и тенью надвигающейся опасности. Конвой уверенно шёл по лазурной глади Карибского моря. «Певчая Птица», чуть накренившись под свежим ветром, мерно покачивалась на волнах, держа постоянную дистанцию от тяжело нагруженного брига Карла Де Витта, идущего чуть позади и правее. День за днём небо оставалось ясным и высоким, с редкими облаками, словно хлопковыми клочьями развешанными над бескрайней синевой. Штурман Герт Янсен ежедневно прокладывал маршрут, тщательно сверяясь с картами и секстантом. Солнце жарило безжалостно, и матросы, привычные к морю, подолгу стояли на вахтах, обливаясь потом. Боцман ван Гелдер строго следил за состоянием парусов и такелажа, не позволяя никому расслабиться. Квартирмейстер Леонид регулярно спускался в трюмы, сверяя запасы пресной воды и провианта, и каждый раз поднимался с мрачным удовлетворением: припасов пока хватало с избытком. Капитан Фриц Штарк находился почти постоянно на кормовом мостике, вглядываясь в горизонт и ожидая увидеть подозрительный парус. Иногда, не сводя глаз с моря, он обменивался короткими фразами со старпомом Лукасом Мейером или с мастером-канониром Виллемом Броком, которые, в свою очередь, ежедневно тренировали команду на случай внезапного боя. В пути стояла необычная тишина — команда мало разговаривала, даже матросы вели себя сдержанно, словно опасаясь нарушить хрупкое равновесие, царившее вокруг. Капитан не зря держал их в тонусе: угрозу атаки не исключал никто. Но море хранило молчание. Вокруг кораблей резвились стайки дельфинов, выпрыгивая из воды и провожая суда игривым щёлканьем. Ночами, когда звёзды загорались яркими россыпями, и палубу заливал мягкий лунный свет, офицеры дежурили особенно внимательно. Часовые с мушкетами ходили вдоль лееров, всматриваясь в темноту — в ночной час на море случались самые неприятные сюрпризы. Конвой миновал уже несколько мелких островов, где ярко-зелёные пальмы смотрелись словно разбросанные украшения на фоне синего полотна. Но тревожное ожидание боя не покидало «Певчую Птицу». Впереди лежал Филлипсбург и окончание миссии, однако до безопасного берега ещё оставались мили открытого моря, которые могли принести всё что угодно. Капитан Штарк знал, что его корабль и команда готовы ко всему, что приготовили для них Карибы, — будь то встреча с перебежчиком Берке, пиратская ловушка или обычная буря, что на этих широтах могла налететь совершенно внезапно. Но пока море было спокойным, а конвой неумолимо двигался вперёд — к конечной цели их нелёгкого плавания. Всё изменилось во второй половине третьего дня плавания, когда солнце уже клонилось к закату, разливая по волнам багровое золото. Морской воздух был плотен и тяжёл, тени на палубе становились длиннее, а команда, как обычно в этот час, начинала ждать сигнала к перемене вахты. Но вместо привычного покоя их настигло неожиданное возбуждение. Штурман Герт Янсен первым заметил тревожный силуэт. Его острое зрение, закалённое годами на море, выхватило тёмное пятно, мелькнувшее у самого горизонта по левому борту. — Парус, капитан! — Негромко, но отчётливо доложил он, не отрываясь от подзорной трубы. — Малый, быстроходный… Курс держит прямо на нас! Капитан Штарк сразу оказался рядом. Он молча взял трубу, и на мгновение всё вокруг будто замерло. В поле зрения попал резкий, угловатый силуэт. Поношенные, но ловко подлатанные паруса, узкий корпус, длинная бушпритовая стрела. На мачте развевался тёмно-синий флаг с белым треугольником — отличительный знак пирата Корнелиуса Берке, которого опасались даже опытные голландские лоцманы. — Это он, — тихо произнёс Фриц. — Корнелиус Берке. Боцман, дать сигнал тревоги. Всем к бою! Пушечная палуба по местам, абордажникам подготовиться! На палубе сразу же ожило всё: Виллем Брок уже строил пушечные расчёты, Корнелис Хоог проверял лезвия абордажных топоров, а торговый бриг судорожно подтягивал свои паруса, сближаясь с «Певчей Птицей». Матросы цепко сжимали мушкеты, страх и решимость боролись в их глазах. Пиратский корабль шёл наперерез, поднимая воду носом и приближаясь с каждой минутой. Уже были видны вспышки металла на его палубе, слышались отголоски выкриков. Капитан Берке, известный своей дерзостью, явно собирался действовать решительно и быстро, пока голландцы не успели развернуться. В этот момент, когда угроза стала зримой и неотвратимой, море будто сжалось вокруг конвоя — впереди была схватка, которой все ждали, но никто не желал. Корабль Берке шёл к ним стремительно, почти не уклоняясь — видно было, что пират торопится взять добычу на испуг и ударить первым, не давая времени на раздумья. Узкий корпус пиратской шхуны легко рассекал волны, а с её палубы уже доносился шум команд, звон железа, предбоевой гам. Капитан Фриц Штарк оценил расстояние взглядом и хладнокровно отдал приказы: — Боевые расчёты — к пушкам! Зарядить ядрами. Абордажная группа — по местам, держать топоры и сабли наготове. На палубе «Певчей Птицы» не было ни паники, ни лишних слов. Матросы быстро заняли свои позиции, пушкари под руководством Виллема Брока в последний раз протолкнули шомполами заряды, поправили фитили. Старпом Мейер следил, чтобы никто не суетился зря: каждый знал свою задачу. — Целься по рангоуту, — негромко велел Фриц. — Если лишим их хода — дело за нами. Пиратский корабль стал подходить под острым углом к левому борту. Когда расстояние сократилось до двух-трёх кабельтовых, Виллем Брок сам встал к первой пушке. — Пли! — Отчеканил капитан. Раздался залп: ядра прошли почти в упор, прорезав вражеский грот-парус и сорвав кусок бушприта. Пиратское судно закачалось, сбавляя скорость; один из выстрелов угодил ниже ватерлинии, расплескав в море деревянные обломки. Крики с пиратского борта стали громче — в ответ в них уже звучала тревога. Берке, не теряя дерзости, попытался обойти «Певчую Птицу» с кормы, надеясь ударить в уязвимое место. Но Фриц ловко изменил курс, подставив пирату вместо уязвимой кормы ещё одну батарею. Второй залп — теперь картечью — накрыл носовой мостик пиратов, выбив несколько человек и заставив их сбиться с тактического темпа. В это время Корнелис Хоог и его люди выстроились у лееров, готовые встретить врага абордажем, если тот пойдёт на таран или бросит якорь. Торговый бриг Де Витта прижался к борту «Певчей Птицы» и его матросы приготовились защищать свой корабль мушкетным огнём. Видя, что голландцы не только не поддались панике, но и встречают его организованным и смертельно опасным отпором, Берке замедлил ход. Его корабль окутал дым, на палубе пиратов началась суета. Было видно — такой прыти они не ожидали. Штарк внимательно следил за каждым манёвром противника, готовясь либо к решающему бою, либо к попытке Берке отступить, если удастся сломить его дерзость. Фриц, крепко сжимая эфес своей верной скьявоны, на мгновение остановился у самого леера, оценивая расстояние и хаос на палубе вражеского судна. Вокруг него собралась абордажная группа — матросы, закалённые в боях, стояли тесно, напряжённо молчали, крепко держась за оружие и канаты с абордажными крюками. Корнелис Хоог, сжимая мощный тесак, коротко кивнул капитану — они были готовы. — На абордаж! — крикнул Фриц так, что услышал его каждый на борту «Певчей Птицы». — Показать этим разбойникам, как сражаются честные моряки! Первым через борт вражеского корабля перелетел тяжёлый абордажный крюк, мгновенно впившись в деревянные перила. За ним полетели следующие, один за другим, впиваясь и крепко связывая суда. Боцман ван Гелдер уверенно направлял работу матросов, которые быстро подтягивали верёвки, сближая корабли. Широкие абордажные мостики легли на палубу пиратов, загрохотав досками по дереву. — Вперёд! За капитаном! — голос Корнелиса прогремел по палубе, и его абордажники, размахивая топорами и тесака́ми, бросились вслед за Штарком. Фриц одним из первых оказался на палубе вражеского корабля. Его взгляд выхватил картину хаоса: матросы Берке метались, пытаясь организовать оборону, кто-то заряжал мушкеты, кто-то неумело хватался за сабли. Сам Берке — рослый, бородатый, с тяжёлым палашом в руке — раздавал команды, но голландцы уже были на палубе, врываясь в ряды противника. Звон стали, крики и стоны заполнили воздух. Леонид, облачённый в новый панцирь, ринулся вперёд и мощными взмахами абордажного топора расчистил себе пространство. Пират, попытавшийся остановить его саблей, рухнул на палубу, не успев понять, что произошло. Рядом с Леонидом быстро и эффективно действовал Хоог — его бойцы теснили противника к корме, выталкивая тех, кто ещё сопротивлялся. Фриц уверенно двинулся прямо на капитана Берке, пробиваясь сквозь схватку. Тот, заметив его, яростно взмахнул палашом: — Штарк! Чтоб тебя акулы съели! Капитаны сошлись на палубе лицом к лицу. Палаш Берке был тяжёл, но Фриц ловко парировал удары своей скьявоной, выбрав момент для точного выпада. Их оружие звенело, мелькали искры, удары были сильными и быстрыми, никто не уступал. Вдруг, почувствовав удобный момент, Фриц уверенно атаковал снизу вверх, раня пиратского капитана в плечо и заставляя его отступить. — Сдавайся, Берке, — спокойно и твёрдо произнёс он, удерживая его на острие клинка. — Иначе следующий удар станет последним. *** Буквально с наскока высадившись на борт пиратского корабля, Леонид начал лихо прорубать себе дорогу в первый рядах. Первый выскочивший на него пират погиб почти на том же самом месте, буквально смятый абордажным топором за пару ударов, за ним однако быстро появился следующий и снова с саблей. Фыркнув, грек провернул тот же номер - первым замахом топора принял и отбил в сторону саблю, а вторым замахом рассёк самого пирата и громко засвистел, привлекая внимание, в первую очередь своего отряда. — Прорываемся к юту! Не дадим им сжечь бумаги! — Ответом ему стал согласный рёв десятка голосов Быстрым рывком десяток бойцов миновал палубу, буквально пройдясь катком сквозь слабое сопротивление нескольких одиночек. Оставив пятерых сторожить вход дабы им не ударили в спину. Леонид с оставшейся пятёркой, проверенными и надёжными абордажниками — миновал дверь внутрь юта. Вперёд вышли двое с короткими щитами, обтянутыми бычьей кожей — на случай засад, остальные трое и Леонид шли сзади. Сначала всё было тихо, но ненадолго. Едва Леонид миновал первый загиб, как из-за угла вылетел удар — короткая алебарда, пущенная наотмашь. Он успел пригнуться и металлическое жало рассекло воздух над его плечом. Один из абордажников сзади мгновенно отреагировал, метнув в сторону противника тяжёлый нож. Послышался вскрик и фигура в кожаном жилете отлетела к стене. — Щиты вперёд! — Скомандовал Леонид и двое бойцов сомкнулись и пошли вперёд, а опытный грек сразу за ними, перевооружившись на пистолеты, как оказалось — не зря. Впереди за бочками обнаружились двое с мушкетонами, используя бочки как укрытие. Но опытные щитовики не дали тем использовать своё преимущество, два синхронных, отработанных броска ножей загнали стрелков в укрытие, а когда те высунулись для ответного огня то Леонид накрыл их из пистолетов. С близкой дистанции внутри корабельного юта нельзя было промахнуться, оба пали не успев выстрелить. Впереди была капитанская каюта. — На штурм, — бросил Леонид, убирая отстрелянные пистолеты и доставая свежие. Широкая дверь в капитанскую каюту была на расстоянии вытянутой руки. Один из бойцов ударил в петли кованым крюком, другой поддал плечом. Дверь с треском распахнулась. В дверной проход сразу же ударила пуля и Леонид не стал испытывать судьбу для более тесного знакомства. Быстро вбежав в каюту, он взглядом выхватил две цели и без детального осмотра также хладнокровно расстрелял, осмотрев пару только после того как оба свалились на палубу. Один был плотный и крепкий, вооружённый абордажной секирой как и грек, а второй — костлявый и высокий, с мушкетоном и кинжалом на ремне, судя по мундиру явно был офицером или старпомом. — Вытрясти тут всё сверху-донизу, нам нужны ценности и документы, все находки несите капитану, - отдал Леонид приказ и вернулся назад на палубу. Бой снаружи подходил к концу. Остатки экипажа бросили оружие, кроме нескольких храбрецов, что в попытке отчаянья попытались отступить в трюм, но абордажники Корнелиса перерезали им путь. *** Бой угасал столь же стремительно, как и начался. Палуба корабля Корнелиуса Берке теперь была усеяна щепками, обломками оружия и телами погибших пиратов. Последние защитники уже бросили клинки под ноги и сдались на милость победителей, испуганно озираясь на тяжело дышавших абордажников «Певчей Птицы», которые в этот момент казались суровыми морскими демонами, вырвавшимися из самых глубин преисподней. Корнелис Хоог умело руководил пленением пиратов, деловито связывая им руки за спиной и выстраивая их у борта. Пиратский капитан Корнелиус Берке, бледный от потери крови, сидел прямо на палубе, прижимая ладонь к окровавленному плечу, с яростью глядя вверх на стоящего над ним Фрица Штарка. — Признай, Берке, — спокойно сказал капитан «Певчей Птицы», приставив острие скьявоны к груди побеждённого врага. — Ты проиграл. За все твои преступления тебя ждёт виселица. Берке только злобно плюнул под ноги Штарку, но спорить уже не решался, понимая, что любое движение может стоить ему жизни. Тем временем Леонид вышел из юта и доложил капитану, вытирая пот и гарь с лица: — Капитанская каюта захвачена. Сопротивление сломлено. Бумаги и ценности ищем, скоро всё принесём вам на осмотр. — Отлично сработано, — одобрительно кивнул Фриц. — Проследи, чтобы ничего не пропало. Любая записка может оказаться важной для директора. Вскоре матросы стали выносить из каюты сундуки, связки бумаг и кое-какие ценности, найденные у пиратов. Команда «Певчей Птицы» чувствовала, что дело было сделано чисто и уверенно — без неоправданных потерь и с минимальным ущербом. Когда последние пленники были связаны и переведены на палубу «Певчей Птицы», боцман ван Гелдер, по указанию Фрица, организовал тщательный осмотр захваченного корабля. Убедившись, что ничего важного не упущено, капитан приказал покинуть пиратское судно и поджечь его, чтобы не оставить врагам никакой возможности вернуться. Матросы «Певчей Птицы» дружно отдали концы и быстро отошли на безопасное расстояние, наблюдая, как корабль Берке охватывает алое пламя. Потрёпанные, но живые и победившие, они вернулись на своё судно, а торговый бриг Карла Де Витта, не пострадавший в сражении, вновь занял место рядом с голландским пинасом. Капитан Штарк ещё раз бросил взгляд на охваченный огнём корабль противника и произнёс: — Курс на Филлипсбург, господа. Своё дело мы сделали. Паруса вздулись от ветра и «Певчая Птица» вместе с торговым бригом двинулась дальше, к порту Сен-Мартена, оставляя за кормой дымящуюся точку на горизонте — последний след пиратской угрозы. В трюме «Певчей Птицы» было душно и полутемно; воздух пропитался запахом сырости, дёгтя и гнили. Единственная масляная лампа, подвешенная у переборки, бросала на стены неверные тени. У стены, на тяжёлой деревянной скамье, сидел пленник — Корнелиус Берке, бывший капер, а ныне побеждённый пират, угрюмо глядя на входящих. Перед ним стоял капитан Штарк, с холодной сосредоточенностью рассматривая своего пленника. Рядом, скрестив руки на груди, стоял Леонид, чуть позади расположился боцман ван Гелдер, за спиной которого молча дожидались двое крепких матросов — с палашами и дубинами, на случай если пленник попробует глупо пошутить. — Итак, Берке, — начал Фриц, внимательно глядя пирату в глаза. — Ты понимаешь, что тебя ждёт в Виллемстаде: суд Компании не склонен к снисхождению, особенно к перебежчикам и грабителям. Берке поднял голову и злобно глядя на капитана, медленно ухмыльнулся. Он явно не спешил признавать поражение. — Суд? — Он презрительно сплюнул на доски под ногами. — Ваш суд закончится для меня петлёй, это всем ясно. Так зачем тогда зря воздух сотрясать, капитан? Фриц спокойно ответил, не меняя выражения лица: — Потому что есть разница: или тебя повесят быстро и без лишних разговоров, или же ты получишь шанс закончить дни в голландской тюрьме. Это неприятно, но поверь — верёвка неприятнее. Пират на миг задумался, затем хитро прищурился, словно вспомнив о чём-то важном. — А если я скажу, что у меня есть то, что вас заинтересует? Что-то получше, чем жизнь одного разбитого пирата? Капитан молча ждал продолжения. Леонид, чуть нахмурившись, переглянулся с боцманом. Берке же, убедившись, что внимание приковано к нему, негромко произнёс: — Карта, капитан. У меня есть карта, которая приведёт вас к сокровищам, таким, что даже сама Вест-Индская Компания позавидует. И я готов её отдать, если выручите мне хоть какое-то снисхождение. Фриц сдержал выражение лица, хотя внутренне испытал лёгкое любопытство. Он переглянулся с Леонидом, затем медленно и отчётливо произнёс: — Ты говоришь о сокровищах? С чего вдруг тебе верить, Берке? Берке криво улыбнулся, глядя Штарку в глаза: — А мне и не надо верить. Дайте мне бумагу, перо и чернила и я покажу, где искать. Проверите — сами убедитесь. Обещаю, капитан, если ты будешь честен со мной, я не стану водить тебя за нос. Мне сейчас дороже шкура, а не золото. Фриц кивнул. Затем повернулся к боцману и бросил коротко: — Принесите ему бумаги и перо. Посмотрим, стоит ли игра свеч. — Капитан, думаете стоит? — Подал голос доселе стоявший недалеко на страже Леонид. — Такие шакалы как он скользкие как угри. Фриц на миг задумался, хмуро оглядев пленника, затем повернулся к Леониду и негромко, но твёрдо ответил: — Ты прав, Леонид, доверять ему безоглядно нельзя — люди вроде него не зря ходят под чёрным флагом. Но и упускать возможность проверить его слова мы не имеем права. Если он соврал, ничего не потеряем; если же карта верна — это будет стоить того, чтобы рискнуть. Он снова глянул на Берке с холодной строгостью: — А тебя, Берке, я предупреждаю. Если врёшь — будешь завидовать тем, кого просто вешают. Капитан повернулся к боцману: — Следите за ним внимательно, никаких поблажек, но и вреда ему пока не причинять. Пусть доживёт до Виллемстада — там его судьбу решит Компания. Затем он кивнул Леониду: — Проверим его слова, как только будет возможность. Думаю, такая возможность не заставит себя долго ждать. — Проверить мои слова очень легко Штарк, — бросил Берке в спину Фрицу. — Слышал ли ты когда-нибудь о капитане Луисе Дюране? Этот француз, будь он трижды проклят, носил прозвище Цинга. Фриц остановился на пороге, услышав эти слова, и медленно обернулся, смерив пленника взглядом, в котором смешались любопытство и сдержанная настороженность. — Луис Дюран, говоришь? Конечно, я слышал про этого мерзавца, — хмуро отозвался он, внимательно изучая лицо Берке. — Французский головорез, прозванный Цингой за то, что оставлял за собой суда-призраки, полные мёртвых матросов. Но причём тут он? Фриц чуть наклонился вперёд, давая пирату понять, что теперь ему придётся объясниться полностью. — Говори ясно, Берке. Какая связь у тебя с этим проклятым французом и его добычей? Или ты решил просто набить себе цену, вспоминая громкое имя? В ответ Берке сильно ударил по столу кулаком, чем заставил изрядно напрячься всех вокруг него, пара матросов даже немного вытянула из-за пояса пистолеты. — Ты следи за словами! Меня можно назвать кем угодно, но не брехлом. Всё просто, я был его боцманом. Цинга ходил на 24-пушечном шлюпе Барракуда, пока однажды не взъярил испанцев, ограбив их на восемь тысяч эскудо золотом. Мы бежали от них три дня и три ночи, и на четвертый день оторвались, но были слишком измучены боем, погоней и ранами. Мы завели корабль далеко вглубь лагуны какого-то острова, но уйти уже не смогли, шлюп набрал воды и сел на дно. Найти на острове место где закопать сокровища и облегчить вес мешали дикари, так что мы просто пересели в лодки и бросили корабль, те, кто выжил. А как добрались до цивилизации то просто прикинулись невинными овечками. Фриц внимательно выслушал гневную речь Берке, ничуть не дрогнув при его ярости и спокойно дал знак матросам спрятать пистолеты обратно за пояса. Затем, чуть приблизившись, опёрся руками о край стола и негромко, но с ощутимой твёрдостью в голосе произнёс: — Что ж, Берке, убедил — пока убедил. Слово твоё принято. Если всё, что ты рассказал, окажется правдой, ты сможешь рассчитывать на снисхождение. Но я не привык верить людям на слово, особенно пиратам. Докажи, что не врёшь, и твоя судьба сложится лучше, чем ты заслуживаешь. Он выпрямился и окинул пленника взглядом, в котором было больше строгости, чем презрения: — Пока что сиди тихо и помни: каждый твой шаг может как приблизить петлю, так и избавить от неё. Всё в твоих руках. Фриц повернулся к боцману и Леониду, кивком приказав: — Следите за ним внимательно. Нам ещё предстоит разобраться в этой истории до конца. — Как скажете капитан, — кивнул Леонид и посмотрел на пленного пирата. — А ты карту рисуй давай, раз обещал. — На это пират лишь фыркнул и повернулся к столу, на который уже положили перо, чернила и бумагу. С недовольным выражением лица взяв в руки перо, Берке быстро обмакнул его в чернила. Л ампа отбрасывала на его загрубевшие пальцы длинные тени, а по всему трюму разнёсся скрип пера по бумаге. Пират работал сосредоточенно и уверенно, время от времени бросая косые взгляды на стоящих вокруг офицеров. Леонид наблюдал за ним пристально, не давая ни малейшего повода для шалости. Боцман ван Гелдер молча переступил с ноги на ногу и скрестил руки на груди — его опытный взгляд сразу дал понять пленнику, что о побеге и думать не стоит. Вскоре на листе проступили очертания острова, извилистая лагуна, символ корабля внутри неё, несколько кривых линий, условные знаки и рунические пометки. Берке не тратил времени на лишние украшения, всё было чётко и понятно, как для морского дела. — Вот, — процедил он наконец, протягивая карту капитану. — Этого достаточно, чтобы найти то о чём грезят многие. Место не для слабых: там болота и дикари, да ещё и проклятие старого Цинги, если в эти сказки верить. Фриц взял карту, внимательно изучил нарисованное, потом передал её Леониду: — Спасибо, Берке. Проверим твои байки — если всё верно, твоя судьба решится на берегу. А теперь — под замок и чтобы никто без спроса к нему не подходил. Леонид, кивнув, убрал карту в кожаный кошель, и вместе с боцманом вывел пленника обратно в отделённую часть трюма, где теперь за ним неустанно следили. Фриц остался в трюме на несколько мгновений, задумчиво поглаживая подбородок и прислушиваясь к удаляющимся шагам. На горизонте уже вырисовывалась новая загадка, а впереди — новые испытания, за которые стоило сражаться. После победы над пиратами конвой вновь выстроился в прежний порядок. «Певчая Птица» шла теперь впереди с ещё большей бдительностью: капитан Штарк не позволял расслабляться никому, прекрасно зная — Карибы редко прощают беспечность. Бриг Карла Де Витта держался чуть в стороне, но старался не отставать ни на одну волну. Ветра в тот день были ровные и попутные, но команда ощущала напряжение, как будто само море не до конца отпустило свою тревогу. На палубе часто звучали короткие команды, штурман Янсен с удвоенным вниманием сверял карту и секстант, а боцман лично осматривал снасти и паруса, чтобы не дать судьбе ни единого шанса застать врасплох. Леонид по нескольку раз в день спускался в трюм, проверяя пленного Берке и перечитывая драгоценную карту с новой осторожностью. Корабельные пушкари не давали оружию остывать: бочки с порохом и ядрами были выложены в боевой порядок, матросы чистили мушкеты и, переговариваясь вполголоса, следили за горизонтом. День сменялся ночью, жара сменялась свежестью ветра, а Карибское море искрилось серебром под лунным светом. Иногда дельфины догоняли конвой, выпрыгивая рядом с кораблями, а ночью на гребнях волн танцевал синий свет морских огней. Ближе к вечеру третьего дня впереди замаячили горбатые силуэты Сен-Мартена и Филлипсбурга — долгожданная цель перехода. Когда первые огни гавани загорелись в сумерках, команда облегчённо вздохнула: путь был завершён, опасность позади, а за кормой остался лишь след, в который уносились все тревоги и память о недавнем бою. Когда оба корабля наконец бросили якоря в спокойной бухте Филлипсбурга, Карл Де Витт первым спустился на причал. Его одежда — тщательно отутюженный камзол и широкополая шляпа — были аккуратны, но лицо выдавал усталость после тревожных дней в море. Капитан Штарк встретил его у сходней с твёрдой, сдержанной улыбкой. — Мой почтительный поклон, господин Де Витт, — начал Фриц, коротко коснувшись шляпы. — Ваш груз доставлен в целости, а неприятности, надеюсь, остались позади. Де Витт ответил так же церемонно, но с заметной искренней благодарностью: — Капитан Штарк, позвольте выразить всю признательность — как за надёжную охрану, так и за то, что действовали быстро и решительно, когда над нашими головами нависла реальная угроза. Я давно не встречал столь дисциплинированного экипажа. Он опустил голос, становясь более доверительным: — Если бы не вы и ваша команда, не только мой товар, но и сама жизнь могла бы быть поставлена на карту. Компания и Сен-Мартен узнают о вашем профессионализме. Фриц едва заметно кивнул, не скрывая удовлетворения: — Для нас это обычная работа, господин Де Витт. Но ваш груз и ваша безопасность — честь Компании. Рад, что всё обошлось без больших потерь. — Скажу больше, — добавил Де Витт, протягивая капитану кожаный мешочек. — Вот ваша заслуженная премия от благодарного торговца. Я буду рекомендовать вас всем, кто ищет надёжное сопровождение. Штарк принял мешочек и сдержанно поклонился: — Благодарю за доверие. Надеюсь, следующая встреча пройдёт в менее тревожных обстоятельствах — быть может, за хорошим столом и без пушечных залпов. Капитаны обменялись рукопожатием — крепким, по-морскому честным, — и расстались с пониманием, что теперь каждый из них сможет положиться на другого в этом коварном, но полном возможностей, Карибском море. Фриц Штарк шагал по вечерним улочкам Сан-Мартена налегке, с широкополой шляпой чуть на бок, ощущая приятную усталость после долгого рейса и звон монет в кармане. Леонид шагал рядом, молча посмеиваясь над местными вывесками — остров был чужой, но после недель тревог и пороховой вони в каюте даже его шумная суета казалась почти родной. Уже с перекрёстка Фриц заметил знакомый свет и вывеску «Золотого Галеона», где когда-то сбывал дни ещё один голландский капитан. Он привычно кивнул Леониду: — Пожалуй, вот тут и отдохнём, друг мой. Говорят, ром тут не разбавляют водой, и не подают тухлую рыбу, а слухов и историй хватает на весь порт. — Почему бы и нет, — согласно ответил Леонид. — Добрый ром после крепкой драки - лучшее, что нужно моряку на этом свете. Заодно обсудим недавнее. Они вошли внутрь, и Фрица сразу обдало волной тёплого воздуха, запахами жареной рыбы, пряных специй и крепкого табака. В зале было шумно и светло, в углу играли на старой скрипке, у стойки спорили моряки, а за длинным столом кто-то пытался втюхать собутыльникам мутную карту с обещанием золота. Фриц выбрал столик у стены, откуда было удобно видеть и вход, и всю шумную публику. Леонид опустился напротив, привычно поставив локоть на стол и сразу заказав у трактирщика две кружки рома и большую порцию рыбы с перцем. Хозяин с уважительной улыбкой кивнул, пообещав, что будет «лучшее, что сегодня есть». Когда трактирщик ушёл к стойке, а вокруг вновь закипел гомон, Фриц чуть наклонился к Леониду и негромко, вполголоса, проговорил, будто обсуждая пустяки: — Вот скажи, друг, сколько раз за последний год мы с тобой садились вот так — после боя, в новой таверне, с мешком монет и ворохом чужих историй за плечами? И всё равно каждый раз будто впервые… Эти Карибы не дают заскучать. Леонид задумался в ответ на слова Фрица и внезапно улыбнулся, очевидно что-то вспомнив. — В новой таверне не скажу, а с мешком монет и ворохом чужих историй каждый раз когда били турков. — Грек демонстративно приложился рукой к повязке на глазу. — Помнишь же где и как я его потерял? Фриц хмыкнул, чуть склонив голову набок, и в уголках его губ появилась тёплая, почти ностальгическая улыбка. — Как же не помнить? Бейрут, порт под самой стеной, жара такая, что даже крысы на берег не выходили. Ты тогда с двумя мушкетами наперевес шёл на приступ, будто у тебя за спиной не полакр, а целая эскадра. Он взглянул на Леонида с живым интересом, почти как в первый год службы вместе: — Я ещё тогда подумал: вот ведь упрямый чёрт — хоть глаз потеряй, а всё равно в драку первым полезет. Да и вышли мы тогда не с пустыми руками, если помнишь: кто бы что ни говорил, а турецкое серебро шумит в кошельке совсем иначе. Фриц чуть понизил голос, переглянувшись с товарищем: — Карибы, Балканы, Египет — какая разница, где искать удачу, когда на двоих у нас одна память да вечная жажда к приключениям? Только здесь, — он кивнул на мутную карту и шумный зал. — Кажется и впрямь нет ничего невозможного. — Пха-ха-ха-аха-ха-ха, это точно. — Леонид долго смеялся громогласным смехом пока не просмеявшись окончательно, смахнул слезу с целого глаза. — А помнишь дело прям из книжки, что так любят напыщенные венецианские барышни? Нам с тобой заказали найти, догнать и покарать бербера, что упёр с собой какую-то бабу в чьи-то жёны. Мы когда взяли галеру и ты нашёл невесту, сразу “ну нахер” и полетел блядь быстрее любой галеры. Фриц не смог сдержать смех, хлопнул ладонью по столу и едва не опрокинул свою кружку. — А как же-как же! — Сквозь смех проговорил он. — Такую красу я, признаться, ни до, ни после не встречал: волосы — как пакля, нос, будто у молочного быка, только что зубы — точно жемчужины, но и всё! А как заорала когда нас увидела — я думал, венецианская баллада прямо на месте оборвётся. Он чуть понизил голос, чтоб не привлечь лишнего внимания соседей: — Помнишь, мы тогда поспорили, кто первым рванёт к шлюпке? Я такого прыти за собой и не знал, как в тот день! Грек, ты меня в тот раз всю дорогу дразнил, будто я от турок не так бегал, как от той "невесты". Фриц покачал головой, всё ещё улыбаясь: — Вот уж действительно — книжки книжками, а жизнь своё покажет. И, главное, после всего — опять сидим, ржём да ром пьём на краю света. — Это верно, кстати где ром? — Леонид ухватился за подставленную бутылку. — Почему кружки ещё сухие как счетовод в гипсе? Непорядок. Разлив выпивку себе и старому товарищу, грек поднял кружку. — За то чтобы такие истории не кончались и не кончалось золото в наших кошелях. Фриц с улыбкой стукнулся кружкой с Леонидом: — Выше бокалы, друг мой! Пусть ром льётся, пока есть голос вспоминать да смелость впутываться в новые глупости. Оба отпили добрый глоток и Леонид покосившись в зал, вдруг оживился: — А вот тебе ещё одна… Помнишь, как мы с тобой на Корфу решили обдурить таможню и провезти бочку с янтарём, а по итогу чуть не отправили губернатору его собственную жену в подарок? Фриц театрально закатил глаза: — Я только помню, как ты прикидывался немцем и пытался объяснить, что по-гречески "янтарь" — это и есть "барыня с характером". А я тем временем уже думал, что нас скрутят и повесят тут же, а нет, отделались ужином с губернаторшей, которая, к слову, потом ещё письма писала на все моря, чтобы ей присылали таких весёлых гостей почаще. Он рассмеялся, отхлебнул рома и добавил с тёплой грустью: — Вот уж где мы хлебнули и страха, и смеха — и всё ради пары лишних монет да хорошего слова за наш экипаж. Так выпьем, Леонид, чтобы и дальше, куда бы ни занёс нас ветер, не переводились ни байки, ни удача, ни наша дурацкая привычка вылезать из любой передряги живыми! — Выпьём за ветер! — Согласно взревел Леонид и ударив своей кружкой в кружку Фрица, начал пить. Выпив полкружки и налив ещё, он сделал ещё нескольких глотков и произнёс. — О, помнишь врача с нашего полакра? Дело было в таверне, также сидим, пьём, зубоскалим и тут он мол хочет поделиться с нами игрой которой научился в университете в Салерно? Говорит мол “говоришь - “я никогда не” - и продолжаешь как угодно, и кто это делал - пьёт до дна. Потом следующий то же самое и так по кругу”. В итоге такого нарассказывали, что наш штурман ушёл со словами “ладно, хватит, ещё немного и я вам в глаза смотреть не смогу” Фриц громко рассмеялся, едва не пролив остатки рома: — Ах да, наш мудрый Лоренцо! Я ещё помню, как он, хмурясь, слушал очередное «я никогда не прятался на мачте от капитанской жены», а потом вдруг налил себе — и все поняли, что на море нет святых! А когда очередь говорить дошла до самого Лоренцо, он выдал: «Я никогда не шёл в бой с похмелья» — и все наши абордажники молча осушили кружки до дна, будто это было делом чести! Он развёл руками, весело оглядывая зал: — Вот уж действительно, игры — дело опасное: что ром откроет, того никакой грех не спрячет! Но друг, мне кажется, после той ночи наш доктор зауважал нас даже больше, чем латынь в своей аптекарской книге. Фриц поднял кружку ещё выше: — За то, чтобы на нашей памяти всегда было место и для шторма, и для смеха, и для старых товарищей, которые ни одну историю не выдают на берегу! Выпив очередную порцию алкоголя, Фриц на миг стал серьёзен, поставил кружку на стол и задумчиво глядя на пляшущий свет лампы, заговорил уже совсем другим голосом — мягким, чуть хрипловатым: — Знаешь, Леонид… Я много видел морей, но Карибы — особые. Говорят, здешнее море до сих пор некрещёно до конца: дикое оно, строптивое. Взгляни вокруг — сколько людей здесь, а у каждого за плечами своя легенда: кто встречал испанский галеон-призрак, кто слышал плач женщин на рифах под луной, кто-то и вовсе говорит, будто по ночам над волнами идут светящиеся фигуры — души утопленников. Он криво усмехнулся: — Порядочного христианина тут за одну ночь хватит кондратий — столько страхов и чудес скрывает это море. Даже самые лихие старые пираты нередко бормочут молитвы в шторм, а уж как слышишь стук в борт ночью без ветра — знай, нечисть зовёт, или кто погибший требует упокоения. Он на миг замолчал, провёл пальцем по ободку кружки, будто вспоминая что-то тяжёлое и странное. — Был у меня случай, Леонид, — заговорил Фриц тише, наклонившись ближе. — Ещё когда на «Северном Яне» ходил под датским флагом. Мы тогда гнали груз сахарного тростника с Ямайки в Кюрасао. Всё шло спокойно, пока не попали в туман у Ла-Тортуги — такой густой, что не видно было ни кормы, ни носа, только мутная мгла вокруг и плеск воды о борт. Сидим ночью, как мыши, никто не спит, вдруг слышу: с палубы доносятся босые шаги, не тяжёлые, будто целый караван теней бродит. Я на вахту, а никого. Тогда старый рулевой, голландец Ян, аж зубами стучит, побелел как полотно, и шепчет: «Не смотри туда, капитан, иначе останешься там с ними». А потом с палубы — будто кто-то застонал, по-женски, жалко так… словно сирота заблудилась. Фриц на мгновение замолчал, припомнив холод, что тогда пробрал до костей и продолжил: — А у Яна, кстати, был амулет — заговорённая кость, он её всю жизнь на шее таскал, говорит: матушка в Амстердаме в церковной лавке купила, да у старого священника благословения просила. Ян всегда говорил, что пока амулет при нём — ни одна морская нечисть к нему не подойдёт. В ту ночь он только крепче за кость схватился и не проронил ни слова, пока туман не рассосался. Фриц вздохнул и взглянул на дно кружки: — Я тогда молился так, как не молился со дня крещения. Наутро туман ушёл, а у самого борта плавала шляпа с испанской лилией… На корабле никого из испанцев не было и никто не пропал. А Ян потом сказал, что если бы не его кость, нас бы всех утащили за борт. Хочешь верь, хочешь нет, а подобное тут довольно часто происходит. Слишком часто чтобы назвать это бредом пьяного матроса с бодуна. Леонид слушал старого товарища самым внимательным образом, не проронив ни лишнего слова пока Фриц вёл свой рассказ и даже по лицу стало видно, насколько грек проникся. Брови насупились, взгляд посерьезнел несмотря на принятые на грудь градусы, рука крепче сжала кружку. Грек сидел, опершись локтем о край стола и не перебивал Фрица — слушал, как слушают у костра старого воина, знающего, что такое неведомый страх. Слова капитана не вызывали у него насмешки или скепсиса — напротив. Он слишком хорошо узнал Фрица за годы службы у венецианцев дабы суметь отличить его ложь от правды. Когда рассказ дошёл до босых шагов на палубе и испанской шляпы у борта, Леонид качнул головой, медленно, не в знак сомнения, а скорее как человек, признавший тяжёлую правду, от которой невозможно отмахнуться. Мысли текли у него неспешно: — “Вот уж действительно, море... Оно ведь не просто солёная вода и ветер. Оно помнит. Оно дышит. И если слушать — расскажет тебе больше, чем старый штурман в таверне.” Леонид поднял взгляд на Фрица — капитан говорил тихо, почти не дыша, словно боялся потревожить что-то, что могло быть ещё рядом. И в этом было всё, что надо знать: опытный моряк может не верить в дьявола, но в морскую тьму — верит всегда. — Видел я многое. — Наконец тихо проговорил Леонид. Он выпрямился, снова глядя в свет лампы, перекрестился и добавил. — Потому мы и держим руки на эфесах, не только против пиратов, но и чтобы не дрожали — когда слышишь шаги, а палуба пуста. Если бы это сейчас рассказал кто другой — просто бы прошёл мимо, но ты… не знаю даже, что и сказать. Что хоть за шляпа была? Узнали откуда она могла там оказаться? Фриц чуть помолчал, будто снова прислушиваясь к тем давним звукам, потом усмехнулся с привычной морячьей иронией: — Вот и мы тогда толком не разобрались, Леонид. Шляпа была, как сейчас помню, старая испанская, с лилией и куском выцветшего плюмажа. Ни один из наших такой не носил — да и испанцев на борту сроду не бывало. Ян сказал, что в таких ещё при Филиппе ходили по этим водам. Может, унесло её от какого-нибудь разбитого галеона, а может… — он пожал плечами. — Это был знак: мол, не всё в море живое да человеческое. Он медленно покачал головой и сделал глоток: — Так и не выяснили мы, чья она. Ян амулет свой с той ночи вообще не снимал, а я с тех пор крепче держусь за жизнь и за своих людей. Карибы — они такие: не всё тут объяснишь и по правде говоря, не всегда хочется знать объяснение. Он поднял кружку и с тихой усмешкой добавил: — Так что, друг, если увидишь что странное на воде — не спеши разгадывать. Лучше лишний раз перекрестись и лей ром по борту. Морю иногда нужны подношения или, по крайней мере, уважение. — Тогда и выпьем за море, и чтобы было оно к нам благосклонно подольше, — Ответил Леонид и допив оставшееся в кружке, добавил. — Ибо всегда напомнит, что человек у него лишь гость. И если местные хозяева решат, что пора — никакой амулет не спасёт. Ладно, перейдём к насущному, что будем делать с картой? Уж не вини меня Фриц, но не верю я, просто не могу поверить. Фриц чуть улыбнулся, не торопясь, наклонился поближе и проговорил тихо, чтобы слова утонули в общем гаме таверны: — Ты не один такой, Леонид. Я сам больше привык верить компасу, чем чьим-то байкам про зарытое золото. Карта эта может оказаться просто хорошей выдумкой пиратской братии, но и пропустить такой шанс по глупости было бы не по-нашему. Он пальцем постучал по столу, глядя в глаза товарищу: — Вот что я думаю. Сначала нужно разузнать о том острове и его лагуне — расспросить местных, поспрашивать лоцманов и рыбаков. Если кто и видел что необычное, слух пойдёт по кабакам быстрее ветра. А уж если ни одна душа ничего не слышала — выкинем эту карту за борт и забудем как дурной сон. Фриц чуть наклонил голову, хмыкнув: — А если вдруг правда там спрятано что-то стоящее… что ж, грех не попробовать. Только действовать будем по уму и ни на шаг не отходить друг от друга, как прежде. На Карибах всё, что обещает лёгкую добычу, всегда выходит боком — ты это знаешь не хуже меня. Он поднял кружку, сдержанно и серьёзно: — За то, чтобы верить друг другу больше, чем любому кладу или карте. Это, друг, куда надёжнее любой удачи. Они выпили и шум таверны, будто ободрённый их тостом, стал ещё веселее. В этот момент к их столику незаметно подошёл молодой мулат с серьгой в ухе, ловко лавируя между стульями и танцующими гостями. Он чуть поклонился, глянув сперва на Фрица, затем на Леонида. — Сеньоры, — негромко начал он. — Вижу, вы люди бывалые. Сегодня ночью кое-кто из моих знакомых рудокопов собирается провернуть маленькое дело в подвале — продать или обменять кое-какой мешок испанского серебра, только что найденного на склоне за городом. Всё быстро, только свои, никто лишний не узнает… Если есть охота испытать судьбу — жду вас через полчаса у двери погреба, у стойки справа. Он исчез так же быстро, как появился. Фриц не выдал ни удивления, ни особого интереса за годы он привык, что в портовых кабаках такие предложения могут обернуться чем угодно, от удачи до ножа в спину. Он смерил мулата цепким взглядом, отметил для себя выправку и, главное, ощутимый испанский акцент, от которого в этих краях редко бывает толк, кроме лишних хлопот. Не меняя выражения лица, Фриц немного наклонился к Леониду и сказал, стараясь говорить настолько тихо, чтобы их не могли подслушать даже за соседним столом: — Слышал акцент? Испанский. В этих краях с таким говором редко встретишь добрую душу, особенно ночью. Он хмыкнул, будто рассмеялся чему-то своему и продолжил, глядя в кружку: — Эй, друг, не торопись с руками к мешку! Может быть, он содержит не только золотые и серебряные монетки, но и несчастья других. Но знаешь что, мой друг? Когда судьба стучится в твою дверь — иногда стоит приоткрыть дверь хоть немного, хотя бы для того, чтобы взглянуть ей в лицо. Что ты об этом скажешь? Опустошив свою кружку Леонид выпрямился, наслаждаясь ощущением как вместе с выпитым ромом по телу разливается влажное тепло, дающее чувство лёгкости. К сожалению насладиться эйфорией горячительного в полной мере не удалось. К ним подсел какой-то странный мужчина и заговорил с явным акцентом поскольку будто бы чеканил некоторые слова. От и до прослушав незваного гостя с каменным лицом, Леонид уже хотел было высказаться и ему и Фрицу, но его друг первым высказал, что у него на душе и как он относится к недавно поступившему предложению. На это Леонид ему ответил следующее: — Я знаю точно, брат, что такое несомненно без поллитры не решишь. — И грек словно как обычно налил ещё рома себе и товарищу, плавно подняв полную кружку со стола и придвинувшись почти впритык к Фрицу. — Я же говорил зачем прибыл на Карибы. Больше стоит бояться, чтобы Фортуна не сказала “вам довольно”. Фриц сдержанно усмехнулся, пригубил ром и слегка наклонившись к Леониду, ответил в том же полушутливом, но чуть серьёзном тоне: — Вот потому мы с тобой и не пропадём, брат: когда Фортуна машет нам рукой — мы, по крайней мере, отвечаем ей вежливо и с полным стаканом. А что до страха… на Карибах если бояться каждого испанского акцента и каждой тени — не то что серебра не найдёшь, но и жизни не увидишь. Он стукнул своей кружкой о кружку Леонида, крепко и по-дружески: — За то, чтобы “довольно” было не про нас, а про все беды, что пытаются нас настигнуть. И пусть любой мешок, что найдём сегодня ночью, будет не последним в нашей компании. Фриц допил залпом и вытер губы, уже готовый идти — в каждом его движении чувствовалась и морская привычка к риску, и здоровый интерес к очередному испытанию, и та простая радость, что приходит лишь в настоящей дружбе, когда знаешь: что бы ни случилось, рядом есть человек, который не подведёт. Поддавшись весёлому настроению, Фриц залихватски хлопнул себя по колену, заложил два пальца за ухо и, не стесняясь ни души в зале, мощно затянул хриплым голосом — так, чтобы в каждом слове чувствовалась морская вольница и задор: — Говорят мне, друзья, мол, некрасивая она, Да я всё понимаю — не княжна и не фея, Но есть у неё, братцы, особая стать, А уж как повернётся — захочешь опять! — Ой, такая жопа — ну, грех не влюбиться, Пускай не царица, но сердце стучит! Ой, такая жопа - за ней хоть напиться, За эту жопу я всё простить! — Пусть кто-то смеётся, зовёт её дурой, А мне — хоть за грош, да любовь и пир, У кого-то сокровище — сундук и дублоны, А у Фрица богатство — её задний мир! — Ой, такая жопа — хоть в море иди, Плевать на шторма, лишь бы быть при ней! Пускай она странная, но я не судим, За эту жопу, друзья, я пью до дна! В зале смех, топот и звон кружек, а в каждом припеве весёлый залихватский дух моряков, которым на красоту не глядеть, если в сердце есть радость, а на столе — ром. Леонид не сразу рассмеялся. Первые строчки хрипловатого куплета задели его скорее как вызов — дерзкий, отчаянный, настоящий. Он чуть прищурился, словно вслушивался не в слова, а в то, что стояло за ними: не столько похабная бравада, сколько способ жить наперекор страху, наперекор судьбе, наперекор всему, что сжимает душу в кулак. Он знал Фрица давно слишком давно, чтобы удивляться его песням, но достаточно, чтобы понять: по-настоящему он поёт лишь тогда, когда внутри щёлкает что-то важное. Эта ночь, с её тенью серебра, испанским акцентом и крепким ромом — была именно такой. Когда зал загремел смехом и топотом, Леонид позволил себе короткий, сдержанный смешок, в данной ситуации это было правильнее всего, да и чёрт возьми – просто хороший вечер. Душевный разговор за кружкой, рядом сидит человек, с которым он прошёл больше морских миль, чем мог бы вспомнить и сейчас этот человек выкрикивал в зал не просто куплеты, а заклинания против неудачи. И работало, чёрт побери. Работало. Леонид немного похлопал в знак уважения стараний товарища и кивнул, легко, чуть насмешливо, но в этом кивке было и одобрение, понимание, и уважение, которое не нуждается в словах. Он выпил всё содержимое своей кружки, чувствуя, как тепло снова разливается по телу — и не только от рома. В голове крутилась мысль: — “Жопа говоришь? Да пусть этот треклятый испанец идёт хоть за серебром — хоть к морскому. Главное — не идти туда одному.” — Грек снова до краёв наполнил свою кружку ромом. — Мне пришла идея. Если этот испанец не трепло — давай на выручку от дела соорудим тайник с самогонным аппаратом? Помню батя дома держал такой и всегда нам гнал узо или ципуро. Если я с тобой ещё не совсем пропил свои мозги, то должен помнить как им пользоваться. Фриц весело фыркнул, покачал головой и с прищуром ответил, понижая голос, словно обсуждая величайший секрет: — Вот это идея, Леонид! Говорят, золотая жила — это когда клад нашли, а я вот скажу: золотая жила — это когда ром свой и от налогов спрятан. Пущай весь порт пьёт купеческую бурду, а у нас в тайнике будет свой родимый первачок. Он ухмыльнулся, подмигнув: — Только ты смотри, чтоб не спалиться: батя твой, может и варил в подполье, а вот у нас носы на таких делах быстро чуют. Да и аппаратик надо такой, чтоб не дымил и не взрывался, а то прославимся на весь Сан-Мартен — не как корсары, а как пиротехники. Фриц поднял кружку, глядя на друга с искренним одобрением: — За наши идеи и чтобы память твоя не подвела — пусть каждый пиастр обернётся в кружку нашего, честного рома! — И чтобы наша удача утром не убила нас похмельем — до дна! — Весело отозвался грек и крепко стукнув кружкой о кружку, начал пить. Два морских волка дружно приняли на грудь прежде чем отправиться на дело. *** Фриц нащупал опорой для себя бочонок, скользнув по стене подвала, и оглядел собравшихся мутным, но цепким взглядом. В полумраке лица казались ещё подозрительней, чем наверху: у женщины в шляпе нервно дёргался уголок губ, один из рудокопов всё теребил грязный платок, а мулат бросал взгляды к обеим дверям, явно надеясь, что встреча пройдёт быстро и без свидетелей. На столе мешочек с серебром переливался при каждом движении, тугой узел будто не хотел быть развязанным. Рядом лежали какие-то документы — возможно, расписки или счета, но Фриц сейчас был слишком пьян, чтобы вглядываться в мелкие детали. Ему важно было другое — чтобы серебро было настоящее. — Показывай, — хрипловато бросил он, с трудом удерживая серьёзность в голосе. Он осторожно развязал мешок и несколько монет — тяжелых, тёплых от человеческих рук, с тёртыми испанскими гербами и старыми клеймами — выкатилась на грязную скатерть. — Бери в руки, не бойся, — добавила женщина. — Мы своих не обманываем… если только вы не стукачи. *** Леониду пришлось несколько раз шлёпнуть себя по лицу дабы собраться. От количества выпитого крепкого рома перед единственным глазом расплывалось. На его счастье, ему ещё удавалось стоять на ногах несмотря на нетвёрдость. Отправившись следом за Фрицем и добравшись до указанного погреба, грек пару раз тряхнул головой прежде чем войти в раскинувшуюся тьму. Шагнув внутрь, он ощутил, как влажный дух подземелья разом вытеснил ароматы рома, табака и жареного лука, что наполняли таверну. Здесь пахло пылью, металлом и ещё чем-то... но грек не разобрал чем именно, да и не сильно старался. Леонид моргнул — раз, другой. Перед глазом всё ещё плавали пятна, как после морского солнца. Он снова несколько раз шлёпнул себя по щекам, больше для уверенности, чем для трезвости. Пол под ногами будто качался будто палуба корабля во время шторма, но то был не шторм, а расходящийся по телу крепкий. Фриц уже был у стола, опирался о бочонок — тот самый бочонок, который в иных обстоятельствах мог бы хранить вино или рыбу, а сейчас был его якорем в этом зыбком порту сделки. Леонид огляделся: Подле них стояла некая женщина, её лицо почти закрыто полами шляпы, но выглядывающие губы подрагивали. В стороне от неё стоял удокоп, усевшись на кипу мешков, то и дело переминался с ноги на ногу, явно нервничал как крыса в трюме перед бурей. Мулат и вовсе как штурман без компаса: взгляд скачет от двери к двери, будто ищет путь к отступлению. И в завершении мешочек на столе: благо не шевелится сам. Серебро в нём должно быть настоящее, по-крайней мере Леонид надеялся, что развязавший мешочек Фриц почует подвох. Однако всё равно Леонид всё равно не мог отделаться от сжимающего нутро ощущения, если серебро перед ними настоящее, то будет ли настоящей возможная беда, что приходит в таких местах под видом удачи? Он подошёл ближе, почти не держась за стену, хотя и мог бы. За долю секунды мелькнула мысль: — “Если это ловушка — мы уже внутри капкана. Если нет — мы всё равно рискуем.” И всё же Леонид решился, повторяя в мыслях словно заговор“Фортуна, ты путана... только не сегодня.”, он подошёл впритык к Фрицу и прошептал тому. — Слишком громкие монеты для тихой сделки и слишком чёртова тишина для подвала с серебром. — Он скользнул взглядом на монеты. Клеймёные испанские гербы, красивые, честные, по-своему. *** Дверь в подвал с оглушительным грохотом распахнулась, будто её снесли с петель морским ветром. На лестнице, хрипло выкрикнув по-голландски, появились двое городских жандармов: лица — угрюмые, руки на мушкетах, глаза уже выискивают виновных. За ними, согнувшись, чтобы пролезть, ввалился сам надзиратель порта — здоровяк с тяжёлой дубиной и фурнитурой на мундире, которая громыхала, как корабельные цепи. Всё застыло на миг: все, кто стоял у стола, стиснули мешки, бокалы, даже собственные страхи. Фриц по инерции прикрыл собой Леонида, чуть подался вперёд, как на абордаже. Женщина в шляпе резко шарахнулась в угол, рудокоп со стоном попытался спрятать серебро за спину, а мулат чуть не опрокинул скамейку, мечась между выходами. Первый жандарм, выставив мушкет, гаркнул: — Всем стоять! Руками на стол! Кто пикнет — в каталажку! Надзиратель лениво шагнул за ними, глядя на каждого исподлобья, будто выбирает, кого первым тащить за шиворот. В тот самый миг, когда жандармы уже готовились хватать ближайших, один из рудокопов — молодой, лихо обмотанный платком, — неожиданно для всех, даже своих, метнул на пол что-то круглое, завёрнутое в тряпицу. С тихим хлопком это что-то зашипело и по подвалу пополз густой едкий дым, обжигая глаза и глотку. — Чёрт побери, да это же дымовуха! — Выдохнул Фриц, мгновенно вспомнив, как подобные штуки бросали на абордажах в пороховые погреба. Всё пространство тут же наполнилось кашлем, криками и вслепую шарящими руками. Кто-то опрокинул стол, кружки и бутылки с грохотом полетели на пол. От едкого дыма подвал мгновенно наполнился паникой: стол опрокинулся, крики, проклятия и кашель слились в сплошной бедлам. Но троица «рудокопов» действовала с ледяной, отточенной быстротой — теперь было ясно, что это вовсе не пугливые искатели серебра, а профессионалы, привыкшие работать на грани риска. Тот самый молодой «рудокоп» уже не пытался скрыть ни испанского акцента, ни ловкости движений: в облаке дыма он ловко нырнул под стол, выдернул откуда-то короткий кортик, и всей группой они начали пробиваться к служебному выходу — чётко, без лишней суеты, как во время тайного рейда. Женщина, оставив страх позади, резко выдернула из-за пояса пряжку — оказалось, это не пояс, а короткая цепь с грузом, которой она ловко сбила с ног первого же жандарма, бросившегося на перехват. — Это не простая шайка, — бросил Фриц сквозь кашель, нащупывая Леонида в сизой завесе. Похоже “путана” Фортуна всё же вняла заклинанию грека. Леонид ничего не успел сообразить как началась шумиха. Кто-то вдруг с криками и грохотом ворвался в погреб, а Фриц также внезапно прокричал про дымовуху, загораживая и отпихивая Леонида собой. Руки старого морского волка буквально на рефлексах вытащили из-за пояса по пистолету, но внезапно в их дула упёрлись тело и рука Фрица, перегородив тем самым греку линию стрельбы и стоявший сзади Фрица Леонид тихо выругался по гречески. — Хватай мешок, Леонид, и ноги в руки! — Рявкнул Фриц, не отпуская локтя друга и прикрываясь плечом от летящих со всех сторон теней. — Здесь всё не так просто, клянусь чёртом и ржавым якорем, они работают на кастильцев! — Пута-ана, держи. — Леонид быстро всунул Фрицу один из пистолетов и освободившейся рукой подхватил мешок с серебром, благо что дымовуха да ещё и в темноте мешала всем, в том числе и жандармам. — Я сказал стоять! — Бросил мушкетчик и демонстративно щёлкнул механизмом взвода мушкета. В этот миг в подвале творился хаос: едкий дым стелился по полу, резал глаза и горло, кто-то ругался, кто-то кашлял, столы и скамейки с грохотом летели набок. Сквозь сизую завесу едва виднелись силуэты — свои и чужие смешались, словно в бурю на палубе. Фриц, зажав в одной руке пистолет, а в другой — плечо Леонида, среагировал мгновенно и глухо выкрикнул по-немецки, чтобы не понять могли даже испанцы: — За мной! Не тормози! Жандарм у входа, не видя толком ни целей, ни обстановки, сделал нервный шаг вперёд и попытался вскинуть мушкет, чтобы загородить проход. В этот момент кто-то из "рудокопов" — уже явный агент, а не шахтёр — ловко бросил ему под ноги ещё одну дымовую шашку. Новый клуб дыма взвился прямо у ног жандарма, тот закашлялся и попятился, смахивая с лица шляпу. Леонид, не теряя времени, нырнул под руку Фрица и метнулся к дальнему углу — там, где между двумя бочками угадывалась тёмная ниша, ведущая к чёрному выходу. Фриц, на ходу оглянувшись и прикрывая товарища, быстро щёлкнул курком пистолета, не стреляя — чтобы отпугнуть и жандармов, и чужаков. Щелчок и свист, смешавшись с хаосом, сделали своё дело: испанские агенты скрылись за бочками, жандармы, кашляя и матерясь, стали отступать. Друзья, лавируя между разбросанными стульями и телами, выскочили к задней двери — почти вслепую, с мешком монет, тяжёлым дыханием и дрожащими руками. На улице их встретила прохлада ночи, и только тогда оба поняли, что сердце всё ещё скачет от пережитого риска. За спиной слышались крики, лязг железа и хриплые приказы по-испански — но Фриц с Леонидом уже не останавливались. Они петляли по переулкам, пока не оказались у безлюдного забора за складом. Там оба наконец перевели дух. Серебро звякало в мешке — не так уж и много, но главное было вовсе не в добыче, а в том, что из этого погреба они ушли живыми. *** Леонид бежал во весь опор, чувствуя, как холод впивается в потную спину сквозь рубашку. Ночной воздух накатывал свежестью с ароматом моря, сырости и свободы. Сердце билось где-то в горле. Пульс отдавался в висках, в ладонях, в груди. Грек не сразу начал осознавать себя и посильнее сжал заведомый трофейный мешочек, в котором звякнуло серебро. Он перевёл взгляд на Фрица. Тот вытирал лицо рукавом, хрипел, как после шторма. Они оба были живы. Это сейчас имело смысл. — "Только недавно говорили про Фортуну…" — подумал Леонид в мыслях. — "И вот она — путана с ножом в волосах и дымовухой под юбкой. Ни капли милосердия, только шанс — один. И мы его взяли." Он потянул уголок губ в усмешке. — Фриц, дружище, я вот что тебе скажу… ты иногда невыносим, — хрипло бросил он в сторону Фрица. — Но я тебя… люблю братец, даже после этого проклятого серебра. Тяжело дыша после погони, Фриц прислонился к стене, чувствуя, как в лёгких всё ещё клубится дым. Усталая, но искренняя улыбка тронула уголки его губ — та самая улыбка, что появляется лишь после настоящих испытаний, когда чудом остался жив. Капитан медленно повернулся к Леониду и, словно невзначай, но по-морскому крепко хлопнул его по плечу: — Знаешь, Лёня, — голос его прозвучал непривычно мягко, почти нежно. — Не из-за серебра я тебя ценю и не из-за удачи. Любой другой на твоём месте давно бы уже дал дёру. А ты… ты со мной до конца, через огонь и воду. Фриц внезапно рассмеялся, рукавом стирая с лица то ли пот, то ли слёзы: — А Фортуна пусть себе играет в свои игры, нам не впервой. Когда рядом верный друг и надёжное плечо то никакие портовые тени не страшны! Он кивнул на увесистый мешок: — Серебро… да что серебро? Проиграем, пропьём, просрём — не в нём счастье. Главное — эту ночь запомним. За дружбу, брат! За то, что вместе и в шторм, и в драку, и от жандармов удираем! — И лучше не тормозить, — ответил другу Леонид. — Давай на корабль, отсидимся от греха подальше.