Глава 5: Голландский гамбит: Часть 3

Передышка оказалась недолгой, стояло оборонявшимся немного перевести дух как началось опять. С мола вновь начал доноситься рёв орудий с мола. Фриц всё ещё держал свою линию. Море у старого мола кипело чёрными тенями. Лодки англичан шли плотным фронтом, но теперь без осторожности, они решили прорвать оборону одним мощным рывком. На носах сидели люди с гранатами в руках, готовые метнуть их в казематы и на верхнюю платформу батареи, а по бортам лодок торчали абордажные крюки на длинных верёвках. Фриц, стоя у правой шестифунтовки, внимательно смотрел, как силуэты на воде становятся всё отчётливее. Картечь уже была забита в стволы, фитили тлели, и на лафетах туго скрипели канаты. — Держаться! — Бросил он низким, почти рычащим голосом, когда один из молодых пушкарей нервно дёрнул за шомпол. — Подпустить их в упор! Чтоб мясо с костей рвало! На нижнем ярусе, в казематах, мушкетёры уже замерли у бойниц. Слабое мерцание фитилей выдавало готовность. Несколько из них держали наготове длинные пики, чтобы сбрасывать тех, кто попробует вскарабкаться. Первые лодки вошли в сектор обстрела. — Пли! — рявкнул Фриц. Вспышка, грохот, и картечь из правой пушки срезала передний ряд вёсел на одной из лодок вместе с людьми, что сидели за ними. Вторая пушка в ту же секунду ударила по центру строя, и из чёрной массы на воде вырвалась каша из щепок, тел и брызг. Но англичане шли упрямо и словно незамечая потери. Это были не обычные солдаты, каждый из них держался так, словно высаживался на вражеский берег уже ни раз. Они прикрывались щитами, отталкивали телами убитых и через несколько мгновений первые крюки зацепились за каменные блоки мола. — Сбросить крюки! — Скомандовал Фриц, выхватывая пистоль. Один выстрел и гранатчик на носу ближайшей лодки рухнул в воду, уронив горящий фитиль. На левом фланге двое абордажников успели сбить крюк бердышами, но ещё три уже висели, натягивая верёвки. По ним полезли люди в тёмных кожаных кирасах и с короткими палашами в зубах. — Бей по верёвкам! — Ревел Фриц, одновременно выхватывая скъявону. Его клинок срезал одну верёвку и англичанин сорвался в воду с глухим плеском. Другой уже почти был наверху, но получил прикладом мушкета в лицо от одного из пушкарей. Внезапно в казематы влетели гранаты. Взрыв в левом пролёте выбил часть бруствера, осыпав артиллеристов каменной крошкой и выбыв из строя двоих. Фрицу пришлось сам броситься туда, чтобы прикрыть разрыв. Он рубанул скъявоной по первому, кто сунулся и пнул второго обратно в лодку, где тот исчез в темноте. — Перезарядите левую пушку! — Рявкнул он через грохот. — И разъебите, мать вашу, наконец эти лодки! С моря доносились свист и крики команд. Англичане подтянули ещё две лодки и начали высадку с дальнего конца волнореза. Там держали линию люди Компании, но по крикам было ясно, что бой уже дошёл до рукопашной. На правом фланге мола один из абордажников Фрица упал, получив клинком под рёбра. Фриц сам занял его место, перехватив удар и ударив в ответ так, что вражеский десантник перевалился через борт в воду. Пушки снова загремели, сбивая очередную попытку прорыва. Остатки двух лодок горели, масло пущенной с мола подожжённой бочки разлилось по воде и пламя лизало по бортам. Англичане поняли, что штурм захлёбывается. Под прикрытием дыма они начали оттягивать уцелевшие лодки назад, оставив в воде десятки тел. Фриц стоял оперся о скъявону и смотрел, как тёмная линия отступает в сторону кораблей. Он тяжело дышал, но голос его прозвучал ровно: — Посчитать живых и боезапас, а потом доложить. И держать глаза на воде… это была только разведка боем. Ветер с моря швырнул на мол солёный туман, смешанный с гарью, и стало ясно — ночь ещё не кончилась. Ночь, уже изорванная вспышками у мола, окончательно превратилась в кромешный кошмар для защитников Веллемстада. Едва утихли крики раненых и последние залпы шестифунтовок у пристани, как с бухты вгрызся новый звук — глухой, тянущийся, будто сама земля под ногами начала гудеть. Это были бортовые залпы английской эскадры. С чёрных громоздких силуэтов 50-пушечного линейного корабля, двух фрегатов и пары вооружённых бригов разом занялись огнём орудийные порты. Языки пламени врезались в темноту, озаряя на миг бегущие по палубам силуэты канониров. Гром, казалось, ударил со всех сторон разом, и через несколько секунд форт на мысу, стороживший вход в гавань, вздрогнул от десятков прямых попаданий. Каменные зубцы бастионов осыпались щебнем, по казематам прокатывался металлический звон, когда ядра рикошетили от внутренней кладки или врезались в лафеты. Закалённый и привычный к морскому бою гарнизон держался, тяжёлые 24-х и 18-ти фунтовки форта отвечали медленными, но гулкими выстрелами, стараясь накрыть фрегаты, пока линейник бил с дистанции. Но в этот момент из джунглей, тянувшихся полукольцом к западу от города, двинулась вторая, куда более страшная угроза. Сначала это был лишь шорох и редкий треск веток, но очень скоро часовые у западных подступов увидели цепочку быстро движущихся огоньков — фитили мушкетов. А затем из густой тьмы вынырнули ряды людей. Не было сомнения — это ударный десант англичан и не простой гарнизонный люд, а отборный штурмовой кулак на глаз в пятьсот душ, а то и шестьсот. Многие были в кирасах и шлемах-морионах, вооружены не только мушкетами, но и длинными штыками, шпагами, топорами для пролома ворот. Их строй шёл тремя густыми колоннами, с рассыпавшимися по флангам лёгкими стрелками. Двигались они по всем правилам штурма: шедшие в авангарде стрелки и гранатеры первыми бросились на часовых у сухопутных ворот, засыпав их картечью и ручными гранатами. Дежурный караул попытался встретить залпом из мушкетов, но успел снять лишь нескольких передовых, прежде чем в них врезалась масса людей. Двух стражников пригвоздили штыками к створкам ворот, третьего сбили ударом плашмя по шлему. Главные силы англичан растянулись веером, обходя форт по сухопутной дуге. По сигналу рогов они одновременно ударили в нескольких точках — часть начала спускать в ров вязанки хвороста и мешки с землёй, заполняя низину, другая осыпала бастионы шквалом мушкетного огня, прячась в тени стен. Умело пользуясь складками местности, они подбирались всё ближе, меняясь местами. Одни стреляли, другие заряжали, третьи рвались вперёд под прикрытием дыма. Внутри форта всё смешалось: офицеры, до этого сосредоточенные на морской батарее, вынуждены были срочно перебросить людей на сухопутные платформы. Несколько орудий развернули внутрь двора, заряжая их картечью, чтобы бить в упор по тем, кто прорвётся через ворота или рвы. У подножия западного бастиона уже шла рукопашная. При помощи тарана из бревна англичане выбили боковую калитку для вылазок и в пролом хлынули первые штурмовики. Их встретил залп из двух мушкетов и удар алебард, но напор был таким, что защитники откатились на внутренний рубеж, к пороховым погребам. Одновременно с суши и с моря форт дрожал. Осколки камня сыпались с парапетов, дым заволакивал амбразуры, и в гул пушек вплетались визг штыковых схваток и сухой треск фитильных мушкетов. В одной из башен подносчик ядер, спускаясь по лестнице, получил пулю в шею сквозь бойницу; в каземате рядом с ним пороховая искра прожгла мешок с песком, и пламя на миг осветило лица оборонявшихся. Англичане действовали без суеты, методично: как только один участок атаки захлёбывался, командиры перебрасывали туда свежие десятки. По ровным, уверенным жестам офицеров, по дисциплине в строю было видно — это не колониальные ополченцы, а войска, прошедшие школу метрополии и возможно, войны в Европе. Гарнизон держался, но усталость и потери накапливались. У мола, где ещё час назад дрались Фриц и Леонид, остались горы тел и теперь на бастионах форта появлялись такие же груды. Каждый выстрел, каждая минута боя стоили всё дороже. И всё больше становилось ясно: англичане пришли сюда не на налёт, они собирались взять форт этой ночью, пока город ещё спал и его защитники не успели оправиться от первого удара. Грохот орудий рвал ночь на клочья. В бухте, над чёрной водой, одна за другой вспыхивали огненные пасти английских фрегатов и линейника, выплёвывая ядра, что с воем летели в сторону города. Каменные стены дрожали от ударов, где-то обрушивались крыши, разлетаясь щепой и пылью. Фриц стоял на верхней платформе батареи у мола, наблюдая, как раскаты канонады перемежаются вспышками мушкетного огня в лабиринте улиц. Там, на окраине, англичане уже прорвались в предместья. Мелькали красные мундиры, гремели выстрелы, слышались выкрики команд на ломаном голландском и английском. Но Штарк, прищурившись, замечал то, чего не увидел бы неопытный солдат. Слишком уж хаотичны были эти атаки. Они будто не добивали, не закреплялись, а, раз за разом ударив, быстро откатывались назад. Удары шли по разным точкам, но без решающего прорыва. Всё это больше напоминало игру на нервах, чем реальную попытку взять город. — Ага… — тихо произнёс он, опираясь ладонями о холодный каменный бруствер. — Вот оно. Они тянут нас сюда, чтобы оголить другое место. В этот момент к батарее подоспел гонец — запыхавшийся, с лицом, усыпанным каплями пота и пыли. Он едва перевёл дух, выкрикнув: — Капитан Штарк! Приказ директора — немедленно к форту! Англичане нанесли удар из джунглей на западе! Там до шести сотен человек, артиллерия флота прикрывает! Фриц выпрямился, не сразу ответив, а лишь чуть прищурился, будто прикидывая в уме все ходы этой партии. На миг он отвёл взгляд от гонца и снова посмотрел на бухту, где в темноте пульсировали вспышки залпов, а над домами клубился дым. Вся эта канонада, уличные перестрелки, крики — теперь ложились в одну ясную картину. — Хм… значит, так вот оно, — произнёс он негромко, почти себе под нос, но так, что слова услышали ближайшие люди. — Город — это всего лишь наживка. Мешанина выстрелов и паники, чтобы стянуть нас сюда, привязать к этим каменным стенам. А настоящий удар идёт там, где решается исход осады — по форту. Он обернулся к своим людям, что уже сбивались в походный строй. В полутьме лица абордажников были суровы, но спокойны: мушкеты на ремнях, клинки на поясе, шаг упругий. — Господа, — сказал он ровным голосом. — Нас держали у мола, пока англичане вели свою маленькую пьесу на улицах. Теперь, когда мы поняли сюжет, пора идти на главную сцену. Форт ждёт нас. И боюсь, он ждёт не только одних нас. Леонид, затыкая в петли нательного ремня и за пояс перезаряженные пистолеты, посмотрел на Фрица. — Думаю, там нам дадут всё, что полагается по чести — и свинца, и стали. — Зато не будет скучно, — отозвался Фриц, позволяя себе тонкую усмешку. — А это, господа, для нас ценнее порой, чем порция рома. Он махнул рукой, и отряд двинулся по узким улочкам, где каменные стены глушили гул бухты, но с запада уже отчётливо слышался другой, куда более тяжёлый бой — раскаты батарей форта и дробь мушкетного залпа. Англичане начинали свой настоящий штурм. *** К рассвету город стонал и гремел в унисон с фортом. По узким улицам, мимо низких домов с красными черепичными крышами, тянулась тяжёлая вереница людей, мулов и повозок. Артиллеристы в промасленных кожаных колпаках тащили сумы с порохом, стрелки городской милиции держали мушкеты с набором «двенадцать апостолов» на ремнях, моряки с рейда шли с абордажными саблями и пистолями, грузчики и рабы несли бочонки с водой и вязанки фашин. На перекрёстках писцы Ост-Индской компании перекликали десятки, отмечали роты, гонцы скакали от одного бастиона к другому. У порога церкви, ставшей перевязочным пунктом, хирурги перевязывали раненых, у склада сахарной конторы мальчишки подавали мешки с песком в живую цепь, ведущую к стенам. Колокольный набат, удары барабанов и глухая канонада с бухты сливались в непрерывный гул, от которого дрожали ставни. Но путь к форту уже стал сражением сам по себе. На ближних подступах, в кварталах у причала и вдоль канавы, где ещё ночью гнали воду на сахарную мельницу, держались английские заслоны. В дыму мелькали красные мундиры, рвались выстрелы, слышались крики на двух языках. Эти люди не были растерянными мародёрами, они действовали как опытные вояки, цепляясь за каждый перекрёсток, за каждую каменную ограду, отступая только под угрозой полного обхода. Фриц Штарк шёл в первой линии ударной колонны. С ним вся абордажная команда, снятая с его корабля накануне, и часть лучших матросов, вооружённых не только палашами, топорами и ножами, но и мушкетами, взятыми из корабельного арсенала. Их сомкнутый строй, закалённый в абордажах, стал костяком, вокруг которого держались роты городской милиции и стрелков Компании. — Господа, держать ногу, но не сбиваться, — произнёс Штарк, когда впереди ударил новый залп и дробь пуль посекла штукатурку на углу дома. — Щиты вперёд, мушкетам держаться до тридцати шагов. Гранаты в кидать упор и только по толпам. Первый серьёзный бой случился у площади перед старой часовней. Там англичане засели за баррикадой из бочек, телег и перевёрнутых лодок, поддерживая себя огнём двух лёгких орудий. Под прикрытием мушкетного залпа, Фриц двинул вперёд двоих своих гранатчиков. Глинянки, описав дугу, разорвались прямо у щита противника, взметнув песок, глину и осколки. Красные ряды дрогнули и тогда Штарк ринулся вперёд, увлекая своих и голландцев. Скъявона, палаши и топоры работали коротко и решительно: пики ломались, люди падали, заслон откатился. Теперь путь открывался к широкой площадке перед горжевыми воротами равелина. И там вся картина боя раскрывалась как на ладони. Форт утопал в дыму сражения — густом, чёрном, с горьким запахом серы и горелого дерева. С моря в него били ядрами английские фрегаты и линейник, посылая не только тяжёлые снаряды, но и зажигательные шары, что, катясь по настилам, поджигали фашины. С суши из-под тёмной кромки джунглей, шли плотные ряды штурмующих: сапёры с фашинами и лестницами, пикинёры, мушкетёры, прикрывающие движение дымом выстрелов. Барабаны били ровно и тяжело, над строями колыхались штандарты. — Вот, господа и истинная сцена, — сказал Штарк, кивнув на бушующие бастионы. — Город был лишь приманкой. Здесь, на камне, решается всё. До ворот оставалось не более ста шагов, когда с контрэскарпа грянул мушкетный залп. Пули прошили дым, ударили в стены и мешки. — Щиты вперёд! Бегом, пока они дымят! — скомандовал Фриц. Люди рванули. Под сапогами захлюпала глина рва, в лицо потянуло сыростью. Часовой отворил створы, и отряд оказался в нутре равелина — в гуще гула и огня. С равелина под названием «Нассау» глухо ухнула двенадцатифунтовка, ударив по английскому резерву у опушки. На равелине шестифунтовки били почти в упор по сапёрам. Леонид уже занял левый фланг, осыпая картечью тех, кто пытался пролезть к равелину с названием «Оранье». — Мушкеты! Залп когда подойдут на тридцать шагов! — Голос Фрица прорезал как сталь. Вскоре выстрелы его мушкетёров грянули единым ударом. Англичане осели, но упорно лезли вперёд, гонимые под пули собственными офицерами. Тогда Штарк махнул гранатчикам и в ноги атакующих полетели глиняные бомбы, сбивая их в кучу. До горжевых ворот оставалось не более сотни шагов. В грохоте орудий, в лязге и топоте шагов Штарк повернулся к Леониду, перехватил его за плечо и сказал, чётко, без лишних слов: — Леонид, бери свою десятку и иди налево, к равелину «Оранье». Там низкий откос к воде — англичане полезут именно туда. Пусти их под самый гребень и бей в упор. Если пойдут плотным строем — картечь, если рассыплются — гранаты. Если будет туго — зажги два фонаря и я пришлю подмогу. — Понял, — кивнул грек, поправляя ремень с топором. — Если мигнём трижды, значит у нас прорыв. — Не дай им дожить до третьего, — холодно ответил Штарк, после чего вновь повернулся к своим. *** Леонид с десяткой матросов и парой стрелков Компании отделился от колонны и ушёл по левому склону, растворяясь в сизом дыму, а сам Фриц повёл основную массу людей к горже равелина, где уже гремели шестифунтовки. Фриц встал за бруствером, упёршись коленом в мешок с песком. Перед ним, за ровом, английские сапёры в кольчужных нарамниках уже бросали фашины в воду, создавая настил, а за ними, в клубящемся пороховом дыму, надвигалась плотная масса пикинёров. Барабаны били враз, будто гвоздили в грудь, и каждый удар приближал тяжёлую, тугую стену копий и мушкетов. — Орудия! По фашинам и сапёрам! — Рявкнул Штарк. Шестифунтовки вздрогнули, из жерл вырвались плоские языки огня, и веера картечи врезались в строй. Железо срезало передних, как коса срезает зелёный овёс — руки, лица, щепу щитов рвало в клочья. Несколько человек рухнули прямо в ров, их тела перекручивались, пока вода не залила открытые рты. — Гранаты! Двое матросов подскочили на бруствер, выдёргивая фитили. Глинянки ушли дугой и рванули с глухим хлопком у самой насыпи. Обломки черепков и комья глины впились в лица и шеи, кому-то выбило глаза, кого-то опрокинуло навзничь в грязь. Крики боли смешались с ритмом барабанов — но строй не дрогнул. Англичане уже били из мушкетов по верхнему ярусу равелина. Пули секли мешки, одна пробила шапку у пушкаря и разнесла ему череп, брызнув мозгом на лафет. Фриц даже не моргнул — толкнул труп ногой, освобождая место другому. — Мушкеты! Залп! Рёв выстрелов ударил над валом. Сухой, злой дым окутал всё, и в мутной завесе Фриц уже видел, как пикинёры лезут вперёд. Один, высокий, в стальном шлеме-морионе, допрыгнул до насыпи и попытался сунуть копьё между мешков. Фриц схватил его древко и резко, с силой, рванул на себя вместе с противником, а потом, даже не тратя дыхания, вогнал скъявону ему в живот, прокручивая клинок, пока из разреза не выплеснулось тёплое месиво кишок. Слева раздался визг — двое англичан, пользуясь дымом, зацепились кошками за бруствер и полезли наверх. Матрос Штарка врезал одному багром в челюсть, проломив кость до уха, но его успел достать напарник, своей короткой саблей распоров голландцу бок, но его в свою очередь успел снять подоспевший на помощь Фриц. Пистольный выстрел в голову практически в упор сорвал англичанину половину лица, брызги мяса легли на мешки, а тело сползло вниз, оставляя на камне кровавую полосу. — Не пускать в ров! По лестницам бей! — Закричал Фриц, стараясь перекрыть гул. Внизу сапёры протянули первые штурмовые лестницы. Пули рвали их в толпе, но на смену падшим шли новые. Один из англичан успел вцепиться в верхнюю ступень и тогда Фриц недолго думая, схватил валявшийся рядом фальконетный заряд — увесистую банку с мелкой картечью — и со всего размаха швырнул её в лицо лезущему. Хруст челюсти, крик и оба — и солдат, и лестница — рухнули вниз. Снаряды с кораблей били уже совсем близко. Одно из ядер с визгом упало совсем близко в парапет, разнеся мешки и вырвав вместе с ними ноги одному из пушкарей. Кровь паром забила в холодном воздухе, пока двое соседей стаскивали тело вглубь. Фриц видел, что англичане давят всё плотнее. Внизу рой мушкетёров, прикрывая пики, швырял свинец вверх. Несколько пуль с визгом скользнули по его кирасе, одна ударила в край забрала, оглушив звонким ударом. Он сплюнул на камень тягучую тёмную слюну, поднял руку и указал на группу у левого пролёта: — Всё туда! Залп — и ножи в зубы! И когда шестифунтовки снова рванули, отбрасывая полдесятка тел вниз, Фриц уже вёл бойцов в контратаку. Скъявона в руке и каждый его взмах разрезал дым вместе с телом. Это была кровожадная, безжалостная и сырая мясорубка, постепенно подчативающая ряды англичан и те несмотря на неимоверную стойкость, начали вязнуть в этом холодном, липком аду. Дым уже не стелился, он повис над равелином тяжёлой завесой с удушающим запахом горелой плоти и сырой крови. Последней пролилось настолько много, что мешки под коленями были насквозь мокрые. По рву единым, пробирающим до жути ковром стлались тела в красных мундирах, серых куртках, обрывках кольчуг, но барабаны не умолкали. В клубящейся мгле снова поднимались штандарты и снова ряды шли вперёд. На этот раз англичане несли перед собой щиты из наспех сколоченных досок и каждым прикрывались по двое-трое. Пули и картечь били по дереву, выбивая щепу, но щиты, дрожа, продвигались к самому склону. За ними шли пикинёры, возвышая над щитами настоящий лес копий, создавая сходство с картинами, барельефами и гравюрами на античную тематику. — По щитам! Ниже бей! — Крикнул Штарк и шестифунтовки плюнули ещё двумя веерами картечи, разбросав щиты в стороны, а вместе с ними и тех, кто держал. Одного отбросило на фашины так, что древко пики вонзилось ему в грудь, торча из спины, как шест для знамени. Но строй уже влезал в ров. Лестницы взлетали к мешкам сразу по три-четыре штуки и по ним ползли тёмные, закопчённые фигуры с саблями, короткими мушкетами, кинжалами. Один из матросов Фрица успел багром поддеть лестницу, но был отброшен пулей в упор. Беднягу от выстрела развернуло на месте и он, разбрызгивая фонтан крови из горла, повалился наземь судорожно хватая ртом воздух и захлебываясь в собственной крови. Фриц шагнул в пролёт, встретил первого скъявоной по ключице, сталь заскрежетала о кость, перерезала сухожилия и человек с нечеловеческим воем рухнул на колени. Второго он подцепил левой рукой за ворот и врезал коленом в лицо с такой силой, что тело с противным хрустом полетело в ров. Слева донёсся сигнал в виде трёх подмигиваний: Англичане-таки смогли прорваться, закидав первую линию мешков мясом и полезли по откосу. Грека Фриц разглядел всего на миг. Тот стоял в облаке дыма, с топором в обеих руках и рубил, рубил без жалости и кроваво. Одному из дорвавшихся до него англичан, он ударил прямо по шлему, пробив и металл и череп. Отпустив топор, тот выхватил пистолет и прикрываясь телом убитого, застрелил в грудь идущего следом второго, после чего снова ухватился за топор. — Гранаты! Левый откос! — заорал Штарк. Две глинянки ушли в туман и рванули там, где маячили силуэты. Один силуэт повалился в ров, держась за лицо, из-под пальцев лилась густая и тёмная кровь. Другой просто исчез в облаке пыли и криков. Но тут же, почти в упор, сверху на бруствер прыгнул англичанин с пистолем. Штарк успел только развернуться как грянул выстрел, глухой словно удар кулака в грудь и в кирасу под левым плечом ворвалась пуля. И хотя она оказалась “доброй”, лишь пробороздила и попортила металл с покраской, но сила удара сбила его с ног, отбросив на мешки. Воздух вышибло, в глазах стемнело. Через мгновение на него уже навалились двое: один с коротким палашом, другой с пикой. Первый ударил, целясь в горло, но клинок соскользнул по краю наплеча; второй всадил пику вниз и Штарк, едва придя в себя, вцепился обеими руками в древко, удерживая его в ладонь от лица. Сквозь звон в ушах он слышал тяжёлое дыхание врага, видел грязные зубы под рваной бородой. Краем глаза он заметил, как первый снова поднимает палаш для удара. Фриц рванул пику в сторону, подставив её под клинок — сталь звякнула, клинок застрял и в тот же миг он вывернулся, ударил коленом под рёбра одному, локтем в висок другому. Оба пошатнулись. Скъявона, что всё это время была в руке, пошла коротким, злым движением — разрезала шею пикинёра так, что фонтан крови забрызгал мешки и лицо второго. Тот, ослепнув на миг, закричал, и Фриц вогнал клинок ему в рот, чувствуя, как лезвие прорезает нёбо и уходит в череп. Пока Фриц, стиснув зубы, валил на камень навалившихся на него англичан, за его спиной, у шестифунтовок, произошло худшее. Дым и суматоха прикрыли несколько ловких, быстрых фигур в кожаных нагрудниках. Они перемахнули через бруствер, зацепившись кошками за мешки и спрыгнули прямо в расчёт артиллерии. Первого пушкаря, ещё даже не успевшего обернуться, ударили шпагой в бок, под руку, вывернули клинок, рванув мясо, и толкнули вниз, на настил. Второго схватили за волосы и вогнали короткий морской кортик в висок, так что лезвие вышло у уха. Кровь брызнула веером, забрызгав лафет, и в ту же секунду один из англичан рубанул топориком по фитилю, сбивая огонь и роняя его в грязь. — Враги за валом! — Заорал кто-то, но крик утонул в лязге и топоте. Один из солдат Компании, отчаянно пытаясь удержать пушку, замахнулся багром, но англичанин в стёганке нырнул под удар, ударил коленом в пах и всадил кинжал между рёбер, провернув его, пока хрип не перешёл в бульканье. Другой захватчик полоснул саблей по спине заряжающего, и тот, выпустив мешок с картечью, упал вперёд, размазывая по доскам тёмную лужу. Двое из нападавших уже подняли мушкеты, целясь в спину к людям Штарка. Первый выстрел разнёс затылок артиллеристу, что пытался повернуть лафет; второй сшиб с ног молодого матроса, пробив ему ключицу и спину одним свинцовым комом. — К орудиям! — Выкрикнул Фриц, выбивая пистоль из руки ещё живого пикинёра у своих ног. Он развернулся и скъявона, словно продолжение руки, врезалась в шею ближайшего англичанина, перерубив трахею и жилы, и почти в том же движении он метнул пику в спину тому, кто уже поднимал шомпол, чтобы добить упавшего голландца. Но англичане влезали всё новыми и новыми струями: трое прыгнули к второй шестифунтовке и один, раскрыв рот в беззубой ухмылке, вогнал шпагу прямо в живот наводчику, так глубоко, что лезвие вышло из спины. Тело, содрогнувшись, упало на колени, держа руками сталь, как будто надеясь вытолкнуть её обратно. Двое матросов Фрица влетели туда с баграми — первый вонзил крюк в плечо англичанина и дёрнул, вырывая кусок плоти вместе с ремнём нагрудника; второй опустил багор на голову врага, проломив череп до носа, и тёплое месиво брызнуло на мешки с картечью. Но время работало против защитников — за валом гремели новые выстрелы, по лестницам лезли ещё десятки, и каждая секунда промедления могла стоить потерей орудий и всей позиции. Пуля, ударив в левую половину кирасы, раздалась по металлу глухим, звенящим раскатом. Фрица отбросило назад, он рухнул на мешки, перекатился, хватая ртом воздух. Лёгкое жгло, в ухе стоял звон, а горло наполнял вкус железа. Над ним взревел голос: — Держать орудия! Не сдавать! Матрос с окровавленным багром тянул за лафет, пытаясь повернуть шестифунтовку, но тут в пролом ворвались англичане — плотный, тёмный сгусток тел, копий и мушкетов. Они шли тяжело, плечом к плечу и давили так, что казалось, ещё секунда, и ровный строй форта лопнет, как мокрая верёвка. Фриц, едва поднявшись, сжал скъявону и шагнул вперёд. Он рубанул первого, разрезав горло пополам, так что кровь фонтаном брызнула на мешки. Второй получил клинок в живот и Штарк, держа его на лезвии, толкнул в третьего, сбивая обоих вниз в ров. Но в этот момент он заметил фигуру, которая двигалась впереди остальных. Высокий, в тёмно-синем камзоле с позолоченной обшивкой, в стальном морионе с плюмажем, этот человек не шёл, он ломился, как таран, раздавая приказы. Мускулистые руки держали длинную кавалерийскую саблю и при каждом взмахе кто-то из защитников падал. Это был явно не простой офицер. Выправка, уверенность и то, как за ним тянулась штурмовая цепь, говорили сами за себя. Фриц понял: это командир штурмовой группы, «пастух» всей этой английской лавины. Пока он жив, атака не сломается. — Этот мой, — процедил он сквозь зубы, подаваясь вперёд. Они встретились взглядом сквозь дым и грохот — и оба ускорили шаг, разрезая пространство между собой, словно всё вокруг перестало существовать. Сапоги хлюпнули в мокрой глине, когда Фриц рванулся вперёд, пробивая плечом путь через англичан, что успели перелезть через мешки. Один получил скъявону в бедро, да так, что раздался треск кости и англичанин повалился с истошным воплем, хватая руками своё распоротое мясо. Второго Фриц толкнул багром, взятым у убитого пушкаря, и насадил на острие, как на вертел, толкнув вниз в ров. Но офицер с плюмажем шёл прямо на него, не обращая внимания на пули и крики вокруг. Высокий, широкоплечий, он двигался быстро, почти бегом, и каждый шаг оставлял за ним тянущийся след крови — он рубил защитников на ходу, не замедляясь. Длинная кавалерийская сабля свистела в его руках, и когда ближайший голландец попытался ткнуть пикой, офицер разрубил древко и в том же движении снес половину лица бедняге. Они сошлись так, что от удара их клинков в воздухе звякнуло, как от расколовшейся подковы. Офицер бил сверху, вкладывая вес плеча и сталь визгом соскользнула по кирасе Фрица, оставив на металле царапину. В ответ Штарк провёл атаку понизу, нырнув скьявоной к бедру врага, но тот отбил удар и попытался врезать коленом. Фриц поймал движение и резко отступив, рубанул по кисти, едва не выбив саблю. Они кружили в дыму, скользя сапогами по склизкому настилу, и каждый новый шаг приносил им запах горячей крови и пороха. За их спинами англичане уже рубили артиллерийскую прислугу: один пушкарь стоял на коленях, зажимая распоротый живот, из которого выползали петли кишок; другому штыком прошили горло и он хрипел, и захлебывался в растекающейся по лафету собственной крови. Фриц, не отвлекаясь, поймал момент, когда офицер замахнулся слишком широко и шагнул внутрь дуги удара. Не теряя времени, сразу же врезался в грудь врага плечом, едва не сбив с ног, и тут же ткнул скъявоной в бок. Сталь вошла под латную накладку и на миг застряла в мясе. Офицер, стиснув зубы, ударил его эфесом в висок и мир перед глазами Фрица качнулся. Они сцепились в упор, рука к руке, клинок к клинку, толкая друг друга между мешками и телами. Пальцы на рукояти сжались так, что побелели костяшки, дыхание стало рваным. Лезвия скрежетали, задевая железо, и искры мелькали между лицами. Офицер попытался пнуть его в колено, но Фриц, перехватив захват, развернулся и ударил навершием скъявоны в лицо. Хрустнул нос, из-под плюмажа брызнула тёплая кровь, капая на скользкие доски. Но англичанин не упал, а лишь со злобным рыком вцепился свободной рукой Фрицу в горло, прижимая к брустверу, и тяня к его шее лезвие сабли. Давление было таким, что в глазах Штарка уже выступила красная пелена, и только привычка сражаться на волосок от смерти заставила его двинуться. Он ударил коленом в пах, вывернулся и толкнул врага плечом, заставив того споткнуться о труп. На секунду они снова разошлись, каждый тяжело дышал, кровь капала на настил, а вокруг кипела бойня, стоны раненых, лязг оружия, топот сапог по мешкам, хрип тех, кому в этот миг вонзали сталь. Оба знали, в следующем рывке кто-то из них останется лежать на этом бруствере, среди мяса и дыма. Офицер занёс штык, но в ту же секунду Штарк, ещё лежа, рванулся вверх, но не в сторону, а прямо под руку врага, ощутив как вражье железо полоснуло ему край шеи. Кровавая борозда ударила по нервам словно ожог, Фриц вцепился в запястье противника до хруста суставов, резко потянул на себя и ударил головой в переносицу англичанина сухой треск, и офицер отшатнулся, хватаясь за лицо. Штарк же продолжил наседать. Удар скъявоной снизу вверх срезал ладонь по кисть вместе со штыком. Пальцы, ещё держащие древко, отлетели в сторону, брызгая алой дугой. Противник заорал, но не успел отступить и Фриц вогнал клинок под рёбра, чувствуя, как сталь проходит меж костей, уходит глубже и не ударился о позвоночник. Он резко выдёрнул меч и офицер, спотыкаясь, полетел в ров, рухнув прямо в чёрную жижу у подножия. Фриц, тяжело дыша, поднял голову и увидел, что равелин уже наполовину залит красными мундирами. Артиллерийская прислуга дралась врукопашную: пушкари, отбиваясь шомполами и баграми, падали один за другим, а англичане, взбираясь через мешки, кололи их штыками и били палашами. Одна шестифунтовка уже была брошена, колесо заклинило, возле второй трое матросов Штарка держали строй, но на них надвигалась плотная стена пик. — Ко мне! — Рявкнул он и в тот же миг схватил у поверженного врага пистоль. Выстрел — и уже целивший пушкаря английский мушкетёр рухнул в грязь. Второй быстро перенёс дуло в сторону Штарка и выстрелил почти в упор, но и эта пуля не принесла ничего кроме тёмной вмятины на кирасе. Штарк прыгнул вперёд. Скъявона пошла по низкой дуге, вскрывая животы, перерезая ремни, высекая из тел фонтанирующие струи. Слева матрос Хендрик врезал багром по горлу красномундирника, вытянул его на себя, а Фриц, не останавливаясь, добил. Ещё двое англичан кинулись вперёд, но Штарк перехватив пику, утянул её хозяина на себя и рубанул по колену, а второму восходящим ударом разрубил шею, да так, что голова осталась висеть на жалком обрубке плоти. — К пушкам! — Коротко бросил он и последний уцелевший десяток рванул за них. Они ворвались к батарее, где трое англичан уже пытались развернуть орудие на крепостной двор. Один из них даже успел крикнуть что-то, но Штарк ударил его в шею и клинок, пройдя сквозь горло, вышел у затылка. Второго подстрелил гранатчик, пуля разбила нижнюю челюсть, вырвав с мясом половину лица. Третий попытался бежать, но багор Хендрика вонзился ему в спину и вырвался из груди вместе с рваной, горячей массой. — Заряжай! — Крикнул Фриц и сам схватил мешок с картечью. Руки дрожали, бок ныл от пули, но он знал: если сейчас не ударить, немногих уцелевших англичане просто сметут. Пушка рявкнула через минуту. Веер железа прошил атакующих так, что передний ряд просто взорвался в единой массе крови и потрохов, а идущие следом споткнулись и образовали давку, что перемешала ряды. Второй залп смёл лестницы у пролома. Кровь хлестала по доскам, по мешкам, по сапогам, как вода из разбитой бочки Второй залп только прогремел, когда из-за дымовой завесы, будто из тумана, выскочила плотная цепь английских мушкетёров. Они шли быстро, почти бегом, с уже взведёнными фитилями. Пороховой дым тянулся за ними и в багровых всполохах огня от выстрелов казалось, будто лица у них мертвенно-бледные, а глаза горят. — Мушкеты! — Успел крикнуть Штарк, но его голос утонул в грохоте. Грянул залп в упор и первый ряд людей Штарка просто сложился на месте. Тела рухнули, как подкошенные, багры и пики выпали из рук. Одному матросу снесло полголовы, мозг и кости брызнули на лафет. Второму заряд картечи разворотил грудь, вырвав лоскуты кожи и рёбер, и он, уже мёртвый, ещё пару секунд стоял, прежде чем упасть. Фриц почувствовал, как горячий ветер выстрела ударил в лицо, а рядом кто-то застонал и осел, зажимая изуродованное плечо. Он рванулся вперёд, но с края поля зрения выскочила чья-то тень, и в тот же миг тяжёлый приклад мушкета врезался ему в висок. Удар был такой силы, что в черепе зазвенело словно в пустом, железном котелке. Мир перед глазами рванулся вбок, всё покрылось мутной пеленой. Штарк ещё пытался поднять руку со скъявоной, но ноги уже не слушались. Второй удар прикладом и всё вокруг стало вязким, глухим, как будто он рухнул в глубокую воду. Сквозь туман сознания он увидел, как англичане, перегнувшись через мешки, добивают оставшихся его людей штыками, пиками и короткими клинками. Кто-то кричал, кто-то уже не издавал ни звука, только хрипел, захлёбываясь кровью. Последнее, что он успел почувствовать — как сапог вдавливает его плечо в землю, а чей-то голос орёт над ухом на грубом английском. И тьма, плотная, как гудрон, закрыла всё. *** Бастион «Оранье» дрожал от непрерывного грохота. Тяжёлые ядра с английских кораблей били по валу, срывая мешки с песком и выбивая из бруствера глину с камнем. Пыль, дым и запах гари смешивались в такой плотный туман, что казалось, будто бой идёт не на воздухе, а в горячем, вонючем котле. Леонид стоял у низкого откоса, за которым уже лежала груда тел. Англичане и голландцы, все вперемешку, в одной чёрной грязи и крови. Сброшенные врагом глиняные фашины наполовину тонули в вязкой жиже рва. Но на них всё равно лезли новые и новые штурмовики. — Держать намертво! — Рявкнул он своим, чувствуя, как в горле саднит от дыма. Внизу плотная масса англичан поставили лестницы по которым пошли пикинёры, с железными пиками и кольчугами на теле и неотступным намерением достичь своей цели в груди. Следом за прикрывающим их строем пикинёров шли мушкетёры. — Ждать… — стиснул зубы Леонид, выжидая момент. Когда первые каски показались над краем, он гаркнул: — Огонь! Передний ряд пикинёров был буквально разнесён в клочья ударом мушкетов в упор. Кто-то полетел со стены вниз разметав кровь и ошмётки собственного горла кожи на лицо соседу, другой сорвался с раздробленным пулей плечом, а третий словил пулю в ключицу навылет и плечо с копьём повисло на сухожилии. Не теряя времени защитники отбросили гарпунами штурмовые лестницы и вместе с ними полетели вниз тела, ломая себе кости о бревенчатый настил. — Гранаты! Две глинянки ушли в густую толпу под валом. Взрывы перекрутили людей, кому-то вырвало живот, выплеснув тёплые, парящие на утреннем воздухе кишки, кому-то разнесло ступни и он упал в ров, оставляя за собой кровавые потёки. Но англичане пёрли с фанатичным упороством. Лестницы снова были приставлены к стене и по ним забралась новая волна атакующих. Сразу трое прыгнули на приступ, двое с короткими палашами, один со штыком на мушкете. Первый бросился на Леонида и грек встретил того боковым ударом топора по шее. Хруст позвонков и голова остаётся висеть на лоскуте кожи. Второго он ударил в грудь обухом, ломая рёбра и выталкивая обратно за бруствер. Третий успевает ткнуть штыком и попадает греку в торс. Остриё проходит мимо сердца, но рвёт куртку и царапает ребро. Леонид, не обращая внимания на боль, хватает его за мушкет и тянет на себя, одновременно вгоняя колено в пах. Англичанин сгибается и топор идёт сверху вниз, разрубая голову почти до рта. Слева слышится визг. Пара врагов перелезла через мешки и врезалась в расчёт пушки. Один вонзает пику в живот артиллеристу, тот падает, держась за выпавшие внутренности. Другой рубит саблей по лицу голландца, срезая половину нижней челюсти. Леонид немедленно бросился к ним и коротким ударом эфеса топора пробивает висок одному, а второго просто валит плечом на землю и бьёт топором в лицо до тех пор, пока от черепа не остаётся лишь окровавленная каша. — Держать строй! — Раздался рев грека, видя, как снизу по лестницам идёт новая волна. Бруствер осадили в третий раз, уже человек пятнадцать. Их пики и штыки торчат, как иглы ежа, они кричат, барабаны внизу гремят без передышки. Англичане лезли как звери. Один вскарабкался прямо перед Леонидом, замахнулся саблей, но грек опережает и бьёт того топором в плечо, лезвие застревает в кости. Другой, пользуясь моментом, втыкает штык матросу в горло и тот падает, захлёбываясь кровью. — Гамо ти мана су! — Выругался грек на родном, бросая мёртвого в ров и вырвав топор, рванул прямо в гущу проклятых красных мундиров, готовый резать и рвать, пока хватит сил. Леонид встал в низком пролёте бастиона «Оранье», плечи расправлены, тяжёлый топор в правой руке, пистоль в левой. Пропитавшаяся потом и кровью дублёная кожаная куртка тянула к земле. Сквозь пороховой дым из рва уже выныривали силуэты англичан — сапёры, пикинёры, мушкетёры, все вперемешку, орущие, с перекошенными от ярости лицами. — Ну подходите малака! — Рявкнул он и первый выстрел гулко рванул в упор. Пуля выбила половину челюсти у ближайшего, брызги крови полоснули по мешкам с песком. Леонид отбросил пустой пистоль, перехватил топор обеими руками, подскочил к нападающим и врезал по шлему второму. Сильные руки Леонида вкупе с тяжёлым ударом не менее увесистого топора пробили железо вместе с черепом, из раны брызнули кровь и мозги на соседних англичан. Третий уже тянулся копьём, но Леонид поднырнул под древко, обхватил его плечом и со всего маха всадил лезвие топора в тело почти до топорища, рванув наружу вместе с фонтаном горячей крови. — Гоните их к чёрту! — Крикнул он своим и двое матросов выстрелили залпом в тех, кто ещё карабкался по лестнице. Внезапно его левое плечо обожгла боль. Один из англичан обстрелял его и пуля скользнула по его плечу, прошив кожу куртки и разодрав плоть, но Леонид только сильнее сжал топор. Он выдернул из-за пояса второй пистоль, выстрелил в лицо очередному мушкетёру, так близко, что искры прожгли передник врага. Один англичанин врубился в него саблей, клинок вошёл в куртку у бедра и резанул бок. Леонид заорал, но вместо того, чтобы отступить, схватил врага за ворот и рубанул по ключице. Лезвие раскололо кость и вошло в грудь, тело сложилось как мешок, а куртка Леонида потемнела от новой струи крови. — Пошли вон с этих укреплений псы! — Орал он, вращая топор, словно это было не оружие, а продолжение руки. Каждый удар сносил головы, ломал кости, выворачивал суставы, а шесть пистолетов на его нательном ремне один за другим уходили в дело, рвя в клочья всё, что поднималось из рва. Вокруг уже не было чистого воздуха, только дым, гарь, кровь и хрип. Но Леонид всё так же стоял на проломе, словно чёрный вал, и никто из англичан пока не смог пройти мимо него живым. Грохот выстрелов вокруг стихал, но не потому, что враг отходил, а потому что у своих заканчивались заряды. Леонид выдернул последний пистоль, вскинул и пальнул в ближайшего мушкетёр. Тот будто налетел на молот, отлетев назад с дырой в груди, из которой горячая кровь брызнула струёй. Щёлкнув курком в пустоту, грек понял — пороху больше нет. Он вернул пистоль в петлицу ремня, зарубил топором в живот налетевшего на него как черт из табакерки англичанина и перехватив топор обеими руками, приготовился встречать новых атакующих. Англичане прорывались уже вчетвером сразу: двое с короткими пиками, один с палашом, один с абордажным крюком. Леонид шагнул вперёд и не дожидаясь удара, рубанул по ногам. Лезвие вошло в бедро первому, прорезав плоть до кости и тот с криком чуть было не свалился со стены, но его удержал товарищ, однако тем лишь оказал медвежью услугу. Подаренный ему миг Леонид использовал сполна, обратным взмахом ударив второго в шею, топор прошёл как через мокрое полено и голова повисла на куске кожи, пока тело валилось на соседей. — Давай, сукины дети! — Рявкнул Леонид, уже чувствуя, как по телу стекает тёплая кровь из свежих ран. Палаш свистнул сбоку, он успел отвести удар, но острый край зацепил куртку, прорезав кожу. Грек сквозь собственные жгучую боль и крик протаранил своим плечом в противника, сбив того к мешкам, после чего обрушил топор сверху. Лезвие вошло прямо в лицо, хрустнув лицевой костью и зубами в один звук. Внезапно чужой крюк с глухим звоном зацепился за его пояс. Англичанин дёрнул, но Леонид, вместо того чтобы отшатнуться, рванул на себя, опрокинув врага на живот и грек одним движением вонзил топор в спину, так глубоко, что лезвие застряло в позвоночнике. Он выдрал его с усилием, и брызнувшая кровь заляпала всё вокруг. В пролом лезли новые и теперь их было больше десятка, и каждый шёл, понимая, что на другом конце стоит человек, который никого не щадит. Леонид с рыком шагнул навстречу и топор начал свой круговорот, с хрустом ломающихся костей, с фонтанами крови, с тяжёлым запахом кишок, вываливающихся на мокрые доски. — Держать линию! — Крикнул он матросам, но сам уже вышел за неё, врезаясь в наступающих, рубя, коля, сбивая, пока под ногами становилось всё скользче от крови. Англичане шли не глядя на трупы товарищей. Кто-то из них проорал на ломаном голландском: “Убейте этого чёрта!” и сразу трое бросаются на него одновременно. Вынырнувшая на Леонида из дыма и визга пуль троица англичан — все в кирасах, с обветренными лицами, явно не новобранцы. Один — широкоплечий, с морщинами от глаз до подбородка и шрамом через поллица, с короткой пикой в руках; второй — в морионе и с палашом, двигается низко, как зверь; третий — здоровяк с обрезанным мушкетом, уже заряженным на короткий выстрел. Леонид, тяжело дыша, вытер ладонью кровь с лица и перехватил топор. Первый удар пришёлся от пикинёра. Остриё по касательной прошлось по кожаной куртке, прорезав ткань, но Леонид, не давая тому вернуть оружие, ухватил пику под рукой и рванул на себя с одновременным ударом топором сверху вниз. Лезвие рассекло кирасу, сломало ключицу и ушло в грудь. Пикинёр рухнул, хрипя и хватая воздух, как рыба. — Один! — Зарычал грек, но уже чувствовал, как сбоку на него обрушился палаш второго. Сталь скользнула по лезвию топора, высекла искры и разорвала рукав, полоснув кожу плеча. Леонид, не думая, уронил противника ударом ногой в колено и когда тот упал, обрушил топор на его затылок. Морион промялся точно по линии удара и по голове и лицу англичанина на мешки с песком потекла тёмная масса. — Второй. Остался третий. Тот стоял уже в упор, мушкет направлен в грудь. Пороховой дым тянулся из полки. Леонид лишь успел дёрнуться вбок, когда выстрел рванул. Пуля прожгла куртку у рёбер и полоснула по коже, но не вошла. Боль обожгла словно к телу приложили раскалённый прут. Понимая, что перезарядиться не успеет, англичанин бросил мушкет, выхватил короткий кортик и бросился на Леонида, пытаясь уйти под топор, но грек просто ухватив его за шею, впечатал в мешки и ударил лбом в лицо. Хрустнул нос, зубы разлетелись. Леонид оттолкнул его и в следующую секунду расколол его грудь до самого горла проведённым снизу-вверх топором, обагрив кожаную куртку тёплым потоком крови. — Вот и третий готовенький, — выдохнул Леонид, отшвыривая тело и снова вскидывая топор, потому что за дымной завесой уже маячила новая волна. Тут на глаза грека попался морион одного из убитых. Шлем был почти как новый, не считая длинной и узкой полосы на одном боку, где металл был пробит. Недолго думая, грек стянул шлем с покойника и напялил на себя, ощутив окатившую волосы липкую и тёплую влагу, а также снял с него и его соседа четыре пистоли. Леонид, тяжело дыша, стоял по колено в грязи, среди тел и обломков, с топором, забрызганным густой, почти чёрной кровью. Каждый взмах срывал куски ткани и мяса, каждая секунда боя тянулась вечностью. Под откосом уже лежали десятки англичан, но волны не прекращались. Однако он быстро понял, несмотря на то, что лично ему удавалось сечь врагов направо и налево, защитники укрепления вокруг держались хуже. Крики боли и паники раздавались всё ближе; на валу зияли пробоины, мешки с песком разваливались под ударами ядер, и там, где вчера был надёжный бруствер, теперь зияли дыры, через которые просачивались новые штурмовые группы. Несколько голландцев, бросив мушкеты, отступали, держась за раненые животы. Вдруг среди хаоса Леонид заметил троих англичан, что явно не спешили в гущу рубки. Они, полускрытые дымом, ползли вдоль внешнего склона, нагруженные странным грузом — свёртки, обмотанные холстом, блестевшие влажным шнуром. Двое прикрывали мушкетами, третий возился с фитилём. Грек понял всё мгновенно — это был не штурм, а подготовка к подрыву. Если они успеют, укрепление рванёт изнутри, и весь откос с его людьми рухнет в ров. — Заряды! У подножия! — Проревел он, перекрывая гул боя. Один из защитников, услышав, попытался выстрелить, но тут же упал с пулей в шее. Англичане ускорились, уже было видно, как фитиль тянется от свёртка к железной банке с порохом. Леонид сорвался с места. Перепрыгивая через тела, он врезался в ближайшую группу пикинёров, рубанул топором, отбрасывая двоих, и пробил себе коридор. Оставшийся враг попытался вцепиться в его куртку, но грек, не сбавляя хода, ткнул ему пистолет в бок и спустил курок. Выстрел в упор рванул мясо и выбил человека прочь. До сапёров оставалось не более десяти шагов. Один уже зажёг фитиль, и слабое пламя побежало по шнуру. — Не успеешь, пёс! — Выдохнул Леонид, бросаясь вперёд. Топор с визгом прошёл по воздуху, срубив руку сапёра вместе с зажатым кремнём. Второго он отбросил ударом плеча, третьему всадил пистоль в лицо, брызнув костяной крошкой. Затем, не раздумывая, он схватил горящий фитиль и обжигая ладонь, сорвал его, утопив в грязи. Но это была ещё не победа. С вала донёсся крик: — Леонид! Они лезут сверху! Грек едва успел обернуться, как по гребню мешков с песком прямо к его позиции по уже изрешечённому брустверу уже полезли первые морпехи в чёрных кирасах, с короткими палашами и пистолями, свежая цепь английских морских пехотинцев и за ними, под прикрытием дыма, тянули ещё два больших свёртка с порохом. Пули свистели над головой, срывая комья песка и извести. Грек выстрелил дважды подряд. Один англичанин с раскроенным лицом рухнул вниз, другой согнулся и повалился в ров, но за ними тут же полезли новые. — Все ко мне! — Рявкнул он своим, но отозвалось лишь несколько голосов, остальные лежали в грязи или стонали, прижимая окровавленные животы. Слева в дыму мелькнули силуэты. Новая группа сапёров уже была у подножия. Двое тащили свёрток с порохом, третий прикрывал их огнём из мушкета. Грек рванул к ним, но навстречу выскочил здоровенный морпех и врезал прикладом прямо в грудь. Кожаная дублёная куртка смягчила удар, но воздух вырвало из лёгких. Леонид, задыхаясь, поймал его за шею, вонзил топор в ключицу и толкнул тело вниз, чувствуя, как под лезвием трещит кость. Ещё шаг и он оказался среди сапёров, но один из них успел зажечь фитиль. Леонид отшвырнул первого ударом топора, второго поймал за ворот, два раза ударил в бок ножом и утопил в грязи. Но третий — тот, что прикрывал — шагнул вперёд и пуля снесла с грека трофейный морион. Мир на миг ушёл в красный туман. Леонид, спотыкаясь, кинулся к свёртку, но было поздно, фитиль уже полыхал в считанных шагах от пороха. Он рванул его, обжёг руку, но из дыма сверху свалились новые морпехи, валя его с ног. Кто-то врезал сапогом в лицо, другой ткнул штыком, сталь прошла по касательной, разодрав кожу на плече. — Уходи! — Крикнул кто-то из оставшихся защитников, но в следующую секунду глухой, вязкий гул прорезал всё. Взрыв разорвал землю и небо. Бруствер вспухнул огненным грибом, песок, мешки, камни и тела взметнулись в воздух. Оглушённый, засыпанный глиной и кровью, Леонид рухнул на спину. В ушах звенело, глаза жгло от дыма. Там, где ещё минуту назад была позиция, зияла широкая, дымная воронка, а через неё, перебивая стоны раненых, уже валил в крепость густой клин английских штыков. Леонид открыл глаза, и в них сразу ударил густой, едкий дым, забивая лёгкие и заставляя кашлять кровью. В ушах стоял вой — глухой, монотонный, будто он лежал под колоколом. Кожа на руках и лице пекла, то ли ожоги, то ли мелкая картечь впилась в мясо. Он попытался подняться и земля под ним хлюпнула. Это был не просто песок, это была каша из земли, крови и обломков тел. В метре валялся чей-то сапог, а рядом, кисть руки, ещё сжимавшая окровавленный пистоль. — Живой… чёрт… живой… — прохрипел он сам себе и вцепившись в обломок мешка, выдернул ноги из вязкой жижи и взял пистоль из чей-то кисти. Вокруг, сквозь дым, мелькали силуэты и почти все в красном. Морпехи уже перелезали через разорванный бруствер, кого-то добивали штыками, кого-то тащили вниз. Один, заметив Леонида, замахнулся коротким палашом. Грек, не думая, рванулся вперёд и ударил топором так, что кость треснула, а голова врага слетела с плеч. — Убью-ю! — Рявкнул он сам себе, пробивая путь. Он двигался, как зверь, не останавливаясь: короткий взмах топора — англичанин падает, выстрел из пистоля в упор — ещё один рухнул, согнувшись и кровь фонтаном брызнула ему на сапоги. Но врагов было слишком много. Двое кинулись с фланга, один вцепился в его куртку, рванув назад. Леонид ударил локтем в лицо, почувствовав, как хрустнула переносица и рукояткой пистоли ударил прямо в зубы, пробив рукоять через них прямо в рот и отшвыривая англичанина прочь. Впереди, сквозь дым, он увидел просвет — узкий проход между рухнувшей частью вала и кучей мешков, куда отходили свои. Там уже стояли трое стрелков и отстреливались от англичан. Один заметил его и крикнул: — Леонид! Быстрее, чёрт возьми! Он рванул к ним, но дорогу перегородили ещё двое англичан. Один ткнул штыком в грудь. Удар скользнул по дублёной коже, но штык застрял в ремнях. Леонид шагнул ближе, рубанул топором по шее так, что брызнула тёплая кровь, а второго сбил плечом, зажав ему голову сапогом и выстрелив в затылок. Дальше он уже бежал, не разбирая дороги. Пули свистели, одна задела ухо, срезав кусок мочки, другая ударила в мешок с песком прямо над головой. Стрелки, что прикрывали проход, втащили его за бруствер, и он рухнул на колени, хватая ртом воздух. — Живой? — Спросил один, перезаряжая мушкет. — Живой, — прохрипел Леонид, вытирая кровь с лица. — Но им этого мало… они полезут снова. За его спиной, в проломе, уже слышался рёв новых команд на английском и перестук барабанов. Враг готовился к следующему рывку. *** Он пришёл в себя рывком, будто вынырнул из ледяной воды. В нос ударил тяжёлый, горький запах пороха и горелого мяса, в ушах стояли хрип и крики. Мутная дымка медленно рассеялась и открыла ужасающее зрелище. Укрепления уже не существовало, вместо живых лиц — изломанные, искажённые, чёрные от копоти тела. Пушкари лежали, как куклы с вырванными нитями, мушкеты валялись в крови, песок в мешках был пропитан красным и тёк вниз тягучими каплями. Ни одного из своих он больше не видел живым. Лишь англичане — грязные, тяжёлые, с глазами, в которых не было ничего, кроме звериного упорства. Одни уже стаскивали тела в кучу, другие добивали штыками тех, кто ещё шевелился. Один из пушкарей, лежа на спине, поднял руку, будто прося помощи и сразу получил штык в грудь, до креста. Хрип утонул в пузырящейся крови. Фриц сжал зубы. В груди жгло, как от раскалённого железа, пуля, что скользнула по кирасе, оставила тупую, ломящую боль в рёбрах. Но руки всё ещё слушались. Он перевернулся на бок, почувствовал под ладонью рукоять пистоля — пустого, но тяжёлого. Едва успел поднять взгляд, как из дыма вышли двое английских пикинёров. Они шли неторопливо, наслаждаясь моментом. Один, здоровяк с заросшим лицом, держал пику, словно копьё охотника, второй прикрывал его держа наготове окровавленный палаш. Улыбка заросшего была мерзкой, зубы в крови. — Ну что, собачий сын, насмотрелся? — Процедил он на грубом английском, делая шаг вперёд. Фриц не ответил. Он видел, как древко пика опускается, целясь прямо в грудь. Стоящие сплошь вокруг дым, гарь, трупы, рваные лоскуты одежды, красная жижа под сапогами — перестали существовать. Остался только враг, расстояние до него и собственные руки. Он рывком ушёл в сторону, перехватил пику обеими руками и дёрнул на себя. Не ожидавший этого здоровяк полетел вперёд и Штарк впечатал его что его мочи в развороченный мешками бруствер. Второй уже бросался с палашом, но Фриц, не отпуская древка, выдернул из-за пояса короткий абордажный нож и ударил снизу, под рёбра. Клинок вошёл туго, как в мокрое дерево и он провернул его, чувствуя, как рвутся сухожилия и плоть. Здоровяк за спиной уже пытался подняться, рыча и тогда Штарк, разжав хватку, подхватил с земли обломанный шомпол и обрушил его на затылок врага. Дерево треснуло, кости заскрипели, и тело повалилось лицом в кровь. Он выпрямился, тяжело дыша, и поднял голову. В ушах всё ещё звенело после удара, в глазах плясали мутные пятна, но картина, что открылась перед ним, вонзалась в разум, как холодное лезвие. Всё вокруг было мёртвым и живым одновременно. Развороченные мешки с песком, лужи густой крови, битые орудийные колёса и изломанные тела — всё это сливалось в один уродливый пейзаж смерти. Над всем этим клубился пороховой дым, пахнущий серой и мясом, и сквозь него время от времени прорезались алые вспышки выстрелов. Его равелин уже был не равелином, а клочком земли, затоптанным сапогами врага. Англичане рыскали меж тел, как крысы на захваченном корабле. Кто-то срезал ножом кошели и пряжки, кто-то бил штыком, проверяя, жив ли ещё тот или иной голландец. Один матрос Компании, упавший на колени, всё ещё держал мушкет, но англичанин подошёл сзади и одним движением отрубил ему голову коротким топором. Та покатилась вниз по склону, оставляя за собой дорожку крови. И всё же бой ещё шёл. За валом, в пролётах бастионов, слышались глухие, быстрые залпы и крики на голландском. Где-то правее ударила пушка, расколов дым на миг, и в просвете Фриц увидел бегущих людей — своих. Десяток стрелков, перемазанных в глине, отходил вглубь форта, прикрываясь рваным огнём. За ними тянулись ещё — раненые, сапёры с лопатами, один тащил на спине мальчишку-пороховщика. Внизу, ближе к рву, ещё гремела свалка. Там, в грязи и воде бой шёл насмерть, быстро мелькали пики и шпаги, тела падали и тонули, барахтаясь, пока рой мушкетёров стрелял сверху почти в упор. Англичане давили, как морской прибой — ровным, безжалостным валом. Он опустил взгляд и увидел в грязи родную рукоять — чёрное дерево с выщербленной гардой. Скъявона лежала, наполовину утонув в смеси песка, крови и пороховой крошки, но лезвие всё ещё поблёскивало стальным холодом. Фриц поднял её одной рукой, чувствуя, как тяжесть оружия возвращает ясность в мысли. Он сжал рукоять скъявоны, чувствуя, как кожа ладони липнет от смеси пота и чужой крови. Голова гудела, будто в неё забили раскалённый гвоздь, каждое движение отдавалось пульсирующей, вязкой болью в виске. Мир вокруг то расплывался, то сжимался до узкой, обрамлённой дымом картины: куски мешков с песком, сломанное колесо лафета, сапог, торчащий из-под груды тел. Он сделал первый шаг — ноги дрогнули, но удержали. Второй — и уже пришлось пригнуться, когда над головой просвистела пуля, вонзившись в бруствер. Справа, почти у самого уха, раздался хрип. Английский мушкетёр, облокотившийся на пику, заметил его и разинул рот, чтобы крикнуть, но Штарк не дал. Он шагнул к нему, рубанул коротко, в шею, так что лезвие вошло по обух, и тут же толкнул тело вперёд, чтобы оно заслонило его от взглядов других. Дальше рывок к пролому, пригнувшись и прикрываясь мешками. Он уже видел, как трое англичан, перешагивая через мёртвых, вытаскивают кого-то из подранков за ноги. При виде Штарка один из них дёрнулся, но успел лишь поднять мушкет. Выстрел ушёл в сторону, ударив в землю, когда скъявона пробила ключицу, прорезав жилы и лёгкое. Фриц, не вынимая клинка, рванул им вбок, освобождая путь и ушёл в дым, пока второй противник не успел обойти с тыла. Он шёл не бегом, а быстрым, отрывистым шагом, так легче дышать и голова меньше кружится. Пару раз он приседал, пропуская пролетающие пули, один раз почти упал, когда нога скользнула в тягучей жиже из воды и крови. Приходилось опираться рукой о землю, а ладонь тут же наталкивалась на обрывки мундиров, холодную плоть, выбитые зубы. Впереди, сквозь сизый дым, он увидел просвет бастиона. Там ещё бились свои. Но путь к ним перекрывали двое английских пикинёров, явно отставших от цепи. Один, молодой, с лицом в пороховых ожогах, держал пику наизготовку, второй сторожил его фланг. Фриц шагнул к правому, притворно замедлившись и когда тот сделал выпад, просто сбил древко в сторону, и не тратя времени на бой, ударил носком сапога в колено. Хруст, крик и он уже бьёт скъявоной сверху, разрубая лицо до подбородка. Второй было поднял оружие, но Фриц опередил и его, нанеся короткий, режущий удар под рёбра, а после выдернув клинок, толкнул в сторону. Он не задерживался. Каждый новый звук позади мог означать, что его заметили и тогда шансов уже не будет. Он двигался вперёд, к бастиону, всё сильнее ощущая, как в голове пульсирует кровь и как тяжелеет дыхание. Но впереди уже были голоса на голландском, тяжёлые выстрелы в упор и звон шпаг о железо. Там держались свои и значит, он должен прорваться. Фриц вывалился из дыма, почти наощупь пробив себе путь через мешанину дыма, вони и тел. Его качнуло и он опёрся о бруствер, едва не выронив скъявону. Лица перед ним были смазаны, но он всё же узнал — свои. Голландские стрелки в перемазанных порохом куртках, матросня с рейда, один артиллерист в рваном камзоле, у которого на шее болталась кожаная сумка с фитилями. — Капитан! — Кто-то крикнул, хватая его под локоть и утаскивая за мешки. — Живой, чёрт возьми! Держитесь! Фриц едва успел перевести дыхание, как в проломе позади показались тени англичан. Их было не меньше дюжины, мокрые от пота, с перекошенными от усталости и ярости лицами. Один, заметив Штарка, вскинул мушкет, но тут же грохнул выстрел в упор, рядом стоявший голландец пустил ему пулю в грудь, отбросив к мешкам. — В пролом бей! Не подпускай! — Рявкнул офицер стрелков, перекрывая канонаду. Пятеро стрелков, стоявших на позиции, разом вскинули мушкеты и дали залп почти в упор. Передние ряды англичан осели как подкошенные, одному выбило половину черепа, другому пуля вошла в лицо и вышла с клоком затылка. Остальные инстинктивно пригнулись и тут же сверха с бастионной площадки на них полетели глиняные гранаты. Взрывы разметали сапёров, куски земли и плоти забили дымный проём. — Заряди! Живо! — Командовал кто-то за спиной, а впереди уже били по тем, кто пытался подняться в проломе. Фриц, тяжело дыша, рухнул на колени за мешками, словно ноги вмиг отказали служить. Зажав виски ладонями, он пытался унять звон в ушах. Сквозь этот звон он слышал рваные команды, глухие удары прикладов и сиплые крики умирающих врагов. С каждой секундой, с каждым новым выстрелом англичане всё глубже оседали в проломе, пока не откатились назад, оставив в грязи полосу из тел, окровавленных фашин и ломаных лестниц. Его лёгкие жгло, каждый вдох отдавался колотящей болью в рёбрах, в месте, где пуля скользнула по кирасе. Скъявона всё ещё была в руке, но ладонь не чувствовала её веса, пальцы цеплялись за рукоять больше по привычке, чем от силы. Кто-то сунул ему флягу, он сделал глоток и вода потекла по подбородку, смешавшись с потом и запёкшейся кровью. — Держись, капитан… живой — уже чудо, — прохрипел матрос, опускаясь рядом и перезаряжая мушкет, пальцы у него дрожали от усталости. Фриц поднял голову — перед глазами всё плыло, но он видел: они ещё стоят. Десяток стрелков, двое моряков с абордажными саблями, пара артиллеристов, тянущих к фальконету ящик с картечью. Их лица были серыми от копоти, глаза — красные от дыма, но в каждом взгляде жила воля не сдать ни дюйма. За его спиной на бастионной площадке бил фальконет, резкий хлопок, визг картечи и крики за дымом. В проломе трое стрелков, встав на колено, били по тем англичанам, что пытались снова сунуться вперёд. Тела врагов уже лежали слоями, перемешавшись с разбросанными фашинами и обломками лестниц. — Живой, значит, работать будешь, капитан, — сказал артиллерист с обожжённым ухом, подавая ему заряженный пистоль. — Эти сволочи ещё вернутся. Фриц глубоко вдохнул, пытаясь унять звон в голове, и вытер ладонью лицо. — Вернутся, — хрипло ответил он. — Но и мы их встретим. Он встал, чуть покачнувшись, и вышел к брустверу. Сквозь рваные просветы дыма он видел, как внизу, у рва, англичане уже собираются в новый ударный клин. Красные мундиры, блеск стальных морионов, офицер впереди с обнажённой шпагой, барабанщик сбоку отбивает сухой, злой ритм. Это был не отступающий враг — это был хищник, что просто сделал вдох перед новым прыжком.