Глава 6: Голландский гамбит: Часть 4

Фриц оказался прав. Англичане с невиданным и завидным упорством, достойным лучшего применения — начали новая атака. Очередная их волна вырвалась через дымившиеся развалины укреплений, где ещё недавно держались Фриц и Леонид, вывалились на следующий участок обороны и встали… Не от растерянности, а потому, что первый бросок обошёлся им очень дорого. Всё склоны и ров позади были завалены телами. Тут лежал сапёр, ещё сжимавший в пальцах кусок обгорелой фашины; рядом валялся пикинёр, у которого обломанное древко всё ещё торчало из груди. У многих на лицах застыла гримаса, будто они умерли в тот момент, когда сами не успели понять — живы они или нет. Мокрая глина, кровавые разводы и клочья дыма стлались по земле, забивая запахом горелой плоти и серы. Штурмовики сбились в ложбине, перестраиваясь под прикрытием дымовой завесы. Часть приткнулась за остатки бруствера, часть лежала ничком, хватая ртом тяжёлый, горячий воздух. У офицеров дрожали руки, когда они раскладывали карту и кричали приказ выдвинуть свежие связки хвороста, новые лестницы и бочки с порохом. В это время самих Фрица и Леонида, обоих тяжело измотанных и с ранами, уже стаскивали в тыловые ряды форта. Леонид, с рассечённым виском, глубокой полосой пореза на плече и дырками от штыков в обоих боках, сидел на ящике, пока полевой лекарь обматывал его чистой, но уже быстро краснеющей льняной повязкой. Кожа под бинтом горела, а сам грек, стиснув зубы, даже не морщился, лишь молча глядел в сторону вала. На коленях у него лежал топор, блестя ржавым светом металла из-за слоя крови на топорище. Фриц был не в лучшем виде. Голова раскалывалась от удара прикладом и правая сторона лица распухла так, что глаз едва открывался. Под кирасой, в районе рёбер, тянуло тупой, тёплой болью от скользнувшей пули. Он, уперевшись спиной в бочонок, пытался сохранить вид невозмутимого, но дыхание выдавалось — рваное, с хриплым посвистом. На валу и у бастионов гарнизон работал как в кузне: от коротких, но чётких команд офицеров люди метались к пороховым погребам, тащили ядра, подкатывали орудия. Из глубины форта, по настилам, из-под скрипучих арок ворот вкатили тяжёлые двенадцатифунтовки и шестифунтовые полевые пушки, снятые с других бастионов. Их спешно разворачивали прямо на краю завала, где ещё дымились мешки, а земля оставалась горячей от взрыва. — Амбразуры ниже! Ниже, говорю! Бить по склону, чтоб костей не осталось! — Орал капрал и артиллеристы, пригибаясь, укладывали габионы, вбивали в землю доски, проламывали амбразуры так низко, чтобы ядра срывались в упор по скоплениям врага. Первый залп встретил англичан в момент, когда они уже тянули новые лестницы к гребню. Двенадцатифунтовки выдали такой удар, что земля под ногами дрогнула. По склону покатились тела — перебитые, с оторванными руками, переломанные пополам от железного удара. За ними, с низких амбразур, шестифунтовки сыпанули картечью по группам сапёров: срезало по три-четыре человека за раз, фашины вываливались из мёртвых рук и катились вниз. Между залпами по амбразурам работала пехота гарнизона. Полуротные залпы били поверх орудий, выбивая пикинёров из строя. С каждой попыткой врага поднять фашину сверху летела глиняная граната, рвалась в глухом хлопке, обдавая всех вокруг песком, осколками черепков и ошмётками. Флот англичан в бухте пытался поддержать своих, ядра врезались в валы, поднимали фонтаны земли и песка, но били уже осторожно. На каждый новый залп с моря гарнизон отвечал плотной батарейной работой, и пушки форта били всё чаще, пока штурм не захлебнулся. В ложбине под склоном осталась полоса мёртвых, ломаных лестниц, изрезанных фашин, и тёмных, растёкшихся луж. Англичане откатились в укрытия, затаились, перегруппировывались. *** Вечер опустился на форт тяжёлым, медным светом заката. Солнце, тонувшее за бухтой, обливало бастионы кроваво-оранжевым, а над рвом всё ещё висел сизый дым — пахнущий гарью, порохом и человеческой кровью. Крики раненых глухо отзывались из перевязочных палаток, где факелы уже зажгли, и тени там метались, как в чреве кузницы. Фриц стоял на изувеченном бруствере, опираясь одной рукой на скъявону, другой придерживая свежую повязку на боку. Голова была перетянута чистой льняной лентой, из-под которой сочился тонкий розовый след. Он глядел вниз, туда, где ещё утром кипела бойня. Теперь там лежали рваные силуэты, мешанина лестниц, фашин и тел, а внизу, в лощине, вороны уже вились чёрными пятнами. Леонид стоял рядом, в своей дублёной кожанке, туго стянутой поверх перевязанных плеч и груди. На поясе топор, лезвие которого так и не успели дочиста оттереть; на виске, в отсветах заката, блестел свежий шов. Он молчал, тяжело дышал и только изредка сжимал, и разжимал кулак, будто снова держал в нём рукоять оружия. К ним подошёл комендант форта, сухощавый, с седыми усами, в кирасе с глубокими вмятинами. Он остановился, оглядел обоих и, снимая шляпу, сказал негромко, но твёрдо: — Господа, вы сегодня сделали больше, чем можно было требовать. Благодаря вам мы успели перетащить пушки и встретить англичан залпом, а не штыком. Это дало нам время. И, может статься, спасло весь форт. Фриц медленно повернул к нему голову, глаза всё ещё были тяжёлыми, как после долгого заплыва, но в голосе звенела устойчивая, глухая твёрдость: — Мы лишь сделали то, что обязаны, господин комендант. — Он на миг задержал взгляд на рваных мешках с песком и почерневших пятнах на бруствере. — Впрочем, многие из моих людей отдали свои жизни… И мне бы хотелось думать, что это было не напрасно. Комендант выпрямился, словно под тяжестью этих слов, и на мгновение в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение, смешанное с печалью. — Напрасно? — Тихо повторил он, качнув головой. — Нет, капитан. Пока форт стоит, пока на этих стенах есть хоть один мушкет и горит хоть один фитиль, ни одна капля крови ваших людей не будет забыта. Сегодня вы вырвали у англичан время, а время в осаде — ценнее пороха. Он перевёл взгляд на багровый закат за бухтой, где тёмные силуэты вражеских кораблей всё ещё покачивались на якорях. — Завтра они вернутся. И, клянусь честью, встретят они нас уже не так, как сегодня. Фриц медленно втянул в грудь прохладный вечерний воздух, посмотрел на багровое небо над бухтой и, не меняя ровного тона, произнёс: — Господин комендант, — он чуть прищурился, вглядываясь в силуэты английских кораблей. — При таком раскладе, без подкреплений нам колонию не удержать. Враг силён и он ещё не показал всё, что готовит. Он перевёл взгляд на коменданта, будто в упор проверяя, готов ли тот сказать правду: — Удалось ли хоть кому-то вырваться и вызвать помощь? Или мы здесь по-прежнему одни? Фриц стоял, опершись плечом о мешки с песком, чувствуя, как медленно отпускает гул в ушах. Комендант подошёл ближе и снял шляпу, будто отдавая честь павшим, и заговорил низким, хрипловатым голосом: — Всё случилось, капитан, словно гром среди ясного неба. Два дня с лишком прошло, как главная эскадра ушла к Антильским проливам, — он говорил негромко, но каждое слово будто гулко отдавалось в камне. — Как только паруса скрылись за горизонтом, у мыса показались англичане. Шли прямо, без лишних манёвров, будто сам дьявол гнал их под наш берег. Фриц прищурился: — А корабли, что оставались в гавани? Комендант опустил взгляд, и в голосе его просквозила горечь: — Три торговых судна да пара каботажников Компании. Первые же залпы — и всё пошло на дно. Люди тонули под бастионами, а мы даже шлюпку не могли подать. Фриц чуть повернулся, глядя в сторону бухты, где над водой всё ещё тянулся лёгкий дым — остатки недавнего боя. — "Певчая Птица" могла бы выйти в море, — произнёс он после короткой паузы. — Если обойти северные рифы и держаться вне прямого курса англичан, есть шанс дойти до союзной гавани. Но… Он замолчал, понимая, что это «но» перевешивает все шансы. — Припасов у нас на борту едва на два дня пути, — продолжил он глухо. — А половина команды сейчас погибла под этими укреплениями. Комендант слушал, не перебивая, лишь слегка хмурил брови, будто прокручивал в уме возможные варианты. — И всё же, — тихо добавил Фриц. — Если мы не пошлём гонца, помощи нам не будет. А без помощи… колония долго не протянет. Слова повисли в прохладном вечернем воздухе, смешиваясь с запахом гари и морской соли. Где-то внизу, за стеной, хлопнул одиночный выстрел — дозорные добивали раненого врага. Комендант стоял прямо, руки за спиной, голос стал ровным, с тем стальным оттенком, что выдаёт человека, привыкшего командовать в бою: — Капитан Штарк, ваша мысль разумна. «Певчая Птица» и впрямь могла бы прорваться и доставить весть. Но у меня нет полномочий отдавать подобный приказ — корабль на службе Ост-Индской компании и распоряжаться им вправе только директор. Он сделал короткую паузу, глядя Фрицу прямо в глаза: Комендант, выслушав Фрица, чуть качнул головой, словно заранее предугадывал возражения, и произнёс уже тоном не предложения, а распоряжения: — Ваше предложение я передам через гонца. Он вскоре отправится в город, и я позабочусь, чтобы директор Компании получил его без промедления. Он сделал шаг ближе, оценивающе глянув на перевязанные бока и рассечённый висок Штарка. — А вам, капитан и вашим людям сейчас место за стенами форта. В таком состоянии нельзя рисковать, вы уже сделали больше, чем могли. Дальше позвольте работать тем, кто ещё в силах стоять в строю. Фриц молча кивнул. В его взгляде промелькнула тень недовольства, но он понимал: спорить сейчас было бы глупо. В каменной столовой форта стоял ровный, убаюкивающий гул — глухие голоса, позвякивание ложек о жестяные миски, редкие смешки. Сквозь приоткрытые ставни тянуло прохладой вечернего бриза, пахнущего морской солью и мокрым деревом. За окнами медленно меркло небо, сливая алый закат с сизым дымом над бастионами. Штарк сидел у дальнего стола, рядом с Леонидом. Перед ними стояли миски с горячей похлёбкой, кувшин вина и ломоть свежего хлеба, от которого шёл тёплый аромат. Пахло мясом и травами, а в кружках тихо плескалось вино, окрашивая глину в тёмно-рубиновый. Леонид, откинувшись на лавку, крутил в руках свою бандану, ткань была пропитана потом и кровью, края в нескольких местах прожжены искрами. На его виске белела свежая повязка, но взгляд был спокойным, почти отрешённым. — Так тихо теперь, Фриц, — сказал он, глядя куда-то в сторону. — Даже непривычно. Словно и не было всего этого. Штарк медленно провёл ладонью по кружке, но ответил сухо: — Не обольщайся. Это затишье перед тем, как нас снова бросят в пекло. Леонид хмыкнул, завязал бандану обратно на голове и чуть склонил голову к капитану. — Умеешь же ты, Фриц, опустить настроение на самое дно, — сказал он с тихой усмешкой, в которой было больше усталости, чем веселья. — Словно мы уже в гробу, а сверху гвозди забивают. Он отломил кусок хлеба, медленно жуя, и добавил: — Но, знаешь… иногда легче, когда слышишь правду. Даже такую. По крайней мере, знаешь, за что держаться. Фриц усмехнулся, отломил кусок хлеба и макнул его в похлёбку. — Тебя слушать, Леонид, так мы тут отдыхали, а не под ядрами плясали. — Он кивнул на бандану грека. — Это теперь что, новый трофей или просто дырку на башке прикрываешь? Леонид хмыкнул, поправляя повязку: — Это теперь мой оберег. Раз башку целой сохранил — значит, вещь рабочая. — Ну смотри, тогда не снимай, даже когда идёшь спать, — Фриц отхлебнул вина. — А то придётся опять вытаскивать тебя из-под чьей-нибудь сабли, как тогда у венецианцев под Навплионом. — Пф, — Леонид ухмыльнулся. — Ты бы сначала попробовал меня туда загнать. С краю стола кто-то из матросов, перемотанный от плеча до локтя, не удержался: — Господа, да вы оба живыми до старости не дотянете, если так друг за другом охотиться будете. — Вот именно, — усмехнулся Леонид. — Старым скучно умирать. — Старым умирать — это ещё как постараться надо, — ответил Фриц, и за столом раздался тихий, усталый смех. Леонид откинулся на лавку, сделал глоток вина и провёл пальцем по ободку кружки. — По-хорошему, Фриц, нам бы уже закругляться и уходить из этой колонии. Пока не поздно. Фриц поднял на него усталый взгляд, но в голосе его звенела твёрдость: — Это ты не связан обязательствами перед Компанией. А у меня патент. — Патент… — хмыкнул Леонид. — Знаешь, на кладбище тоже у каждого своя бумага — в виде надгробия. Фриц чуть наклонился вперёд, отодвигая миску: — Лёня, пока я держу этот патент, я капитан “Певчей Птицы”. И если Компании нужно, чтобы я остался здесь — я останусь. Леонид скосил глаза на перебинтованные руки друга и тихо усмехнулся: — Ну, значит, останемся оба. Но я всё же надеюсь, что ты не собираешься торговать нашими шкурами дешевле, чем она стоит. Фриц, не меняя спокойного тона, откинулся на спинку лавки и сделал глоток вина. — А ты не кипишуй, Лёня. Я как капитан уже отправил весточку директору Компании. — Он поставил кружку, вытирая ладонь о штаны. — С деловым предложением. Если ответит так, как я думаю — и шкура цела будет, и польза нам выйдет. Леонид прищурился, ковыряя вилкой хлеб: — А если ответит не так, как ты думаешь? Фриц чуть склонил голову, словно оценивая вопрос, и уголки губ едва заметно дрогнули. — От таких предложений не отказываются, Лёня. — Он снова взял кружку, сделал неторопливый глоток и добавил уже тише, но твёрдо. — Особенно, когда предлагают шанс сохранить колонию и лицо перед Амстердамом. Леонид усмехнулся, покачал головой и откинувшись на лавку, протянул с ленивым сарказмом: — Ай да Фриц… пройдоха. — Он ткнул вилкой в сторону капитана. — На чужом горе выторговать выгоду — это ж надо так уметь. Негоже, знаешь ли, так наживаться. Фриц в ответ лишь криво усмехнулся, показывая, что ни капли не обижен и воспринимает это как обычную пикировку. Медленно отломив кусок хлеба и, не глядя на Леонида, он бросил вполголоса: — А мы, Лёня, разве когда по-другому жили? — Он обмакнул хлеб в похлёбку, не торопясь отправил его в рот. — Кто-то гробит жизни за идеи, а мы — люди простые, но предприимчивые. Так почему бы и не срубить звонкую монету, когда судьба сама дает такую возможность? Леонид фыркнул, отпил вина и, покосившись на Фрица, усмехнулся краешком губ: — Смотри, чтоб эта судьба тебе потом счёт не предъявила. Фриц лишь хмыкнул, доел хлеб и откинулся на лавку, глядя куда-то в сторону, где за стенами форта в темноте мерцали догорающие угли. — Предъявит — заплачу, — сказал он спокойно, и в этой короткой фразе не было ни тени шутки. В столовой на миг повисла тишина, нарушаемая только звоном ложек и далёким плеском волн в гавани. *** Ближе к ночи, когда в коридорах форта уже притихли шаги, а в столовой горели лишь редкие свечи, в ворота постучали. Дежурный часовой коротко окликнул и в темноте раздался ответ — хриплый, усталый голос гонца. Через несколько минут в помещение вошёл человек в пропылённом камзоле и с заплечным мешком, на котором ещё висели капли морской влаги. Лицо обветрено, глаза красные от усталости, но он держался прямо, как положено курьеру Компании. Он снял шляпу, шагнул к Фрицу и, поклонившись, подал сложенное вдвое, запечатанное чёрным воском письмо с гербом директора. — Капитан Штарк? — уточнил он, и, дождавшись кивка, добавил: — Велено передать лично в руки. Ответ ждать не приказывали. Воск легко поддался ножу. На плотной бумаге, пахнущей дорогими чернилами и цитрусом, аккуратным, но быстрым почерком было написано: Капитан Штарк, ваше предложение получено. Обстоятельства таковы, что времени на долгие раздумья нет. Действуйте по своей инициативе, исходя из интересов Компании и целостности колонии. В случае успеха вы будете вознаграждены. — Директор Компании. Свеча колыхнулась от сквозняка, и тень от письма легла на лицо Фрица, делая взгляд ещё более сосредоточенным. Фриц, пробежав глазами строки, нахмурился. Бумага, пахнущая дорогими чернилами, казалась холоднее железа. Формулировки были слишком короткими, слишком… отстранёнными. Не хватало ни конкретных указаний, ни чёткой поддержки — только вежливое разрешение «действовать по своей инициативе». Он медленно сложил письмо, вернул его в конверт и постучал им по столу, словно взвешивая. Мысль вонзалась сама собой: директор фактически отпускал вожжи. А это значило, что в конторских кабинетах Веллемстада удержание колонии уже не считали реальной задачей. Не было ни обещаний подкрепления, ни сроков прибытия помощи — ничего, кроме тонкого намёка: держитесь, как можете, и если выживете — молодцы. Леонид, наблюдавший за лицом Фрица, заметил перемену и прищурился: — Ну что там? Добрые вести? Капитан бросил взгляд на греческого друга, но промолчал. Он знал, что в таких делах надежда — валюта опасная: её легко потратить впустую. Фриц медленно откинулся на спинку скамьи, вертя конверт в пальцах, и наконец усмехнулся — коротко, без веселья. — Директор пишет, что мы, мол, вольны действовать на своё усмотрение. — Голос Фрица звучал ровно, будто читал сводку погоды. — Подкреплений ждать не стоит. Если сумеем продержаться — честь нам и хвала, а нет… ну, значит, не судьба. Леонид фыркнул и отставил кружку. — То есть мы — как та лодка без вёсел. Плыви куда хочешь, только берегов нет. — Хуже, — поправил Фриц, убирая письмо за камзол. — Мы лодка, которую уже списали в расход, но пока не утопили, вдруг ещё сгодится. Грек усмехнулся краешком рта, но в глазах его мелькнула холодная искра. — Ну что ж… значит, придётся самим решать, куда грести. Фриц кивнул. — Вот это уже ближе к делу. Фриц, всё ещё глядя в сторону, словно обдумывал каждое слово, бросил негромко: — И снабжение… похоже, тоже опять на нас ляжет. — Он подцепил ногтем крошку хлеба со стола. — Никто нам порох, свинец и сухари под нос не принесёт. Значит, придётся самим. Леонид усмехнулся, но без веселья. — Ага… значит, снова в море, снова рисковать шкурой. Всё как мы любим. — Всё как всегда, Лёня, — Фриц криво улыбнулся. — Раз уж нас бросили плавать самим, то и рыбу будем ловить сами. Фриц на миг задумался, постукивая пальцами по краю кружки, потом, будто между делом, сказал: — Было бы неплохо… угнать у англичан снабженец. — Он поднял взгляд на Леонида и выдал кривую усмешку. — Пусть сами потом гадают, где у них дырка в караване. Леонид прищурился, отпивая вино: — Ты это серьёзно, Фриц? Фриц чуть откинулся на лавке, лениво провернув кружку в руках, и ответил без тени улыбки: — А ты знаешь другой источник снабжения для нашей ласточки, Лёня? — Он чуть склонил голову, не сводя взгляда с грека. — Порты закрыты, склады пусты, а директор, похоже, уже готов сворачивать паруса. Леонид оторвался от кружки, поставил её на стол и, слегка наклонившись вперёд, спросил без привычной насмешки: — А как быть с людьми, Фриц? — Он постучал пальцем по столешнице. — Мы же не потянем такое дело с тем количеством экипажа, которое есть сейчас. Нам нужны матросы… и не абы кто, а те, кто встанет за нас, когда начнется заваруха. Фриц, не меняя спокойного тона, откинулся на спинку лавки, покатал кружку в руках и ответил: — Можно обратиться к коменданту. — Он говорил неторопливо, словно прикидывал каждое слово. — Он человек военный, Лёня и должен понимать, что без команды мы далеко не уйдём, объясним, что дело не только наше. Если мы возьмём снабженец, то и гарнизону легче дышать станет. Фриц, задумчиво постукивая пальцами по краю кружки, наконец произнёс: — Можно обратиться к коменданту. Он человек военный, Лёня и думаю, поймёт, что без команды мы ничего не сделаем, все же, уверен не зря недавно обсуждал с ним возможность использовать Певчую Птицу в качестве гонца. Объясним, что берём снабженец не для наживы, а чтобы пробиться к своим. Он чуть помолчал, а затем твёрдо добавил: — И я дам ему слово капитана — поклянусь честью, что вернусь с людьми и привезу помощь. Леонид откинулся на лавку, крутанув в руках пустую кружку, и криво усмехнулся: — Слово капитана — это, конечно, красиво звучит, но разве оно чего-то стоит раз звучит из уст наемника? Фриц чуть прищурился, но в голосе не было ни обиды, ни злости — только спокойная твёрдость: — У наёмника, Лёня, кроме слова и репутации, нет ничего. Потеряешь одно — второе сгорит вместе с тобой. Так что уж будь уверен, если я сказал, что вернусь с людьми и помощью — вернусь. Фриц вышел из столовой, когда в крепости уже зажигались фонари, и влажный ночной ветер с моря гнал по двору запах соли и гари. Каменные стены форта, почерневшие от недавней канонады, блестели в лунном свете, а где-то наверху по бастиону прохаживались часовые, скрипя подошвами по доскам настила. Комендант находился в своём кабинете — низком, но крепком помещении с толстыми дверями, окованными железом. За его спиной, у стены, стояла стойка с картами и чертежами форта, а на массивном дубовом столе горела пара свечей, отбрасывая на стены длинные дрожащие тени. Штарк постучал, дождался сухого «Войдите» и вошёл. Комендант поднял глаза от бумаг — суровое лицо, седые усы, взгляд усталый, но цепкий. — Капитан Штарк, — сказал он, откинувшись на спинку кресла. — Я слышал, гонец из Веллемстада вернулся к вам с письмом. Фриц молча достал из-за пояса сложенный лист, положил на стол и придвинул ближе. Комендант, пробежав глазами строки, лишь нахмурился. — Хм… — он опустил бумагу. — Значит, вам не окажут поддержку? — Не просто не дадут, — спокойно ответил Штарк. — Похоже, директор уже не рассчитывает удержать колонию. И раз так, то снабжением, как и выживанием, нам придется заниматься самим. Он достал из-за пояса карту побережья, развернул её на столе. Линии фарватера, отмели, прибрежные лагуны — всё было начерчено уверенной рукой. — У англичан в бухте снабженец, что ходит челноком между базой и эскадрой, подбрасывая порох и провиант. Сегодня его не было на якоре — значит, ушёл к своим и вскоре вернётся под прикрытием брига. Вот тогда, на подходе, есть шанс перехватить его в узком фарватере. Комендант склонился над картой, изучая расстояния и ориентиры. — Смело, капитан… но вам нужны люди, а своих у вас осталось с всего ничего. — Именно поэтому я здесь. — Фриц выдержал паузу и, глядя прямо в глаза коменданту, продолжил: — Я не прошу лучших бойцов форта, но дайте мне тех, кто способен стоять на палубе и держать мушкет. Мы ударим быстро, ночью. И я клянусь честью капитана: вернусь с людьми и привезу помощь. А из захваченных припасов половину оставлю вам. Комендант, выслушав его, постучал костяшками пальцев по столу, прищурился и спросил: — И к кому же вы, капитан, собрались обращаться за помощью? — В голосе его не было насмешки, только сухой, деловой интерес. — Неужели думаете, что кто-то рискнёт сунуться сюда, когда англичане хозяйничают у самого мыса? Фриц выпрямился, положив обе ладони на край стола. — Постараюсь разыскать нашу эскадру, что ушла на охоту за испанским серебром, — сказал он твёрдо. — Никто, кроме них, не сможет дать решительный бой этим налётчикам. Если перехватим их вовремя — вернёмся с силой, способной переломить ход осады. Комендант молча смотрел на него несколько секунд, потом медленно потянулся к чернильнице. Раскрыл крышку, взял перо и, чуть склонившись над столом, начал писать. Скрип пера по пергаменту был единственным звуком в тишине. Его почерк был угловатый, чёткий, словно каждая буква была строем солдат. Когда он закончил, стряхнул перо и аккуратно сложил лист, запечатав его воском с тиснением форта. Подняв взгляд, он протянул свёрток Фрицу. — Передадите это лично адмиралу флотилии, — сказал он негромко, но с той силой, от которой слова врезались в память. — Он знает мою руку и печать. Это письмо — ваше поручительство. Пусть поверит вам и не откажет в помощи. Фриц принял письмо обеими руками, коротко кивнув. На миг их взгляды встретились — в этом взгляде не было ни недоверия, ни сомнений, только немая договорённость двух людей, понимающих цену времени. Комендант долго молчал, глядя на него исподлобья, будто взвешивая не слова, а самого человека. Потом медленно кивнул. Фриц убрал письмо за пазуху, чуть выдохнул и сказал: — Снабженца надо брать этой ночью. Всё или ничего, минхер комендант. — Он говорил тихо, но в голосе звенела решимость. — Чем дольше тянем, тем больше шанс, что англичане перегруппируются или уведут его под охрану. Комендант чуть приподнял бровь. — Думаете, успеете? — Уверен, — коротко ответил Штарк. — Но исполнение операции прошу оставить на моё усмотрение. Люди, время, подход — всё возьму на себя. С вас только добро и те, кого сможете выделить. — Хорошо, ваше слово я слышал. Передам распоряжение оружейнику. Но знайте, Штарк, — он слегка подался вперёд, — если вы не вернётесь, я скажу в Веллемстаде, что капитан Певчей Птицы бросил нас на произвол судьбы. — Если я не вернусь, — сухо ответил Фриц. — Значит, мне уже всё равно, что обо мне скажут. Они обменялись коротким и тяжёлым взглядом, но понятным обоим без лишних слов. Штарк собрал карту, забрал письмо и вышел, слыша за спиной, как комендант зовёт адъютанта для распоряжений. Джунгли дышали мокрым жаром и прилипали к коже лианами. Штарк шёл первым, остриём шпаги отводя колючие плети; за ним, пригнув головы, тянулась цепочка людей: десяток стрелков фортификационной роты, двое пушкарей, лоцман с бухты и пара его гребцов, трое матросов из гарнизонной команды — всё пополнение, которое комендант мог выцарапать без ущерба валу. На коромыслах несли два ящика с патронной картечью, мешок кремней, бочонок с водой и скатанный в полотнище парус — про запас. В глубине строя, опираясь плечом на плечо, шагал Леонид: перевязанный, молчаливый, упрямо ровняющий шаг. К рассветной серости пробились поздно. Лагуна, где «Певчая Птица» пряталась от глаз эскадры, лежала в стороне, за полосой мангров, словно чёрное зеркало. Мачты пинаса были спущены наполовину — топ-марсы сняты, рангоут пригнут, паруса зарифлены и укутаны в холсты; на вантах висели тёмные тряпки — ломали силуэт. Кораблик дремал, притулившись к корням, как зверь в логове. — Свои! — Негромко крикнул впереди матрос; из тени борта ответили знакомые голоса, глухой стук багров по шлюпке — и люди начали перетаскивать груз на борт. Поднялись быстро. На палубе стоял тяжёлый, тягучий запах смолы и мокрой древесины; на песке, присыпанном в роспусках, не было ни единого сухого места — в ночной духоте всё впитывало росу. Штарк перешагнул на ют, провёл ладонью по брусу руля — жив, родной — и коротко, почти шёпотом, отдал приказ: — Тихий подъём. Топ-реи — на место. Стоячий такелаж — проверить, бегучий — продёрнуть. Канаты на шпиль — подложить паклю под собачки, чтобы не звенели. На весла — семь пар. Люди, не тратя слов, разошлись по местам. На мачтах зашуршали снасти; два матроса, скользя по вантам, подтянули топ-мачты, забили клинья. Пушкари подкатили к бортам лёгкие шестифунтовки — проверили шомполы, протирки, достали из подпалубной кладовой по два мешка картечи на ствол; фальконеты на полубаке смазали салом, проверили вертлюги. На палубу высыпали корзину с песком — посыпали дорожки, чтобы шаг не звенел. Лантучные фонари накрыли шапками, оставив лишь два — на компас и к штурвалу. Корабль вышел в море. Ночь стояла глухая, луна была низко и светила тускло, будто затянутая дымкой и только бледная дорожка серебрилась на ряби. «Певчая Птица» шла без огней, с притравленными парусами, пряча силуэт в лунной тени. На палубе — сыро от расплесканной по настилу воды: так меньше скрипят доски. Металл обмотан паклей, кошки стянуты парусиной, голенища натёрты салом, чтобы не шуршали. — Держит юго-восток, три с четвертью узла, — негромко сказал Герт Янсен, не отрывая взгляда от компаса и ночной доски. — Фонарь у кормы один. Вахта сонная. Штарк кивнул. — Ложимся под лунную тень. Лукас — тихая тревога. Матиас, готовь смену галса. Виллем, орудия — молчат до моего слова. Джентльмены, бриг нам нужен целым. Лукас Мейер, старпом, прошёл вдоль палубы быстрым, бесшумным шагом. Рядом с люками уже выстроились абордажники Корнелиса Хоога — тёмные куртки, короткие клинки, колесцовые пистоли под рукой. Леонид, с топором за поясом и коротким палашом, проверил у людей кошки и багры. Матиас ван Гелдер встал к шкентелям, его боцманы — у брашпиля и брасов: по знаку снимут ход или бросят «Птицу» вплотную. Тёмная туша снабженца росла справа, на траверзе. Грузный и с полной осадкой, он шёл один. На корме унылый огонёк в латунном фонаре. Ошибка. Дальше от эскадры, чем следовало бы. Значит, хочет проскочить к рассвету. — Сейчас, — сказал Штарк. «Певчая Птица» мягко набрала скорость, ровно столько, чтобы сесть снабженцу на правый борт под углом. Кошки ушли дугой, глухо «вцепились» в фальшборт. Матиас бросил брасы — реи повернулись, паруса «придушили» ветер, и корпуса сошлись. Рвануло снасть, палуба чуть вздрогнула. Едва слышно. Хоог оказался наверху первым — как зверь. Багром «снял» вахтенного с носа, тот лишь сипло вдохнул, когда лезвие ножа вошло под кадык. Леонид перехватил поручень, перелетел за ним и сразу «пригвоздил» второго — топор ушёл в плечо по самую шейку, тело беззвучно обмякло. Третий открыл рот, чтобы рвануть к колоколу, — из темноты щёлкнул колесцовый пистоль, и коронка шляпы вместе с куском черепа упала к ногам. — Колокол! — Хрипнул кто-то у грот-мачты. Поздно. Леонид уже был там: пистоль в грудь, шаг вперёд, рука на верёвку колокола и грек сдёрнул её, и швырнул за борт. В носу, под кнехтами, двое англичан дёрнули за шкот — бессмысленно: «Птица» висела борт к борту, прижав снабженец, как клещами. — Держать нос! — Прошипел Штарк. — Виллем — раз, по носовой группе. Только картечь. Две шестифунтовки на баке «Птицы» кашлянули почти без вспышки — под фитили положили мокрую паклю. Плоские веера картечи шлёпнули в скопление теней у бушприта снабженца: мокрый стук железа о плоть, короткие визги, и носовая вахта рассыпалась. На корме снабженца показался офицер, короткая куртка, портупея, палаш в руке. — На абордаж! — Штарк перевёл взгляд на Хоога. — Корнелис — на нос и трюм, прикрыть люки. Лукас — к рулю. Леонид — со мной на квартердек. Короткая перестрелка разорвала тьму. Щёлкнули две-три фитильные трубы англичан и в ответ с «Птицы» раздались сухие, злые выстрелы колесцовых пистолей. Искры фитилей прыгали в темноте, пахло серой и мокрым пеньком. Разрывы шагов — и сошлись. На квартердеке Штарк принял удар в «кромку»: палаш офицера скользнул по гарде скьявоны, зубасто звякнул и ушёл в сторону. Ответ — вязкая дуга от бедра, «съедающая» чужой клинок и режущая по кисти. Офицер рявкнул, кровь брызнула на шканцы, но тот, упрямый, шагнул, ткнул в горло. Штарк дал корпус влево, пропустив удар по кирасе, металл звякну, отдав в ребро тупой болью и в то же мгновение топор Леонида «снял» англичанина сбоку: короткий удар в печень и толчок и вниз, по ступеням. — Руль! — Бросил Лукас, уже перехватывая гребень колеса. — Левее на пол-риума! — Глуши фонарь! — Штарк кивнул ближайшему. — И сигнальные штаги вниз. Двое матросов «Птицы» метнулись к кормовому фонарю снабженца. Глухой удар, стекло звякнуло и погасло. Ещё двое рубанули сигнальные фалы и флаг-огни, мёртво хлопнув, повисли. — Люк в трюм запереть! — Прокричал Хоог с носа, где уже шла свалка у грузового люка. С носа в темноту ударили ещё два пистоля, кто-то застонал и ухнул вниз. Корнелис захлопнул крышку грузового люка, загнал рычаг в скобу и подпер багром. Под ногами дрожало — снабженец, зажатый «Птицей», пытался лечь от ветра, но Лукас уже стравливал шкоты: бриг «провис» под общим ветром, выравниваясь в киль-в-киль. — Боцман! — Штарк повернулся на голос. Матиас уже велел подать снабженцу свои брасы и кранцы: мягкие «подушки» из мотней гасили удар борт о борт, снасти не скрежетали. Канаты шли в руки, тянули, вязали, душили остатки хода. На миделе завязалась злая рубка. Англичане, сообразив, что их режут тихо и быстро, рванули плотной кучей, прикрываясь баграми и короткими пиками. Леонид, как будто родился в этой тесноте: топор прошёл по диагонали — от ключицы к грудине, палаш рубанул по колену следующего, пистоль щёлкнул в лицо третьему. Кровь хлестала тёплой струёй, железо пахло ржавчиной, волосы липли ко лбу. Его люди добивали коротко и зло: нож под ребро, пинок в живот, бросок через грот-люк. — Виллем, не стрелять! — Бросил Штарк, уловив в глазах канонира привычный блеск. — Наши на палубе! — Принял, — сухо ответил Брок и вместо выстрела с двоими шкотниками перелез на снабженец, шомполом, как дубиной, вышиб зубы ближайшему матросу и впечатал его в кнехт. Драка захлебнулась так же быстро, как началась. Уцелевшие англичане вяло тянули руки вверх, двое, вопя, спрыгнули за борт и исчезли в чёрной воде, даже не булькнув. Один, всё ж таки, успел выдернуть ракету у грот-мачты, но Леонид заметил того и выстрелил не целясь, колесцовая искра вспухла, ядро срезало англичанину запястье и ракета шлёпнулась на палубу. — Готово, капитан, — подал голос Лукас. — Руль у нас. Парусов — половина, хватит, чтобы дойти до Кюрасао. — Якорный канат? — Спросил Штарк. — Срезали в ростр, — отозвался Матиас. — Ничего его тут не держит. — Хорошо. Герт, курс — на юг-запад, под береговую тень. Держим два румба к отмели, пока не сокроемся. На рассвете — разойтись: «Птица» впереди, снабженец в кильватере на расстоянии одного кабельта. Герт кивнул, будто это и так было понятно. — Есть юг-запад, два румба к берегу. Леонид уже спускался в трюм с двумя людьми: фонарь закрыт кожаным колпаком, осторожно выверяя каждый шаг, грек внезапно ощутил сладковатый дух бочковой конины и кислый запах бисквита. — Что там? — Спросил Штарк с края люка. — Двадцать шесть бочек пороха, — отозвался Леонид после короткой паузы. — Фитили, кремни, два сундука с медициной, парусина, смола, бочки воды и солонина. Есть бортовой реестр. — Забираем всё. Людей на шканцы, под караул. Корнелис, пятнадцать штыков — призовая команда. Лукас, ты на снабженеца. Пройдёшь под моим бортом, держать голосовую связь. Если что давай два фонаря, один вниз и один вверх. — Принял, — коротко бросил старпом. — Рулевой, держать ветер «в полтраверза». Ночь, будто прислушавшись, снова сомкнулась. За кормой «Певчей Птицы» стлалась тонкая пена, снабженец покорно тянулся следом, темнее воды, без единого огонька. Далеко по левому борту, там, где стояла английская эскадра, на миг дрогнуло красное пятнышко и пропало — фонарь патрульной шлюпки или чья-то сигнальная проверка. Слишком далеко, слишком поздно. — Виллем, людей к пушкам и отдыхать, но фитили держать наготове, — сказал Штарк уже тихо. — Матиас, следи за снастями, без рывков. Герт, разбудишь меня, как только сменится ветер. Он задержался на корме, глядя, как ночное море «вбирает» их след. Под рукой шершавый поручень, а под ногами живой настил, впереди короткая передышка и работа. Всё по порядку. — Первый вопрос снят, — пробормотал он, будто подводя черту. — Теперь дотащить это добро домой. А там в море, за нашими. Луна висела низко, расплываясь в лёгкой морской дымке. Пинас «Певчая Птица» медленно тянул на буксире призового снабженца, стараясь не создавать лишнего шума и брызг. Волна была ровная, пассат дул с востока, и только редкие хлопки парусов выдавали движение. Герт Янсен, седой штурман, стоял у носа, вглядываясь в темноту. — Держим курс на юг-юго-запад, капитан, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Ещё миля и войдём в проход. Только глядите, рифы здесь злые. Фриц Штарк, опершись на поручень, кивнул: — Ты знаешь фарватер, Герт, веди. Главное, чтобы ни одна свеча на мачте не загорелась. Англичане не должны нас здесь учуять. Сзади, на бриге, слышалось приглушённое перекрикивание матросов. Леонид, стоявший на юте призового, командовал своим десятком: — Тише, псы морские! Тащите канаты плавно, не гремите железом! — Он оглянулся на «Певчую Птицу» и поднял руку, показывая, что всё под контролем. Проход к лагуне был узкий, петляющий между скалами и Янсен, держась ближе к носу, показывал жестами, куда брать руль. Звёзды отражались в чёрной воде, а под килем иногда шуршал песок — так близко шли к мели. Наконец за мысом открылась лагуна, тёмная, тихая, скрытая пальмами и каменными кручами. Здесь море было гладким, как масло, и только шорох листвы выдавал ветер. — Здесь и встанем, — тихо сказал Янсен. — С моря не видно, с берега не подойти. Штарк поднял руку: — Бросить якоря! Живее, пока ночь держится. Глухо бухнул упавший в воду якорь, заскрипели канаты. Бриг замер. — Леонид! — Окликнул капитан. — Всё ценное на наш пинас. Порох, провиант, оружие. Что не успеем, то спрятать в трюме и люки зашпигуйте. Если будет угроза то спускайте паруса и выбросьте его на песок вон туда, к тому мысу. Понял? — Понял, — отозвался Леонид. — Будет выглядеть, как мёртвый корпус. Виллем Брок, мастер-канонир, уже спустился в трюм брига и оттуда донёсся его хриплый голос: — Порох сухой, баррелей тридцать, ядра к десятифунтовкам и немного двенатцатифунтовых! Не зря рискнули. — Отлично. Десятки и прочее на борт, двенадцатые оставить городу, пошевеливайтесь! — Штарк бросил взгляд на восток, туда, где за горизонтом оставалась английская эскадра. — До рассвета, чтобы нас тут и духу не осталось. Всю ночь груз шёл по шлюпкам с брига на «Певчую Птицу». Пищали блоки, стонали канаты, люди работали в полной тишине, лишь иногда кто-то кашлял или ругался сквозь зубы. К утру, когда на востоке потянуло розовым, пинас уже был полон: бочки с водой, мешки с сухарями, ящики с мушкетами, даже пара бочонков рома. Остаток припасов спрятали в трюме снабженца, люки закрыли и забили клиньями. С берега снабженец теперь выглядел, как оставленный кем-то гнилой корпус. Штарк, следуя уговору, отправил коменданту крепости гонца, который сообщил координаты посудины. Когда первые лучи солнца коснулись вершин пальм, «Певчая Птица» уже отходила от лагуны, унося свой трофей. Теперь курс был только один — на поиски голландской эскадры, ушедшей за испанским серебром. Ветер к рассвету усилился, подняв лёгкую зыбь и «Певчая Птица» уверенно шла полным бакштагом, уносясь прочь от берега. Паруса туго наполнял пассат, снасти звенели в такт качке. На корме, возле штурвала, стоял Герт Янсен, вглядываясь в линию горизонта сквозь длинную медную трубу. — Чисто на всех румбах, капитан, — тихо доложил он, не опуская трубы. — Но мы держим курс в их дозорной полосе. Если фрегат выйдет из-за мыса, увидит нас за час до того, как мы успеем уйти. Фриц Штарк, стоя рядом, кивнул, но взгляд у него был сосредоточенным, почти жёстким. — Потому и идём на юго-восток, Герт. Пусть думают, что мы просто какой-нибудь рыбацкий шкипер. Лукас Мейер, старпом, подошёл с планшетом и картой. — Если наша эскадра ушла за испанским серебром, искать их стоит в районе островов Теркс и Кайкос, или дальше, к Наветренным. Там проходят основные трассы из Новой Испании. — Верно. — Штарк ткнул пальцем в карту. — Но туда англичане и направят свои дозоры. Мы пойдём не напрямую. Выйдем за Гаити, потом, если повезёт с ветром, возьмём северный галс и попробуем перехватить их оттуда, где нас никто не ждёт. На палубе тем временем Матиас ван Гелдер, боцман, гонял матросов, подтягивающих брасы и шкоты. — Живее, кривая душа! Хотите, чтобы нас фрегат догнал? Подтянул — закрепил, чтоб я узел пальцем развязать не смог! Леонид появился из люка, вытирая руки о штаны. — Всё, что успели перенести со снабженца в трюм — закрепили. Провианта на три недели, воды на месяц, если не пьянствовать. Штарк хмыкнул: — Если не пьянствовать — это к нашим не относится. Но запас всё равно неплохой. День прошёл в напряжённом, но ровном ходе. Время от времени Янсен поднимался на марсель-рею, чтобы осмотреть горизонт, и каждый раз докладывал, что вражеских парусов нет. Но ближе к закату, когда солнце коснулось воды, на северо-западе показалась крошечная точка. Янсен, приложив трубу к глазу, сказал негромко: — Малый шлюп, идёт к берегу. Похоже, английский дозор. — Руль на восток, в полный бейдевинд! — Скомандовал Штарк. — Лукас, убери флаг, пока не вышли из их видимости. Будем тенью в лучах заката. Пинас лёг на новый курс, и, пользуясь тем, что солнце било прямо в глаза противнику, ушёл в тень вечерней дымки. Когда на горизонте вновь осталась пустота, капитан выдохнул и вернулся к карте. — Держим этот румб до полночи, а потом возьмём на северо-восток. Если мои догадки верны, через два дня мы выйдем на их след. Леонид, прислонившись к борту, усмехнулся: — А если нет? — Тогда, Лёня, придётся признать, что мы бродим по морю, как слепой по церкви. Но пока у меня чёткое ощущение, что мы идём туда, куда надо. Пассат гнал их дальше в открытое море и впереди, за темнеющим горизонтом, скрывалась единственная надежда форта — голландская эскадра, которая ещё могла успеть. Пассат держался ровно, как натянутый канат, и «Певчая Птица» шла охотно, сухо поскрипывали ваерштоки, мерно постукивал вильгот на руле. Днём палубу жгло солнце, ночью тянуло мокрой прохладой и йодом. Поиск эскадры становился ремеслом терпения: считать мили по лагу, править на румбы, сшивать приметы моря в единую карту.