Глава 7: Голландский гамбит: Часть 5

Близился конец первого, относительно спокойного дня погони за эскадрой. Солнце клонилось к закату, покрывая морскую воду алыми, персиковыми и рыжие отблесками, пока ночь полностью не опустилась на «Певчую Птицу» с тихим свистом ветра в снастях да глухим стоном дерева корпуса на перекате волны. Палуба Певчей Птицы всё время с момента начала заката понемногу пустела пока спустя несколько часов после заката на ней вовсе не остался дежурный состав: четверо вахтенных, рулевой за штурвалом и вестовой на мачте. Рулевой, стоя возле штурвала, привычно сверял курс по компасу, изредка бросая взгляд на карту, прибитую к планшету кожаными ремнями. На палубе царила полутемнота, боцман приказал не зажигать ни одного огня, чтобы не привлекать внимание дозоров. В какой-то момент на палубу вышли ни много ни мало – сам капитан и старший квартирмейстер. – Я смотрю не одному мне нет покоя? – Чуть насмешливо бросил Леонид, заметив Фрица. – Тоже самое могу сказать про тебя, но ты прав. Не могу я спокойно сидеть и почивать в каюте пока мы не найдём наших, – ответил Фриц без малейшего стеснения, на что Леонид ответил тем же тоном. – Тогда займёмся делом, глядишь и сон придёт если мы себя как следует займём. – На том и порешили и каждый отправился занимать себя каким-нибудь делом. Штарк сменил у штурвала рулевого, а Леонид забрался на марсель-рею, сменив на посту вестового. Так прошло некоторое время и внезапно Леонид заметил что-то.Там, под лёгким свистом ветра, он задержался дольше обычного. Потом тихо окликнул сверху: — Капитан… на северо-западе огонёк. Слабый, но держится на горизонте. Не похоже на звезду. Штарк вскинул голову. — В глазах не рябит? — Долго смотрел. Он не мигает, не двигается. Похоже на фонарь… Капитан мрачно кивнул. — Погасить все огни. Даже камбузную лампу. Если это дозор, он вцепится в нас как акула пока не убежит или достанет. Вестовые, не говоря ни слова, гасили фонари. Палуба погрузилась в густую, клейкую тьму, где свет шел только от звёзд и разметанных белых гребней. Спустя полчаса Леонид снова подал голос: — Он стал чуть ярче. Держится на том же курсе. Военный шлюп или фрегат. Идёт быстрее нас, к утру догонит. Штарк молчал, глядя на чёрную линию горизонта. Потом коротко бросил: — Рифы к югу отсюда в пяти милях. Пойдём под ветром к ним впритык. Если не боятся камней — пусть идут следом. «Певчая Птица» легла на новый курс. Паруса скрипели, перетягиваясь брасы, вода бежала вдоль борта с тяжёлым плеском. Впереди, в кромешной темноте, слышалось глухое рычание прибоя о камни. Корабль шёл ощупью, лавируя между рифами. Любая ошибка рулевого и днище расколет острый коралл. Огонёк за кормой то исчезал в волнах, то появлялся вновь, но вскоре пропал совсем. Осталась только тьма и далёкий гул прибоя. — Потерял нас, — тихо сказал Янсен. — Или просто ждёт, — мрачно отозвался Штарк. — Такие не отстают. *** Утро пришло тихо, без крика чаек и без порывов ветра. Серое небо тянуло лёгкой дымкой, и только ленивый пассат гнал по воде короткую зыбь. Солнце ещё пряталось за облаками, но на востоке уже теплело, но принесло оно не только новый день, но и новые проблемы. С рассветом над гладью моря вновь проступил парус, но пока ещё слишком далеко, чтобы разглядеть флаг. Экипаж сгрудился у борта, переговариваясь вполголоса. Никто не знал, это спасение или беда. — Парус на северо-востоке! — Прокричал Леонид. Фриц моментально поднял трубу в том направлении. На горизонте тонкой иглой торчал светлый треугольник паруса, едва различимый на фоне утренней дымки. — Далеко, но держит наш курс, — пробормотал Штарк. — Но ход взял неплохой. Лукас подошёл с картой: — Если это свой, то к полудню он нас догонит, а если враг – будет тоже самое. Боцман сплюнул за борт: — Далеко он стоит, чтобы случайно идти нашим румбом. Случайностью здесь не пахнет. Штарк не отрывал глаз от трубы. — Флаг не различить. Слишком далеко, но корпус длинный и стройный, похоже на шлюп или бригантину. На палубе повисла тишина. Янсен, подтягивая шкоты, спросил: — И что делаем? Уходим? Фриц опустил трубу, задумчиво глядя в воду. — Эскадра по словам коменданта ушла сильно позже нас, а другие корабли колонии затопили англичане. Я сильно сомневаюсь, что это наши. Поставить верхние и средние паруса! Посмотрим на его реакцию, если будет и дальше сближаться с нами — значит ставим всё что есть. — Рискуете капитан, — заметил Леонид. — Поэтому дистанция — наше всё, следить за ней также строго как за собственным карманом, — ответил Фриц. Моряки разошлись по местам. Паруса мягко наполнились ветром, «Певчая Птица» шла, будто прислушиваясь. Час за часом белый треугольник за кормой становился всё крупнее, явно не думая уменьшаться, но Фриц, все это время стоя на палубе, неотступно следил за чужаком через подзорную трубу пока наконец не смог различить развевающееся полотно на мачте. — Крест Святого Георгия… всё-таки англичане, — выругался капитан сквозь зубы. — Полнейший бакштаг. Поднять все паруса! Гнать так будто за нами сам дьявол идёт! Матиас заорал так, что загудели реи: — Живее, шкоты! Брасопы не провисать! Шевелись, морские души! Экипаж кинулся к снастям. Паруса распахнулись на ветру, хлопнули с силой барабанного удара и туго наполнились. «Певчая Птица» дрогнула, накренилась на правый борт и рванула вперёд, рассекая волну острым форштевнем. Брызги летели через палубу, мокро щёлкая по лицам. За кормой англичанин тоже добавил хода, но в чистом пассате пинас, легче и изящнее, держал фору. Пена бежала вдоль бортов, такелаж визжал от натуги. Штарк стоял возле рулевого, глаза его были холодны, как сталь. — Если ветер не переменится, — крикнул он, перекрывая рев парусов. — Через два часа мы уйдём за линию видимости. Позади, в синеве, английский дозор ещё маячил, но верно становился всё меньше и меньше пока вскоре вовсе не растворился в мареве, оставив за кормой лишь пустое море и белую пену в следе «Певчей Птицы». Штарк медленно выдохнул и опустил руку с карты. — Вот и весь их дозор, — тихо сказал он. — А мы идём дальше. *** После конца утренней погони старпом Лукас повёл людей «на уборку росы»: протереть снасти, проверить сучки и узлы, сменить бечеву на тех браcах, где волокна уже лоснились. Боцман ван Гелдер гнал свою вахту, как на ученье: шкивы смазать, клинья под шпилем подтянуть, парусину осмотреть «на просвет». Виллем Брок считал бочонки: порох — отдельно, ядро — отдельно, картечь — подальше от искры; на каждую шестифунтовку — по два «кошеля» с дробью у станка. Это был не покой — это была подготовка к встрече, которую никто не знал, откуда ждать. Герт Янсен работал, как живой хронометр. Каждый час он бросал лаг: песочные часы перевёрнуты, линь побежал за борт, узлы щёлкнули между пальцами юнги, цифра ушла в бортовой журнал. В полдень замер цифр высоты солнца на бэкстафе, сухой голос: «тридцать ступеней и две минуты» — и штурманский карандаш лёгкими уколами переносил точки курса на карту. К вечеру Янсен уходил на брам-рею, упрямо вглядываясь в линию горизонта. Пахло смолой, тёплой парусиной и дальним дождём. Шли «ломаным» маршрутом. Сначала отдали ветер в правый борт и потянулись к наветренной стороне Гаити, держа остров далеко на траверзе — так, чтобы видеть «дым» над джунглями (тяжёлую голубую дымку в зените), но не попадать в дозорные петли у проливов. Потом — северный галс, выдернуть себя в полосу чище, где уже чувствуется отяжелевший свал Гольфстрима и плывут маты саргасса. Птица меняла курсы мягко, но упрямо — как зверь, который обходит ловчие ямы. Пятая ночь принесла низкую облачность и редкие, срывающиеся «лисий хвост» дождя. На воде вспыхнула фосфоресценция: каждое рассечение форштевнем оставляло молочный след, как дорожку лунного стекла. Вахтенный на баке тихо свистнул, показывая влево — там, где на гребнях валов иногда светились чужие кили. Ничего не подтвердилось: море сыграло, морок прошёл. На шестой день заметили признаки «выбитого» океана. По воде пошли полосы бледной мути — значит, где-то поблизости били ядрами, сдвуя известняк у берега или рвали котлин рифов. С юга-северо-востока потянуло стойким древесным дымком — где-то сушили трос или жгли смолу для смоления. В тот же день в полдник на горизонте показался крохотный парус — одиночный шлюп, шедший курсом на запад, к Багамам. Штарк не стал брать его на перехват: пустая возня выдаёт намерения. Вечером капитан собрал офицеров у компаса. Янсен развернул карту, легонько прихватив угольником угол между «Нассау» и «Оранье» — словно в памяти всё ещё стоял форт. — Если они охотятся за испанским серебром, — негромко сказал штурман, — тут два равновероятных места: Ветреный пролив и севернее — к Тёрксу, где легче перехватывать караван из Гаваны. Фриц молча кивнул. — Пойдём к Тёрксу, — решил он. — Там, где англичане не ждут голландца снизу ветра. Будем брать ветер на себя — пусть они под нас не подлезут. Ночь выдалась тяжёлая: пассат «задребезжал», в нём появились провалы, порывы и круги. «Певчая Птица» стонала такелажем, срывая струи дождя с подборов грота; команда, укрытая грубой холстиной, работала как заведённая: «подтянуть шкоты», «дать брасы», «снять стаксель на пол-рисы». В этом глухом шуме моря возник первый признак чужого присутствия: далеко, очень далеко — едва слышная дробь барабана. Глухой, ровный, как сердце в сундуке. — Барабан держит строй, — пробормотал Лукас, словно сам себе. — Не торговцы. Перед рассветом на северо-востоке легла грязная полоса дыма. Потом — всплески огня. Два, три, пять. Тишина. «Певчая Птица» шла в полбейдевинд, когда Янсен, не слезая с марса, рявкнул вниз: — Паруса на северо-востоке! Много! Кильватерная колонна! Фриц поднял трубу. Из мутной зари проступили верхушки мачт — голые, чёрные штрихи на пепельном небе. Потом — треугольники брамселей. Потом — флаги. На переднем — принцовый оранжевый с белым и синим. Дальше — белые кресты полковых кентонов. Он опустил трубу и коротко сказал: — Наши. Опасность оставалась прежней: ночью, с незнакомого курса, любой сторожевик мог принять пинас за «языка» и разворотить картечью. Штарк подготовил ночной опознавательный: три фонаря «треугольником» в гроте, один — на бушприте, холостой выстрел вверх. Но день проигнорировал хитрость — придётся входить днём и внятно «говорить» флагом. — Герт, к ветру под острым углом, — распорядился Фриц. — Будем брать подветренную сторону их арьергарда. Если что — уйдём под шквал. Лукас поднял фалы сигнального: низко на гроте пошли два простых полотнища — «Я свой» и «Имею депешу». Для подстраховки на бушприт повесили белый плат с красной каймой — условный знак Компании. Эскадра выглядела так, словно её нарочно рисовали для военного гравёра — чёткая линия, выверенные интервалы, каждый корпус и парус натянуты до предела морской выправки. Впереди, на острие строя, шёл двухмачтовый пинас-разведчик. Узкий, с острым форштевнем и высокой кормой, он напоминал стрелу, пущенную в спину ветру. Его такелаж был изящен и лёгок, а паруса чуть ли не сияли белой, свежевыстиранной парусиной и дрожали от порывов, выжимая из корпуса каждый лишний узел. На фоке висели сигнальные флаги — язык, которым он общался с флагманом, передавая всё, что видел впереди. За ним неспешно шёл тяжёлый флейт. Широкий, пузатый, с глухим боротом по ватерлинии, он нёс в своём чреве всё, что нужно эскадре для долгого плавания: бочки с водой, брезент, бочонки с порохом, запасы сухарей и солонины. На его бортах виднелись лишь несколько пушек — символ защиты, а не наступления. Центр колонны занимали тяжёлые фрегаты, основа ударной силы эскадры. Они были разных пород, но схожи в одном: в каждом сквозила сила и опыт многих штормов. Первый — плотный, низкосидящий, с чётко выбеленными бортами и оранжевым флагом на гафеле — флагман. Его корпус был отлакирован до тёмного блеска смолой, а нос украшала резная фигура льва с раскрытой пастью. Второй — стройный, с заострённой кормой и ярким крестом на синем полотнище, что хлопало под ветром. Его батареи зловеще чернели круглыми зевами портов. Третий — чуть выше, с длинным бушпритом и лёгким изгибом шпангоутов, говорящим о каперском прошлом: резкий на поворотах, быстрый на длинном галсе, созданный для погони и боя на абордажной дистанции. В арьергарде тянулся ещё один флейт, поменьше, но крепко сбитый, и несколько мелких судов, что прикрывали тыл — шлюпы и баркентина. Они шли чуть в рассыпку, прикрывая фланги, то и дело меняя положение, как сторожевые собаки, обходящие стадо. Вдруг один из шлюпов, трёхмачтовый и остроносый, оторвался от хвоста колонны и лёг наперерез «Певчей Птице». Его паруса блеснули под солнцем, на бушприте загремела медная труба, и на вантах взметнулся белый флаг с красной каймой — требование опознаваться. — Фал к топу! — Скомандовал Штарк. — Дай «V. O. C.» и «Поручение». Сигнальные полотнища, мигнув на ветру, ушли вверх. Шлюп, поравнявшись в кабельтов, держал наготове носовую эпоху фальконет. Пушкарь уже подносил фитиль. На «Певчей Птице» выше леерной планки подняли свёрток с печатью форта — так, чтобы восковая лепёшка с гербом была видна в трубу. Сторожевик пришёл «под ухо» и с его борта раздалось: — Кто вы и с чем идёте?! — Капитан Фриц Штарк, пинас Компании! — Отозвался Фриц медью голоса. — Иду с письмом к адмиралу! Веллемстад под ударом! Пауза держалась одну долгую волну, вторую. Потом на шлюпе качнули шляпой и показали рукой на колонну: — В строй не лезь! Вcтавай под арьергард! Штарк выдохнул и крикнул следующее: — Лукас, держи их кормовой траверз. Без резкостей. — Янсен только кивнул и мягко повёл румпель: «Певчая Птица» нырнула под ветер, вставая в шлейф к последнему флейту. Ближе к полудню с крепкой трёхмачтовой каракеллы под тяжёлыми парусами, бывшей флагманом, сорвался вымпел вызова. К «Певчей Птице» подошёл вельбот с офицером в чёрном камзоле и белом галстуке-кроше. Он поднялся на борт, окинул взглядом вооружение, людей и порядок, оценка была быстрая, профессиональная. Фриц протянул письмо, запечатанное знаком форта. Офицер вчитался в надпись, прижал свёрток к груди. — За мной, капитан. Адмирал ждёт. На флагмане пахло смолой, тёплым железом и старым дубом. На юте чистота, шканцы натёрты песком до матового блеска. Адмирал, сухой, острый, с жёсткими глазами под широкой шляпой, принял письмо, сломал печать, пробежал глазами строки. Лицо его не изменилось, но рука, державшая лист, сжалась сильнее. — Виллемстад держится? — Держится, милорд. Но англичане давят изо всех сил: флот обстреливает форт и побережье, постоянно идёт десант для штурма с суши, — ответил Фриц. — Ценой огромной крови мы выбили им время, перетянули пушки, отбили несколько штурмов. Но без вас городу долго не продержаться. Адмирал коротко кивнул, словно подтверждая уже принятое. — Будем под ветром к Кюрасао. Пойдём не строем, а двумя рядами, чтобы не отдать врагу выдержанный залп. Флейты в середину, сторожам на крылья. — Он повернулся к Фрицу: — Ваш пинас идёт вперёд и в тень с наветра. Будете глазами. Встретите дозор — не связываться, держать на трубе. Ночью сигнал три фонаря треугольником и холостой. Днём — «V. O. C.» и белый с красной каймой. — Слушаюсь, милорд. Вернувшись на «Певчую Птицу», Штарк выгнал гущу из голоса: — Слышали, господа. Мы — глаза и уши. Держим ветровую кромку, ни шага лишнего. Янсен, не отводи трубу от глаз. Виллем, ставь фальконет на нос. Леонид, бери десяток лучших и всё время держите наготове шлюпку с уключинами, держать её подвязанной: если что, руби концы. Пассат заложил в паруса упругую силу. Эскадра разворачивалась, как огромная живность, подчиняясь коротким крикам сигнальных флагов; брамсели заструились белыми клиньями, стеньги в такт шевельнули снастью. «Певчая Птица» вышла вперёд — чуть, на полкорпуса — и заняла своё место на переднем крыле, там, где ветер гуще и горизонт шире. Вечер принёс первые тени английских дозоров. На северном крае, у самой кромки серого света, показалась пара лёгких шлюпов. Они держались осторожно, «на кошачьих лапах», пробуя подойти к голландскому строю. «Певчая Птица» повернула, как клинок в руке, перехватывая видимость, и дала сигнал на флагман. С флагмана ответили коротко: «держаться тенью, не открывать огня». Шлюпы постояли, покрутились и ушли, оставив в воздухе лёгкий насмешливый запах табака. Ночь легла густая, со звёздной россыпью и перламутром на скатах волн. На гроте «Певчей Птицы» тихо горели три фонаря треугольником. Вахта шла, как дыхание. В темноте время от времени рождались тихие знаки: далекая дробь барабанов, стук «мёртвого» рея, вспышка фитиля на чужом носу. И всякий раз Штарк был со своей трубой там, где шире горизонт, с тяжёлой кирасой под курткой, с сухим, как порох, голосом: — Ветер держать. Строй — как на линейке. До рассвета — ни искры лишней. Поиск закончился — началась проводка. А впереди, на юго-западе, в тёмной ложбине ночи уже угадывалась та самая бухта, где ударят пушки, и взлетит, как раскалённый хлеб, низкий силуэт форта. Пассат к утру окреп, и эскадра шла под полными парусами, в редкой тишине, где слышно было лишь скрип такелажа да дробь капель с реев. На восточном горизонте заполыхала алая кайма — рассвет, и она словно вырезала силуэты фрегатов, делая их угольно-чёрными на фоне пылающего неба. «Певчая Птица» держала ветер чуть выше строя, чтобы с наветра видеть всё, что могло вынырнуть из утренней дымки. Янсен стоял у трубы, не отрываясь от горизонта и время от времени тихо докладывал, что видел, но всё было спокойно, пока что. К полудню в дымке на юго-западе показался низкий, поросший зеленью берег с голубыми пятнами лагун. Там, где прибрежная линия изогнулась полумесяцем, вдаваясь в море, клубились белые пушинки — рваные облака порохового дыма. Туда же тянулся глухой, тянущийся раскат, словно дальняя гроза. Флагман поднял сигналы: «Готовиться к бою», «Не открывать огня без приказа». Флейты сбросили паруса, уходя ближе к середине строя. На крыльях, в том числе и на «Певчей Птице», начали проверять мушкеты, подтягивать снасти, прикрывать люки брезентом. Виллем Брок прошёлся вдоль фальконета, кивнул своим пушкарям: — Порох сухой. Зарядить картечь на первый залп. К вечеру, когда солнце коснулось горизонта, строй уже шёл на пределе видимости до берега. Сквозь марево можно было разглядеть массив форта Веллемстада, окутанный дымом, и вспышки, как дыхание кузницы, на стенах. Вдали, у мыса, шевелились паруса — английская эскадра держала оборону, занимая удобный угол к ветру. Адмирал послал сигнал «Развёртывание». Линейный порядок потёк, распадаясь на два крыла. Фрегаты выходили вперёд, мелочь закрывала фланги. «Певчая Птица» получила приказ — пройти полукругом с наветра и заставить английский дозор погнаться за собой, отвлекая его от манёвра флагмана. Штарк оглядел своих: — Господа, наша задача — наблюдать и маневрировать, а не лезть в перестрелку, — сказал Штарк, обводя взглядом палубу. — Открывать огонь из пушек — только если враг подойдёт вплотную. Янсен, держи корабль в ветре, не давай им нас зажать. Леонид, приготовь шлюпку. Если англичане кого-то сбросят за борт, будем снимать людей с воды. Пассат раздувал паруса, вода у форштевня зашипела, как расплавленный свинец. Впереди, словно почуяв охоту, из-за тумана вынырнули два английских брига — низкие, злые, с вытащенными пушками. «Певчая Птица» прижалась к ветру и понеслась им навстречу, а за спиной, в лучах заката, тяжёлые фрегаты адмирала начали разворот, готовя тот самый залп, что мог переломить ход всей кампании. Пассат рвал паруса, и голландская эскадра, словно единое тело, повернула в боевой ордер. Фрегаты растянулись в линию, выравниваясь так, чтобы каждый мог дать бортовой залп, не мешая соседу. Между корпусами держали по полкабельтового, чтобы не потерять манёвренность и при этом перекрывать секторы огня. Англичане шли наперерез, двумя колоннами. Их головные корабли, поджав паруса, начали резать ветер, выводя носы на пересечение курсов. На их бортах уже хлопали люки пушечных портов, чёрные зевы батарей смотрели на приближающегося противника. — Флейтам в середину! — Передавали флажками с флагмана. — Фрегатам держать строй, первый залп после одного кабельтова! Янсен, стоя у румпеля «Певчей Птицы», глядел в трубу на манёвр врага. Фриц, зажав локтем портупею, следил за флагманом: как только там сорвался вымпел «Огонь», отработала вся линия. Голландцы дали залп в один удар. Воздух наполнился глухим грохотом, чугунные ядра, визжа, ушли в корпуса англичан. На одном из вражеских фрегатов пробило носовой шпангоут, брызнула щепа и осел бушприт. На другом ядро влетело в батарейную палубу, выбив пушку вместе с расчётом. Англичане без промедления ответили тяжёлым и плотным залпом. По палубе флейта, шедшего впереди «Певчей Птицы», проскочила косая волна картечи, срезав нескольких людей у борта. Один из голландских фрегатов получил ядро в руль, курс корабля тут же сбился и он вышел из линии, уходя в дрейф под прикрытие заднего охранения. — Держать строй! — Передавали сигнальщики. Корабли шли параллельно, обмен огнём стал ритмичным — залп, перекат дыма, зарядка, снова залп. Ветер гнал дым в сторону врага, заслоняя им видимость. Голландцы этим пользовались: передние фрегаты слегка притравили парус, позволяя задним подтянуться и сосредоточить огонь на одном из английских лидеров. Тот в считанные минуты лишился грота-мачты и покачнувшись, выпал из строя, уносимый ветром. Английские резервы пытались обойти фланг, но сторожевые шлюпы и «Певчая Птица» держались на траверзе, перехватывая их видимость и передавая сигналы. Каждый манёвр врага адмирал получал почти мгновенно, меняя строй так, чтобы бить сквозь слабые места колонны противника. Вой орудий, скрежет такелажа, треск выбиваемых досок сливались в глухой, непрерывный гул. Порой к этому добавлялся сухой треск мушкетных залпов с баков и ютов, когда корабли сходились достаточно близко. Флейт «Маарсен» шёл в середине линии, прикрывая между флагманом и «Гелдерландом» — тяжёлым фрегатом с тридцатью четырьмя орудиями. Его пузатый корпус был набит продовольствием, водой и порохом для всей эскадры, а на борту чисто символическая защита из всего всего восьмёрки пушек. Первые залпы он держал стойко: ядра били в крепкий дуб, выбивая доски, но не пробивая борта насквозь. Мастер-канонир, седой старик с лицом, обветренным, как парусина, кричал команде: — Держим огонь! Заряжай ядра, картечь не тратить! Но англичане быстро вычислили слабое звено. Два их фрегата, прикрывшись дымом, сбросили немного парус, вывернули носами и пошли на пересечение курса «Маарсена». Первый бортовой залп ударил ему прямо под корму — ядра прошили ахтерштевень, и руль заклинило. Корабль тут же потерял управляемость, остался на прежнем курсе, вываливаясь из линии. Второй залп пришёл в носовую часть, перебив фок-мачту. Та рухнула за борт с оглушительным треском, увлекая снасти и часть такелажа. Паруса намокли в пене, тянули корпус в сторону, превращая судно в медленно вращающийся, беспомощный силуэт. — Срезать снасти! — Орал боцман, но топоры опоздали: очередное ядро влетело в батарейную палубу, зацепив бочонок с порохом. Вспышка, ослепительный белый свет и левый борт заволокло чёрным дымом, перемешанным с криками раненых. Пока расчёты, кашляя, пытались зарядить уцелевшие пушки, англичане подошли почти вплотную, давая картечью по палубе. Матросов срезало, как траву, люки забивались телами. С флагмана передали сигнал «прикрыть отход», но было поздно: «Маарсен» уже потерял ход. «Гелдерланд» сделал отчаянный манёвр, разворачиваясь и давая перекрёстный огонь по англичанам, но мог лишь оттянуть время. Корма флейта была уже в пламени — загорелись бочки с дегтем и смолой. Капитан «Маарсена», понимая, что удержать корабль невозможно, приказал: — Экипаж на шлюпки! Пушки к морю! Паруса срезать и вниз! Часть команды успела уйти на двух вельботах к линии голландцев, прикрываясь дымом и огнём. Остальные либо гибли на месте, либо прыгали за борт. Через четверть часа огонь добрался до погреба с боеприпасами. Взрыв срезал надстройки и разорвал корпус пополам; волна дыма и обломков пронеслась по ветру, осыпав соседние корабли щепой и куском парусины. Флейта больше не было. Линия сжалась, оставив в строю зияющую пустоту, которую спешно закрывали манёвром ближайшие фрегаты. К полудню исход первой фазы боя был заметен: у англичан два корабля вышли из линии, третий, с перебитой бизань-мачтой, дрейфовал к подветренной стороне. Голландцы, хоть и потеряли один флейт, держали строй и уверенно прижимали противника к наветренному краю. — Будем их теснить, — бросил Штарк в сторону Лукаса. — Пассат наш, их к ветру не пустим. Адмирал поднял сигнал «преследовать в линии» и эскадра, словно натянутая тетива, потянулась вперёд, раз за разом врезаясь в тяжёлые борта англичан. Пассат дул ровно, но резал щёки острым, сухим теплом, принося с юга запах раскалённой смолы и морской соли. Голландская эскадра держала строй с математической точностью: тяжёлые фрегаты шли к ветру полными бортами, флейты и вспомогательные суда прятались в их тени, сторожевые шлюпы прикрывали фланги. «Певчая Птица», едва касаясь гребней волн, держалась впереди правого крыла — глаза и уши адмирала. Впереди, сквозь лёгкий морской туман, проступали силуэты английского строя. В центре — громадина линейного корабля, по двадцать четыре порта на каждый борт, с густыми рядами тяжёлых пушек. Фрегаты по бокам и пара быстроходных шлюпов замыкали строй, словно острые клыки вокруг массивной челюсти. Ветер постепенно стихал, смещаясь в бок, и над полем боя клубились тяжёлые, сизо-жёлтые тучи порохового дыма, которые солнце пробивало лишь редкими косыми лучами. Гул орудий утихал неравномерно — то затихнет на одном фланге, то снова грянет залп с другого, будто бой дышал прерывисто, из последних сил. Голландская эскадра, выстроенная в плотную кильватерную колонну, держалась, словно стальной клин, пробивающийся сквозь завесу свинца и дерева. Флагман адмирала, крепкий и надёжный трехдечный гигант, шёл в центре строя. Его борта были исполосованы выбоинами и ожогами, но мачты стояли целы, паруса, хоть и дырявые, тянулись ветром. На гафеле всё так же реял оранжевый флаг Компании — знак того, что строй не сломлен. Фрегаты по бокам держались ровно, словно на учениях, хотя их палубы заливала кровь, а расчёты работали босиком, чтобы не скользить на мокрой доске. Англичане действовали с отчаянной дерзостью: их главная цель — разорвать строй, отбить или утопить хотя бы пару голландских тяжёлых кораблей, а затем, пользуясь численным перевесом в мелких судах, прорваться к открытому морю. Лёгкие бриги и шлюпы, словно стайка акул, пытались вклиниться между флейтами и фрегатами, атакуя в корму и носы. Но каждый раз, когда их носовая пушка или картечница давала залп, с голландской батареи отвечала стройная очередь из четырёх-шести пушек, сметая с палуб нападавших десятки людей и крошив рангоут. Фриц Штарк на «Певчей Птице» держался на ветровом крыле, чуть впереди строя. Его задача была проста и смертельно опасна, наблюдать за англичанами, которые пытались обойти с наветра. — Держи галс! — Перекрывая грохот, кричал он Янсену. — Ветер в брамсель и не дай им нас прижать! Пинас резал волну, уходя от прямого огня, но всякий раз оказывался там, где голландцам нужен был глаз. К полудню бой достиг пика. Голландцы, используя преимущество ветра, начали медленно «сваливать» англичан к югу, к цепи рифов, что скрывались под клокочущей пеной. Адмирал дал чёткий сигнал: перестроение в две линии, флейты в центр, тяжёлые фрегаты и каракелла на фланги, чтобы охватить противника полукольцом. Под перекрёстным огнём англичанам становилось всё тяжелее держаться; их передовые корабли, уже изрешечённые ядрами, шли с заметным креном, некоторые потеряли бушприты и стояли почти без хода. Но отступать они не хотели. Один из английских линейных кораблей, чёрный от копоти, рванулся вперёд, пытаясь пробить голландский строй у правого фланга. Он шёл на таранный курс, залп за залпом обрушивая на «Вильгельм» — голландский фрегат, что держал этот сектор. «Вильгельм» ответил двумя бортовыми, но его мачты дрожали от попаданий, а палуба уже горела. Тогда адмирал, не колеблясь, направил в помощь «Лев» и «Оранье» — оба фрегата врезались в противника с двух сторон, дав залп почти в упор. Грохот был такой силы, что даже на «Певчей Птице» дрогнул такелаж. Англичанин замер, потом медленно начал крениться, пока вода не хлынула в пробитые борта. Экипажи остальных английских кораблей, увидев гибель своего передового линейника и чувствуя, как ветер подгоняет их всё ближе к рифам, начали вынужденно оттягивать свои корабли на отход, под прикрытием оставшихся боеспособных фрегатов. Голландцы же не стали их преследовать дабы добить, лишь встали на охране на передовой. Адмирал знал, что главная цель достигнута. Англичан оттеснили в зону, где они не могли напрямую угрожать Веллемстаду, а голландский флот сохранил строй и боеспособность. Когда последние залпы стихли и пороховой дым начал рассеиваться, море между флотами оказалось усыпано обломками мачт, шлюпками, телами. Чайки кружили над ними, крича в предвкушении. Ветер нёс запах жжёного дерева и серы. На «Певчей Птице» все понимали: бой выигран, но это была лишь передышка, а не конец войны. Ветер к вечеру переменился, принося с моря тяжёлую, прохладную сырость. Голландская эскадра, сбавив паруса, медленно возвращалась к Кюрасао. На флагмане шли короткие, деловые и без громких слов совещания. Главный приказ был прост: держаться организованно, не оставлять отставших и при первой возможности оказать помощь повреждённым. Когда в полосе горизонта начали угадываться белые стены форта и остроконечные крыши города, залитые косым золотом заката, с берега грянули приветственные пушки. Но их залпы звучали глухо — то ли от влажного пороха, то ли от усталости людей. Город ещё стоял, но следы осады были видны даже с моря: вмятины от ядер в стенах, чёрные ожоги на башнях, остовы сгоревших домов на окраинах. На рейде корабли вставали на якорь один за другим. Вельботы с ранеными уходили к пристаням, и там их уже встречали санитары и матросы из гарнизона. Пахло дымом, морской солью и кровью. На «Певчей Птице» потери были сравнительно малы: трое убитых, семеро раненых, из них двое тяжело. Но по эскадре цифры были другими. Один флейт так и остался лежать на боку у рифов, корму ещё утром уносило в прибой. Два фрегата потеряли мачты, а у третьего вообще занялся пожаром трюм, огонь потушили только чудом. Уцелевшие суда стояли с пробитыми бортами, спущенными флагами на реях — знак траура. В трюмах считали ядра и бочки пороха, сверяли остатки сухарей и воды. Сражение съело не только жизни, но и запасы. Вечером, когда город стих, Штарк предстал перед комендантом форта. Тот стоял у окна, держа в руках телескоп, и смотрел на рейд, где покачивались силуэты вернувшихся кораблей. — Вы сделали больше, чем я мог ожидать, капитан, — сказал он тихо, не оборачиваясь. — Англичане отступили, но они вернутся. И когда придёт новый шторм, нам снова придётся держаться вместе. — Мы будем готовы. Пока ветер дует — мы держим строй, — ответил Штарк. На следующий день в городе началась лихорадочная работа: латали стены, чинили пушки, на верфях правили повреждённые суда. Патрули усилили дозоры, а на складах пересчитали каждую бочку провианта. На рейде голландская эскадра готовилась к новому выходу в море — теперь уже не в оборону, а в активный поиск английских сил. Над Виллемстадом вставало тихое, ясное утро, и в нём был тот особый холодок, который чувствует моряк перед новым боем.