Не свидание

Серхио припарковал пикап у дома в Вальеэрмосо и выключил двигатель. Несколько минут сидел неподвижно, глядя на капли дождя, стекающие по лобовому стеклу. В груди всё ещё было тяжело от разговора с Ракель, от её слёз, от её слов, которые резали без ножа. «Всё было ошибкой». Он не верил в это. Не хотел. Взглянул на свою рубашку. На левом плече, там, где Ракель рыдала, уткнувшись лицом, расплылось тёмное пятно. Высохшая тушь. Если присмотреться, можно было разглядеть разводы — чёрные, неопровержимые следы её слёз. Серхио накинул пиджак, который висел на пассажирском сиденье, тщательно запахнув его, чтобы скрыть улику. Вышел под дождь, захлопнул дверцу и направился к подъезду. Их дом был старым, ещё середины прошлого века. Пять этажей, облупившаяся штукатурка, узкая лестница, на которой с трудом разминуться двоим. Квартира на третьем этаже — три комнаты, совмещённый санузел и крошечная кухня, где мать проводила большую часть времени. Ключ повернулся в замке с привычным щелчком. Серхио вошёл в прихожую. Пахло жареным луком, курицей и ещё чем-то домашним, уютным. Из глубины квартиры доносилось шипение сковородки и негромкое напевание — мать готовила, как всегда, когда была дома в выходной. — Серхио? — голос матери раздался из кухни. — Ты рано сегодня. Я думала, ты до вечера в университете. Он не успел ответить — в коридор вышла она. Луиза Эспиноса, которая в свои пятьдесят семь лет выглядела моложе благодаря живым карим глазам и энергичной походке. Тёмные волосы с едва заметной сединой были собраны в аккуратный пучок на затылке, на ней был старый домашний халат поверх платья, а руки она вытирала о фартук с вышитыми подсолнухами. В Испании женщины не меняют фамилию после замужества, и она всегда гордилась, что носит фамилию своего отца, а не мужа, который давно уже был лишь неприятным воспоминанием. — Мам, привет, — Серхио попытался проскользнуть мимо неё в комнату. — Я в душ, сейчас вернусь. Устал очень. — Погоди-ка. Луиза шагнула ближе. Слишком близко. Её глаза — те самые, что видели всё насквозь, от которых в детстве невозможно было ничего скрыть, — сузились, разглядывая сына. — Ты чего такой взъерошенный? — спросила она, и в голосе зазвучали нотки, не предвещавшие ничего хорошего. — И почему в пиджаке, если на улице дождь? Ты же никогда не носишь пиджак в такую погоду, промокает же. — Замёрз, — буркнул он, пытаясь обойти её. — Просто замёрз, мам. Не вышло. Луиза протянула руку и дёрнула край пиджака. Тот соскользнул с плеча, открывая рубашку. И пятно. Чёрные разводы на воротнике. Высохшие, но отчётливые. Следы слёз, которые никак нельзя было спутать с чем-то другим. — Это что? — Луиза прищурилась, наклоняясь ближе. — Серхио, это тушь? Чья? Он замер, чувствуя, как щёки начинают гореть. Мать потянула носом воздух — и на её лице расцвела понимающая улыбка. — Духи, — сказала она с торжеством в голосе. — Сладкие, молодые. Женские. Очень женские. Я такие узнаю за версту. — Мама… — Не мамкай! — Женщина упёрла руки в бока, и глаза её загорелись тем самым огнём, который Серхио боялся с детства. — Рассказывай! Кто она? Давно? Почему я ничего не знаю? Сколько можно скрывать? — Никого нет, — соврал он, отводя взгляд и глядя куда-то в сторону старого комода с фотографиями. — Это коллега. Просто коллега. У неё был тяжёлый день, она плакала, я её успокаивал. Всё. — Коллега, — протянула Луиза с нескрываемым скепсисом. — И поэтому она рыдает на плече у профессора Маркина, оставляя следы туши на его рубашке? И духи у неё такие, что за километр слышно, что она женщина, а не просто коллега? Ты меня за дуру держишь, сын? — Мам, я правда в душ, — Серхио рванул к ванной, но мать удержала его за рукав. — Серхио! — голос её стал мягче, но от этого не менее настойчивым. — Сынок, сколько можно? Тебе тридцать четыре года. Я уже десять лет жду, когда ты приведёшь в дом невестку. Если у тебя кто-то появился — не скрывай. Приводи. Познакомимся. Я хоть внуков понянчу, пока силы есть. — Мам, нет никого, — повторил он, но в голосе не было уверенности. Он никогда не умел врать матери — она всегда чувствовала правду. Луиза посмотрела на него долгим взглядом. Вздохнула. — Ладно, беги в свой душ. — Она отпустила рукав, но добавила, уже в спину: — Но имей в виду: я чувствую, когда ты врёшь. И эти духи я запомнила. Если они появятся в нашем доме ещё раз — я не отстану. Или ты сам мне всё расскажешь, или я начну искать. Серхио скрылся в ванной, захлопнув дверь и щёлкнув замком. Прислонился спиной к двери, закрыл глаза. Выдохнул. Ванная была маленькой, как и вся квартира. Старая чугунная ванна с облупившейся эмалью, раковина с разводами от жёсткой воды, зеркало в потёртой оправе, на полочке — мамины кремы, шампуни и его бритвенные принадлежности, тесно прижатые друг к другу. На стиральной машинке сохло полотенце, на окне — герань в горшке, которую Луиза растила уже лет десять. Тесно, бедно, но чисто и уютно по-своему. Он включил воду, разделся и встал под горячие струи, позволяя им смывать усталость, напряжение и запах Ракель, который всё ещё держался на коже. Духи. Её духи. Сладкие, цветочные, сводящие с ума. Луиза права — он врёт. И она это знает. Но рассказать правду он не мог. Ни за что. Мать с её консервативными взглядами никогда не поймёт и не примет его связь со студенткой. Для неё это позор, табу, грех. Она вырастила его в строгих правилах, где учитель — фигура почти святая, а ученица — дитя, которое нельзя трогать. Если она узнает, что это дитя не только трогает, но и… Серхио застонал под водой, отгоняя мысли. Семь вечера. Гран-Виа. Он будет ждать. И надеяться, что она придёт. --- Отделаться от матери оказалось сложнее, чем он думал. Луиза стояла в коридоре, сложив руки на груди, и смотрела на сына с тем особенным выражением, которое означало: «Я знаю больше, чем ты думаешь, и ты всё равно мне всё расскажешь». — Ты даже не поешь, — сказала она, когда Серхио вышел из ванной, переодетый в свежую белую рубашку и чёрные брюки. — Курица готова, я старалась. Целый час тушила. — Мам, я не голоден. — Не голоден он. — Луиза фыркнула. — А рубашка новая, и волосы уложены, и одеколон… Тот самый, дорогой, который я тебе на прошлое Рождество подарила и который ты ни разу не использовал. Думаешь, я не замечу? Маркина поправил воротник, стараясь не встречаться с ней взглядом. Надел чёрные туфли, которые блестели после недавней чистки. Взял с вешалки лёгкую куртку — на случай, если дождь снова начнётся. — Я встречаюсь с Андресом, — сказал он, завязывая шнурки. — Он уже ждёт. — С Андресом. — Луиза приподняла бровь. — С братом. Которого ты видишь раз в месяц и никогда ради него не надеваешь новую рубашку и не укладываешь волосы. — Мам… — Ладно, — неожиданно легко сдалась она. — Иди. Но имей в виду: от меня ничего не скроешь. И когда ты будешь готов познакомить меня с той, ради которой так наряжаешься, я буду здесь. Серхио чмокнул её в щёку и выскользнул за дверь, пока она не передумала. --- До Гран-Виа он добрался без приключений. Припарковал пикап в соседнем переулке — здесь, в центре, с парковкой было туго, но он знал одно место, где можно было втиснуться бесплатно, если повезёт. Сегодня повезло. Было начало седьмого. Он подошёл к дому номер 23. Старое здание, но ухоженное, с красивым фасадом и тяжёлыми деревянными дверями. Нажал на кнопку домофона, набрал код, который дал Андрес. Щелчок, дверь открылась. В подъезде пахло стариной и полиролью. Высокие потолки, мраморный пол, старый консьерж, дремавший в своей каморке за стеклянной перегородкой. Он даже не пошевелился, когда Серхио прошёл мимо. Лифт был старым, с решётчатой дверью, которую нужно было задвигать вручную. Кабина скрипела и вздрагивала, поднимаясь на четвёртый этаж, но работала исправно. Квартира 12. Он вставил ключ в замок, повернул. Дверь открылась. И он замер на пороге. Квартира была… другой. Не такой, как его жильё. Лучше. Светлее. Просторнее. Он вошёл внутрь, прикрыв за собой дверь, и огляделся. Большое помещение, объединяющее в себе всё сразу. Слева — кухня, современная, с блестящей столешницей и новой техникой. Барная стойка отделяла её от остального пространства. Дальше — столовая: большой деревянный стол на шесть персон, вокруг него стулья с высокими спинками. И гостиная — мягкий угловой диван, журнальный столик, телевизор на стене. Над диваном висели картины в массивных багетных рамах — какие-то абстрактные полотна, яркие, живые. Оживляющие пространство. Но главное — окно. Огромное, панорамное, во всю стену. Рядом с обеденным столом. Из него открывался вид на Гран-Виа — главную артерию Мадрида. Сейчас, в предвечерний час, улица внизу гудела машинами, зажигались первые огни, небо после дождя начинало светлеть на западе. Серхио подошёл ближе, коснулся пальцами холодного стекла. Здесь было тихо. Несмотря на близость к шумной улице, окна, видимо, были звукоизолированы — гул машин почти не проникал внутрь. Он прошёл дальше. За гостиной обнаружился короткий коридор. Первая дверь — санузел. Маленький, но аккуратный, с душевой кабиной. Вторая дверь была закрыта. Спальня, наверное. Серхио не стал туда заходить. Не сейчас. Слишком личное. Вернулся в гостиную, сел на диван. Посмотрел на часы. Половина седьмого. Она придёт? Или передумает? Заблокирует его номер и исчезнет из его жизни? Он сжал в руке ключ, который всё ещё держал, и закрыл глаза. Ждать. Теперь только ждать. --- Ракель была у дома номер 23 в 7:10. Она остановилась напротив и подняла глаза на фасад. Старое здание с красивыми балконами, высокими окнами и тяжёлой деревянной дверью. Дорогой район. Центр. Гран-Виа гудела вечерней жизнью — машины, люди, первые огни вывесок. Дорога сюда была долгой. Она ехала через полгорода, петляя дворами, чтобы не выезжать на оживлённые трассы. Ноги гудели от напряжения, ладони замёрзли на руле, хотя дождь уже закончился. Лосины — удобные, чёрные, спортивные, в них было тепло. Клетчатая рубашка — свободная, мягкая, надетая поверх топа. Топ был простым, спортивным, без лишних деталей. Никакого кружева, никакого соблазна. Она не собиралась его соблазнять сегодня. Она вообще не знала, зачем едет. В кармане пиликнул телефон. Ракель достала, посмотрела на экран. Серхио. «Код 2312. Жду. Не передумай» Она сжала телефон в руке, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Вдох. Выдох. — Ты справишься, — прошептала она себе под нос. — Это просто разговор. Просто разговор. Оставила велосипед пристёгнутым к ближайшему столбу — здесь, в центре, надо быть осторожной, — и подошла к двери. Набрала код. Щелчок. Дверь открылась. В подъезде было тихо, пахло стариной и чистотой. Мраморный пол, высокие потолки, зеркало в тяжёлой раме. Консьерж в своей каморке спал, уронив голову на руки, — даже не пошевелился. Лифт. Старый, скрипучий, с решётчатой дверью. Ракель вошла внутрь, задвинула решётку, нажала кнопку четвёртого этажа. Кабина дёрнулась и поползла вверх, поскрипывая на каждом этаже. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно во всём подъезде. Четвёртый этаж. Квартира 12. Дверь была перед ней. Обычная, деревянная, с медной цифрой. Ракель подняла руку, чтобы постучать, и замерла. А что, если это ошибка? Что, если он снова начнёт говорить о чувствах, а она не выдержит? Что, если она снова разрыдается? Что, если… Дверь открылась раньше, чем она успела постучать. Серхио стоял на пороге. Белая рубашка, чёрные брюки, туфли. Волосы ещё влажные после душа, уложенные, но одна прядь всё равно упала на лоб. Глаза за очками — тёмные, встревоженные, но такие родные. Он смотрел на неё. На её клетчатую рубашку, на лосины, на растрёпанные после велосипеда волосы, на лицо без макияжа — она специально не накрасилась, чтобы снова не размазывать тушь, если опять расплачется. Секунду они просто смотрели друг на друга. — Ты пришла, — сказал он тихо. И в голосе было столько облегчения, что у неё сжалось сердце. — Я пришла. Он шагнул в сторону, пропуская её внутрь. Ракель вошла в квартиру и замерла на пороге. Светлое пространство, панорамное окно во всю стену, вид на вечернюю Гран-Виа. Красиво. Дорого. Не её мир. Она сделала несколько шагов внутрь и остановилась у дивана. Села на самый край, будто боясь занять слишком много места. Руки сложила на коленях, сжала пальцы в замок. Взгляд уставился в одну точку на полу. Серхио смотрел на неё и чувствовал, как сердце разрывается. Она дрожала. Мелко, едва заметно, но он видел — плечи вздрагивали, пальцы побелели от напряжения. Влажные после дождя волосы, бледное лицо, искусанные губы. Она была похожа на птицу, которая залетела в чужой дом и не знает, как выбраться. — Ты дрожишь, — сказал он тихо. Ракель не ответила. Серхио скрылся на кухне. Открывал шкафчики, искал, пока не нашёл коробку с чаем. Липовый — успокаивает, согревает. Андрес всегда держал в доме всякие травы, хоть и сам не пил. Чайник вскипел быстро. Он заварил чашку, дал настояться пару минут и вернулся в гостиную. — Вот, — поставил перед ней на журнальный столик. — Выпей. Согреешься. Ракель взяла чашку. Поднесла к губам, сделала глоток. Горячо — обожгло язык, но она даже не поморщилась. Вкуса не почувствовала. Вообще ничего не чувствовала, кроме холода внутри. Серхио сел рядом. Не вплотную, оставил расстояние. Боялся спугнуть. Боялся, что если прикоснётся, она снова сбежит. — Это квартира моего брата, — заговорил он, сам не зная, зачем это говорит. — Андреса. Помнишь, я как-то упоминал его? У него небольшой бизнес, винодельня. Он разрешил нам… мне пользоваться этим местом. Здесь никто не спросит, никто не придёт. Консьерж старый, почти глухой. Можно не прятаться. Он говорил, а сам смотрел, как она держит чашку. Пальцы всё ещё дрожали. — Я скучал, — вырвалось у него. — Очень. Эти три дня были адом. Я не знал, что случилось, не знал, почему ты не приходишь, не отвечаешь. Думал, может, передумала. Может, испугалась. А сегодня, когда увидел тебя в коридоре… Он запнулся. Сглотнул. — Ты была сама не своя. А потом этот плач… я никогда не видел тебя такой. — Ракель молчала. Смотрела в чашку, на пар, поднимающийся над поверхностью. — Ты можешь не рассказывать, — сказал он тихо. — Если не хочешь. Но я здесь. Я рядом. И я никуда не уйду. — Он замолчал, давая ей пространство. В комнате было тихо, только отдалённый гул Гран-Виа проникал сквозь стеклопакеты. Неожиданно Ракель отложила чашку. Чашка звякнула о стеклянную поверхность журнального столика, чай расплескался, но она не обратила внимания. Подняла глаза на профессора. Он сидел рядом, такой близкий, такой родной. Белая рубашка, расстёгнутая на верхнюю пуговицу, открывала ложбинку на шее. Очки в чёрной оправе чуть сползли на нос. Губы — она помнила их вкус, помнила, как они касались её тела. Борода — аккуратная, мягкая, щекочущая кожу. В груди что-то перевернулось. Страх всё ещё был там, сидел глубоко, сжимал внутренности ледяными пальцами. Но рядом с ним вспыхнуло другое — отчаянное, жгучее желание вернуть себя. Ту себя, которая не боялась. Которая знала, чего хочет. Которая пришла к нему сама, расстегнула рубашку и подмигнула на прощание. Он позвал её сюда. Для секса. Иначе зачем? Значит, они должны это сделать. Ракель рванула рубашку вверх. Не расстёгивая, через голову — ткань на секунду застряла, запуталась в волосах, но она дёрнула сильнее, и рубашка полетела на пол. Осталась в одном топе — простом, спортивном, без кружев, без намёка на соблазн. Но это было неважно. Она перекинула ногу через его колени и оказалась сверху. Серхио замер, глядя на неё расширенными глазами. Его руки непроизвольно легли ей на талию — не сжимая, просто касаясь, будто проверяя, не сон ли это. А потом она поцеловала его. Боязливо. Дрожа. Губы коснулись губ — робко, неуверенно, словно в первый раз. Она ждала, что он оттолкнёт, скажет что-то про разговоры, про то, что нужно сначала всё выяснить. Но Маркина притянул её ближе. Одной рукой обхватил за талию, второй — за затылок, запуская пальцы в волосы. Поцелуй углубился — медленно, осторожно, давая ей право отстраниться в любой момент. Язык скользнул по её губам, проникая внутрь, и она ответила — неумело, но горячо. Внизу живота разлилось знакомое тепло. Он возбудился моментально. Словно щёлкнул переключатель — и член встал, упёрся в ткань брюк, натягивая её. Она чувствовала это — сидя сверху, чувствовала каждым сантиметром своего тела. — Ракель… — выдохнул он в её губы. — Мы должны… — Не надо говорить, — перебила она хрипло. — Просто… просто будь со мной. Этого хватило. В следующее мгновение он уже лежал сверху, прижимая её хрупкое тело к дивану. Одна рука под спиной, вторая — на щеке, гладит, успокаивает. Вес его тела — тёплый, надёжный — вытеснял холод, который поселился внутри неё в тот вечер в баре. Он целовал её — долго, глубоко, не торопясь. Давая привыкнуть, давая понять, что она в безопасности. А потом оторвался от губ и посмотрел в глаза. — Если захочешь остановиться — скажи, — прошептал он. — В любой момент. Обещай. Мурильо смотрела на него — на этого человека, который дрожал над ней, боясь сделать больно. И внутри что-то оттаяло. — Не хочу останавливаться, — ответила она. — Хочу тебя. Он выдохнул — с облегчением, с желанием, с чем-то ещё, что не имело названия. И снова поцеловал, уже жаднее, смелее, позволяя себе потерять контроль. Его рука скользнула ниже. Медленно, осторожно, будто спрашивая разрешения на каждом миллиметре пути. Пальцы нащупали край лосин, задержались, поглаживая кожу через тонкую ткань. Серхио смотрел ей в глаза, ловя каждую реакцию, каждую вспышку эмоций на лице. И вдруг Ракель вздрогнула. Всё тело дёрнулось, напряглось, глаза расширились от ужаса. На секунду она перестала дышать — и он увидел, как в её зрачках мелькнуло что-то чужое, страшное. Не он. Кто-то другой. Что-то, что случилось там, без него. Серхио замер. Рука застыла на месте, не двигаясь дальше. Он не убрал её — но и не настаивал. Дал ей время. Дал пространство. — Всё хорошо, — прошептал он, касаясь губами её виска. — Я не сделаю больно. Ракель моргнула, прогоняя наваждение. Марио. Его рука. Та ночь. Но это был не Марио. Это Серхио. Мягкий, тёплый, нежный. Ждущий. Она выдохнула, расслабляясь. Он почувствовал это — как уходит напряжение, как тело снова становится податливым. И продолжил. Ещё медленнее, чем раньше. Пальцы нащупали край лосин, потянули вниз. Ткань сползла, открывая бедро. За ней — хлопковые трусики. Обычные, бежевые, совсем не соблазнительные. Она не собиралась соблазнять его сегодня. Она вообще не думала, что это случится. Но сейчас это было неважно. Его пальцы скользнули дальше, под ткань, нащупывая самое сокровенное. Она была уже влажной — тело не обманешь, оно хотело его, даже когда разум метался в панике. Он провёл пальцем по складкам, изучая, дразня, и Ракель выгнулась, прикусывая губу, чтобы не застонать. Но поза была неудобной. Его рука зажата между их телами, диван слишком узкий, лосины сползли только наполовину. Он целовал её шею, чувствуя, как пульсирует кровь под кожей, и понимал, что так не пойдёт. — Здесь есть кровать, — прошептал он ей в ухо. Девушка открыла глаза. В них всё ещё плескался страх, но рядом с ним горело другое — желание. Решимость. Она кивнула. Не совсем уверенно. Чуть дрогнув. Но кивнула. Серхио подхватил её на руки. Легко, будто она ничего не весила. Одной рукой под спину, второй под колени — и вот она уже прижата к его груди, чувствует, как бьётся его сердце, как пахнет его кожа. Он понёс её в спальню. Не переставая целовать. Короткие, быстрые поцелуи — в висок, в щёку, в уголок губ, в шею. Она обвила руками его шею, прижимаясь, пряча лицо. С каждым шагом диван оставался позади, а впереди была кровать — большая, с мягким покрывалом, залитая светом уличных фонарей через окно. Профессор опустил её на постель. Аккуратно, будто она была сделана из стекла. Потом он окончательно стянул с неё лосины. Ткань скользнула по ногам, и Серхио, не глядя, бросил их куда-то в угол комнаты. Туда же полетела его рубашка — белое пятно мелькнуло в темноте и исчезло. Брюки последовали за ней, и через мгновение он остался в одних серых боксерах, натянутых так, что сомнений в его состоянии не оставалось. Ракель лежала на кровати, приподнявшись на локтях. На ней всё ещё был топ — простой, спортивный, без всякого намёка на соблазн. Она потянулась, чтобы снять его сама, но он мягко остановил её, перехватив запястье. — Позволь мне, — прошептал он. Она кивнула, откидываясь обратно на подушки. Серхио навис сверху, приподнимая её за спину одной рукой. Вторая медленно, мучительно медленно потянула край топа вверх. Ткань поползла по животу, открывая плоский пресс, рёбра, и наконец… Её грудь. Он видел её впервые. В те два раза их близости она оставалась в бюстгальтере — сначала кружевном, потом обычном. Он трогал её через ткань, целовал, но никогда не видел полностью. А сейчас она была перед ним — идеальная. Чуть меньше второго размера, с аккуратными розовыми сосками, которые уже затвердели от воздуха и его взгляда. Серхио замер на секунду, просто разглядывая. — Ты совершенна, — выдохнул он. Она хотела что-то ответить, но не успела — он наклонился и захватил губами сосок. Нежно. Мучительно нежно. Язык обвёл его по кругу, дразня, заставляя Ракель выгнуться и закусить губу. Потом втянул в рот, посасывая — чуть сильнее, чуть настойчивее. Рука в это время ласкала вторую грудь, сжимала, гладила, играла. — Серхио… — выдохнула она, вплетая пальцы в его волосы. Он переключился на второй сосок, отдавая ему столько же внимания. Язык работал неутомимо — лизал, кружил, дразнил, пока студентка не начала извиваться под ним, теряя контроль. Он оторвался от её груди только когда она уже почти умоляла о большем. И вдруг сполз вниз. Резко, неожиданно. Оказался между её ног, развёл бёдра шире, устраиваясь поудобнее. Ракель приподнялась на локтях, глядя на него сверху вниз. — Что ты… — Тише, — прошептал он, целуя внутреннюю сторону бедра. — Я в долгу перед тобой. — В смысле? — Тот минет, — он усмехнулся, касаясь губами её кожи. — Ты вложила в него так много… Я чувствую, что должен ответить тем же. Она хотела возразить, сказать, что не надо вести счет, но слова застряли в горле, когда его язык коснулся её самого сокровенного. Ракель откинулась на спину, свесив ноги с кровати. Полная, абсолютная капитуляция. Серхио не торопился. Он целовал её там так же, как целовал губы — нежно, глубоко, смакуя каждый миллиметр. Язык скользил по складкам, раздвигал их, находил клитор и обводил его медленными кругами. Ракель выгнулась, вцепившись в простыни. — О боже… Он услышал, уловил интонацию — и ускорился. Язык задвигался быстрее, настойчивее, врываясь внутрь, вылизывая, дразня. Одна рука придерживала её бедро, не давая сдвинуться, вторая легла на живот, поглаживая, успокаивая. Она уже не контролировала себя. Стоны срывались с губ громкие, отчаянные, полные удовольствия. Она забыла, где находится, забыла про страх, забыла про Марио — остался только Серхио, его язык, его руки, его дыхание на самой чувствительной коже. — Ещё, — выдохнула она. — Пожалуйста, ещё… Он втянул клитор губами, посасывая, и одновременно ввёл в неё палец. Один, потом второй. Ритмично, в такт языку. Ракель закричала — громко, не сдерживаясь, забыв, что в соседних квартирах могут быть люди. Оргазм накрыл волной. Тело выгнулось дугой, бёдра задрожали, внутри всё сжалось и разжалось пульсирующими спазмами. Она кричала его имя, вцепившись в его волосы, прижимая ближе, хотя ближе уже было некуда. Серхио не останавливался. Он продолжал лизать, вылизывать до последней капли, продлевая наслаждение, пока она не обмякла на кровати, тяжело дыша, раскинув руки и ноги. Только тогда он поднял голову. Губы блестели, глаза горели торжеством. — Реванш, — прошептал он с улыбкой. — Ничья. Ракель смотрела на него мутным взглядом и не могла поверить, что всего несколько минут назад хотела сбежать. Мурильо лежала, раскинувшись на кровати, тяжело дыша после оргазма, который только что сотряс её тело. Ноги всё ещё дрожали, пальцы сжимали простыни, а в голове было пусто и легко — впервые за последние несколько дней. Она потянулась к Серхио, желая притянуть его к себе, почувствовать его вес, его член внутри себя. Хотела продолжения. Хотела его целиком. Но Маркина не торопился. Он перехватил её руку, поднёс к губам, поцеловал каждый палец. И улыбнулся той самой улыбкой — хитрой, довольной, предвкушающей. — Не спеши, — прошептал он. — Я ещё не закончил. — Но ты уже… — Я только начал. — Он снова скользнул вниз. Ракель приподнялась на локтях, собираясь возразить, но её тело предательски отозвалось на одно только движение — низ живота сладко заныл, клитор запульсировал в предвкушении. Она опустилась обратно на подушки, сдаваясь. Серхио устроился между её ног, развёл бёдра шире, любуясь открывшимся видом. Она была влажной, раскрытой, всё ещё пульсирующей после недавнего оргазма. Розовая, блестящая, идеальная. Он наклонился и провёл языком снизу вверх — медленно, смакуя. Ракель вздрогнула, выгнулась. Слишком чувствительно. Слишком. — Слишком… — выдохнула она. — Я не могу… — Можешь, — прошептал он, не отрываясь от неё. — Расслабься. Доверься мне. Язык снова скользнул по складочкам, собирая влагу, проникая внутрь, дразня. Девушка закусила губу, пытаясь сдержать стон, но это было невозможно — он знал, что делал. Знал каждую точку, каждое движение, которое заставляло её терять контроль. Он втянул клитор губами — нежно, почти невесомо. Легко посасывал, обводил языком, то ускоряясь, то замедляясь до мучительно медленных кругов. Ракель извивалась под ним, хватаясь за простыни, за подушки, за его волосы. — Серхио… — голос сорвался на хрип. — Я… не могу… это слишком… — Он остановился на секунду, поднял голову, посмотрел ей в глаза. — Можешь, — повторил он твёрдо. — Ты сильнее, чем думаешь. Доверься мне. И продолжил. Но теперь иначе. Он вошёл в неё языком — глубоко, насколько мог, имитируя движения члена. Входил и выходил, дразня, растягивая, доводя до исступления. Одновременно его пальцы нашли вход и осторожно скользнули внутрь. Один палец. Потом второй. Он двигал ими в такт языку — глубоко, ритмично, заполняя её изнутри, пока язык работал снаружи. Большие пальцы раздвинули складочки шире, открывая клитор для более плотного контакта. Ракель закричала. Это было слишком. Слишком много ощущений сразу — язык, пальцы, его дыхание, его запах. Она чувствовала, как его пальцы сгибаются внутри неё, находя ту самую точку, нажимая на неё в ритме, от которого сносило крышу. Он не останавливался. Язык двигался быстрее, жестче, врываясь в неё снова и снова, пальцы работали глубже, растягивая, заполняя, дразня. Ритм ускорялся, становясь почти неистовым. Ракель потеряла контроль окончательно. Она кричала его имя, вцепившись в его волосы, прижимая ближе, хотя ближе уже было некуда. Бёдра двигались навстречу его руке, его языку, его губам — она сама не понимала, что делает, тело жило своей жизнью. Второй оргазм нарастал внутри неё, как волна цунами — огромный, неотвратимый, сметающий всё на своём пути. Он чувствовал это. Чувствовал, как она сжимается вокруг его пальцев, как дрожит, как ловит ртом воздух. И ускорился ещё. Пальцы вошли глубже, до упора, надавили на нужную точку, язык в последний раз провёл по клитору — и Ракель взорвалась. Тело выгнулось дугой, бёдра дёрнулись, пытаясь сомкнуться, но он держал их, не позволяя. Волна накрыла с головой — горячая, долгая, вышибающая дыхание. Она слышала свой голос будто со стороны — какой-то чужой, незнакомый, полный чистого животного удовольствия. Серхио не останавливался. Пальцы продолжали двигаться внутри неё, продлевая оргазм, выжимая последние спазмы, пока она не обмякла на кровати, тяжело дыша. Только тогда он убрал руку. Поднял голову. Губы и подбородок блестели, пальцы были мокрыми, глаза горели торжеством и нежностью одновременно. Он подполз выше, лёг рядом, прижал её к себе, всё ещё дрожащую, всё ещё приходящую в себя. --- Ракель всё ещё приходила в себя после второго оргазма, когда почувствовала, как Серхио приподнялся над ней. Она открыла глаза и увидела его лицо — сосредоточенное, горячее, с блестящими от возбуждения глазами. Он смотрел на неё так, будто она была самым желанным существом на земле. — Теперь, — прошептал он хрипло. — Теперь я хочу тебя. По-настоящему. Она кивнула, не в силах говорить. Маркина потянулся к своим боксерам, стянул их одним движением, отбросил куда-то в сторону. Член выпрямился, налитый кровью, твёрдый до боли, с влажной головкой. Он снова лёг на неё, нависая сверху. Кожа к коже. Грудь к груди. Бёдра между её разведённых ног. — Ты готова? — спросил он, хотя знал ответ. Знал, чувствовал, видел. — Да, — выдохнула она. — Возьми меня. Просто возьми. Он вошёл медленно. Сначала только головка — раздвинула влажные складки, скользнула внутрь, заставляя их обоих задохнуться. Ракель вцепилась в его плечи, чувствуя, как наполняется, растягивается. Он был таким большим — каждый раз как в первый, каждый раз заново. — Чёрт, — выдохнул Серхио, зажмурившись на секунду. — Какая же ты узкая… Горячая… Он вошёл глубже. Ещё. Ещё немного — и полностью, до упора. Она застонала, запрокидывая голову. Ощущение наполненности, единения, цельности — это было то, чего ей не хватало все эти дни. То, что мог дать только он. Профессор замер на мгновение, давая им обоим привыкнуть. Потом начал двигаться. Сначала медленно. Плавные, глубокие толчки, от которых у неё темнело в глазах. Он входил в неё размеренно, смакуя каждое движение, каждый её вздох, каждый стон. — Чувствуешь? — прошептал он ей в ухо. — Чувствуешь, как хорошо? — Да… — выдохнула она. — Не останавливайся… Он не останавливался. Но ритм начал меняться — становиться быстрее, резче. Нежность уступала место страсти, которая копилась в нём все эти дни. — Моя, — прохрипел он, вбиваясь в неё глубже. — Как же хорошо. — Да… — выдохнула она в ответ. — Твой член… глубже… Он приподнялся на руках, меняя угол. Теперь толчки стали ещё глубже, доставали до самого конца, до той точки внутри, от которой у неё подгибались пальцы ног. — Нравится? — спросил он, глядя ей в глаза. — Нравится, когда я так глубоко? — Да… — простонала она. — Ещё… сильнее… Он ускорился. Ритм стал жёстче, почти неистовым. Кровать поскрипывала в такт, её ноги обхватили его талию, притягивая ближе, заставляя входить ещё глубже. Пошлые влажные звуки их тел заполняли комнату. — Какая же ты узкая, — выдохнул он. — Черт, как мне это нравится. Она застонала громче, впиваясь ногтями в его спину. Он не обращал внимания на царапины — только двигался быстрее, глубже, отчаяннее. — Кончи для меня, — прошептал он ей в губы. — Кончи со мной. Я хочу чувствовать, как ты сжимаешься вокруг моего члена, когда я буду заполнять тебя. — Я… я уже… Ракель была на грани. Он чувствовал это — как сжимаются стенки вокруг него, как дрожит её тело. — Давай, — прохрипел он, вбиваясь в неё снова и снова. — Давай. Я с тобой. Оргазм накрыл их одновременно. Она закричала — громко, отчаянно, выгибаясь дугой, сжимаясь вокруг него пульсирующими спазмами. Серхио дёрнулся, выгнулся, выкрикивая что-то нечленораздельное, и горячие струи спермы заполнили её изнутри. Толчок за толчком, глубоко, до последней капли. --- Эйфория от оргазмов прошла минут через десять. Ракель лежала неподвижно, чувствуя, как тело постепенно возвращается в реальность. Сердце всё ещё билось часто, но уже не так отчаянно, дыхание выровнялось, мысли начали проясняться. Она осторожно выпуталась из объятий своего профессора. Он не сопротивлялся, только рука скользнула с её талии, освобождая. Мурильо села на краю кровати, свесив ноги. Пол был прохладным под ступнями. Она огляделась в поисках одежды — лосины валялись в углу, топ затерялся где-то среди сбившихся простыней, трусики нашлись у изголовья кровати. Она начала одеваться медленно, не торопясь. Механические движения — натянуть трусики, надеть лосины, нащупать топ и натянуть через голову. Клетчатая рубашка нашлась на полу у двери спальни — видимо он зацепил её по пути, когда нёс её на руках. Серхио привстал, потянулся за очками на тумбочке. Надел их, привычным движением поправил на переносице. Посмотрел на неё — она стояла спиной, застёгивая пуговицы на рубашке. — Ты можешь остаться, — сказал он тихо. — На ночь. Ракель замерла на секунду, но не обернулась. — Я могу заказать ужин, — продолжил он. — Что-нибудь приличное. Посидим, поговорим… — Она обернулась. Взгляд был пустым, уставшим, но твёрдым. — Это было не свидание, Серхио. — Он моргнул. — Я не… — Мне не нужна эта ванильная муть, — перебила она, застёгивая последнюю пуговицу. — Цветочки, ужины при свечах, разговоры до утра. Мне нужен только секс. Ты мой преподаватель. Я твоя студентка. Давай не будем усложнять. Он смотрел на неё, и в его глазах не было обиды. Только понимание. И может быть лёгкая грусть, которую он сразу спрятал. — Хорошо, — сказал он просто. Она ждала спора, возражений, попыток её переубедить. Но он не стал. Просто кивнул, признавая её правоту. Серхио поднялся с кровати, натянул боксеры, потом брюки. Рубашку надел, не застёгивая, так и пошёл искать носки. Нашёл под кроватью, сел на край, обуваясь. — Я провожу тебя, — сказал он, завязывая шнурки. — Не обязательно. — Провожу. В его голосе появилась та самая профессорская твёрдость, которую она знала по лекциям. Спорить было бесполезно, да и не хотелось. Она пожала плечами и вышла из спальни. В гостиной было светло от уличных фонарей. Мурильо подошла к панорамному окну, замерла, глядя на Гран-Виа. Дождь закончился полностью — ни следа от вечерней непогоды. Небо очистилось, и яркая луна заливала улицу серебристым светом. Мокрый асфальт блестел под фонарями, редкие машины проезжали внизу, где-то вдалеке мигали огни ночного Мадрида. Серхио вышел из спальни, уже полностью одетый. Белая рубашка заправлена в брюки, волосы всё ещё взлохмачены после их близости. Он подошёл к ней, встал рядом, тоже глядя в окно. — Красиво, — сказал он тихо. — Да. - Несколько секунд они стояли молча, рядом, но не касаясь друг друга. — Ракель, — начал он осторожно. — Я знаю, с тобой что-то случилось. Ты не обязана рассказывать, но если захочешь… — Не хочу. - Он кивнул, принимая. — Хорошо. Тогда просто знай: если передумаешь — я здесь. Она повернулась к нему, посмотрела в глаза. Тёплые, карие, спрятанные за стёклами очков. В них не было осуждения, только забота. — Спасибо, — сказала она коротко. — Идём. Они вышли из квартиры. Лифт скрипел так же, как и при подъёме. Консьерж всё ещё спал в своей каморке. Улица встретила их прохладой и запахом мокрого асфальта. Маркина проводил её до велосипеда. Стоял, смотрел, как она отстёгивает замок, поправляет рюкзак. — Напиши, когда будешь дома, — попросил он. — Напишу. - Она села на велосипед, оттолкнулась ногой. — Ракель, — окликнул он. Она обернулась. — Я правда не против, если это только секс. Если тебе так проще. - Она кивнула и уехала в ночь, растворяясь в серебристом лунном свете. Серхио постоял ещё немного, глядя ей вслед. Потом развернулся и пошёл к машине. Луна освещала ему путь. --- Ракель была дома без десяти десять. Дорога заняла больше обычного — ноги гудели после всего, что случилось вечером, и крутить педали было тяжелее, чем утром. Но несмотря на усталость, несмотря на то, что мышцы ныли, а между ног всё ещё чувствовалась приятная истома после их близости, внутри было легче. Гораздо легче, чем утром. Дышать получалось. Почти нормально. Она заехала во двор своего дома, притормозила у подъезда. Поставила велосипед на площадке первого этажа, пристегнула замком к старой трубе отопления — здесь уже стояли несколько таких же «лошадок» соседей. Вызвала лифт. Старая кабина, вся в зеркалах с облупившейся амальгамой, с грохотом поползла на пятый этаж. Ракель смотрела на себя в мутное стекло — растрёпанная, но в глазах появилось что-то, чего не было утром. Жизнь. Пятый этаж. Дверь лифта открылась с протяжным скрипом. Она вышла на лестничную клетку, вдохнула привычный запах — соседские котлеты, сырость от старых труб, дешёвый освежитель, которым брызгала консьержка. Ключ в замке. Поворот. Щелчок. Домашний дурдом встретил её привычным гулом. Из гостиной доносился голос отца — он орал на телевизор, как всегда, когда шёл футбольный матч. — Да что ж вы творите, уроды! Это пенальти, сотня процентов пенальти! Судью на мыло! Франсиско сидел в своём кресле, в одной майке, с банкой пива в руке. Жирный, лысеющий, красный от напряжения. Он даже не обернулся на звук открывшейся двери — только бросил быстрый взгляд в её сторону, который явно говорил: «Явилась, шалава». Но вслух ничего не сказал — не мог отвлечься от игры. К счастью для неё. С кухни пахло дрожжами и теплом. Мариви, как всегда, пекла хлеб к завтрашнему утру. Её силуэт мелькал за дверным проёмом — она ставила противень в старую духовку, поправляла полотенце на плече, вытирала руки о фартук. Увидев дочь, она улыбнулась — устало, но тепло. — Есть будешь? — спросила она тихо, чтобы не перекрикивать футбол. — Нет, мам. Я в комнату. - Мариви кивнула, не настаивая. Из комнаты Лауры долбила музыка — тяжёлые басы, от которых вибрировали стены. Какой-то дурацкий реггетон, под который её сестра, наверное, красила ногти или переписывалась с очередным парнем. Дверь была закрыта, но звук пробивался даже через неё. Ракель прошла по коридору, стараясь не шуметь. Открыла свою дверь, вошла, закрыла за собой. Тишина. Ну, почти. Музыка Лауры пробивалась и сюда, но хотя бы не так громко. Она скинула кеды, стянула лосины, бросила рубашку на стул. Осталась в одном топе и трусиках. Подошла к окну, отдёрнула занавеску. Во дворе горели фонари. Луна, та же самая, что светила на Гран-Виа, теперь заглядывала и сюда, в её маленькую комнату в старом районе Латина. Ракель села на кровать, обхватила колени руками. Всё те же стены, та же мебель, тот же запах. Ничего не меняется. Но внутри неё что-то изменилось. Сегодня. Сейчас. Она не знала, что будет завтра. Не знала, сможет ли когда-нибудь рассказать Серхио о Марио. Не знала, сколько продлится их «только секс» и во что это выльется. Но знала одно: сегодня она не одна. И этого было достаточно, чтобы заснуть.