Желание отделиться

Воскресенье выдалось солнечным и тёплым — настоящий подарок после пятничного дождя. Серхио выехал из Мадрида до обеда, город ещё только просыпался, и направился в сторону Толедо. Винодельня Андреса располагалась в получасе езды от города, среди холмов, покрытых ровными рядами виноградников. Дорога вилась между полями, и с каждым километром городская суета оставалась позади, сменяясь спокойствием и запахом трав. Серхио любил это место. Здесь можно было дышать. По-настоящему. Он припарковал пикап у старого каменного дома, часть которого была переоборудована в дегустационный зал и офис. Андрес уже ждал его, сидя за деревянным столом под навесом, с видом на бескрайние ряды виноградников. — Опоздал, — вместо приветствия сказал брат, но в голосе не было злости, только привычная усмешка. — Пробки, — отмахнулся Серхио, садясь напротив. Винодел выглядел довольным — больше обычного. Перед ним на столе уже стояла тарелка с нарезкой сыра, гроздья винограда, несколько сортов хлеба и, конечно, бутылка вина. Тёмного стекла, с этикеткой, на которой красовалась надпись: «Las bodegas de Fonollosa«. — Смотри, — Андрес поднял бутылку, повертел в руках, демонстрируя брату. — Первая партия с новой этикеткой. Как тебе? Младший взял бутылку, рассмотрел. Дизайн был простым, но стильным — минимум текста, качественная бумага, тиснение. — Отлично, — искренне сказал он. — Поздравляю. — Это ещё не всё. — Брюнет довольно ухмыльнулся. — Я заключил контракт. Небольшая сеть алкомаркетов в Мадриде. Будут брать три моих сорта регулярно. — Андрес, это… — Серхио поднял глаза на брата, и на его лице появилась редкая улыбка. — Это правда здорово. Я горжусь тобой. — Ладно тебе, — он отмахнулся, но по глазам было видно, что ему приятно. — Давай, пробуй. Это новый сорт, «Темпранильо» с выдержкой в дубе. Скажешь своё профессиональное мнение. Маркина усмехнулся. Какое там профессиональное — он просто пил вино и мог отличить вкусное от невкусного, но для брата его мнение всегда было важно. Он отпил. Вино было тёплым, бархатистым, с лёгкими нотками ванили и вишни. — Хорошее, — сказал он. — Очень. Пойдёт на ура. Андрес довольно кивнул, откупорил бутылку для себя, налил в бокал. Некоторое время они сидели молча, глядя на виноградники, потягивая вино. — Ты какой-то напряжённый, — заметил Андрес, отрезая кусок сыра. — Что случилось? Мать достала? — Серхио вздохнул, провёл рукой по лицу. — Она снова пыталась устроить допрос. В пятницу вечером, когда я вернулся. Увидела следы туши на рубашке, учуяла духи… — Андрес присвистнул. — Ого. И что ты ей сказал? — Что это коллега. Что она плакала, я успокаивал. — И она поверила? — Нет, конечно. — Маркина усмехнулся горько. — Ты же знаешь мать. Она чувствует ложь за версту. Просто не стала давить. — Слушай, может, тебе правда пора жить отдельно? Ты не мальчик уже. Тридцать четыре года, профессор, а всё с мамой. — Серхио молчал, глядя вдаль. — Я знаю. Думал об этом. — И? — И не могу. Она останется одна. Кто ей будет ей помогать? Да и квартира… у меня нет денег на съём. Андрес поставил бокал, посмотрел на брата внимательно. — У тебя есть квартира. Та, на Гран-Виа. Можешь жить там сколько хочешь. — Это твоя квартира, — покачал головой Серхио. — Я не могу. — Можешь. Я же предложил. Для меня это не проблема, она всё равно пустует. — Андрес… — Слушай, — перебил брат. — Я понимаю твою гордость. Но иногда можно принимать помощь. Тем более от семьи. Поживи там, пока не встанешь на ноги. А матери скажи… ну, скажи, что у тебя роман и ты хочешь пожить с женщиной. Она обрадуется. — Профессор фыркнул. — И кого я назову этой женщиной? — Андрес пожал плечами. — Придумай что-нибудь. Или приведи ту самую, от которой духи и тушь на рубашке. — Серхио напрягся, но ничего не ответил. — Ладно, не хочешь — не говори, — де Фонойоса поднял руки. — Но предложение в силе. Квартира твоя, когда захочешь. Они снова замолчали. Виноградники шумели под лёгким ветром, где-то вдалеке лаяла собака. — Спасибо, — сказал Серхио тихо. — Не за что. — Андрес налил ещё вина. — За новые контракты, — поднял он бокал. — За контракты. --- Серхио выпил по меньшей мере три полных бокала вина за день. Может, даже больше — после третьего он сбился со счёта. Андрес подливал с завидным постоянством, и каждый раз, когда Серхио пытался прикрыть бокал ладонью, брат только усмехался и наливал снова. — Расслабься, — говорил он. — Ты в гостях. Они прогулялись по виноградникам. Солнце припекало, но ветер с холмов приносил прохладу. Андрес рассказывал про новый сорт, про тонкости выдержки в дубовых бочках, про планы на следующий сезон. Серхио слушал вполуха, кивал, но мысли были далеко. Ракель. Она снилась ему прошлой ночью. Серхио проснулся в половине четвёртого утра от того, что член стоял колом, твёрдый до боли. Сон был настолько реальным — её руки, её губы, её тело под ним, — что несколько секунд он не мог понять, где явь, а где грёзы. Пришлось идти в душ. Холодная вода обжигала кожу, но не помогала. Он встал под ледяные струи, сжал член в руке и кончил быстро, яростно, упираясь другой рукой в кафельную стену. Семя унесла вода, но образ Ракель остался. Она была его проклятием. Его тёмной стороной. Серхио никогда не заводил отношений, основанных только на сексе. Думал, ему нужны разговоры, уют, совместные завтраки — всё то, что называют «отношениями». А с ней… с ней всё было иначе. Чистая страсть. Похоть. Желание, от которого темнело в глазах. Но при этом — странное, почти болезненное желание защитить. Укрыть от всего мира. Не дать никому причинить боль. Он не понимал этого коктейля чувств. Не пытался анализировать. Просто плыл по течению, которое несло его к ней снова и снова. — Эй, — Андрес толкнул его в плечо. — Ты где витаешь? Маркина моргнул, возвращаясь в реальность. Они сидели на скамейке у края виноградника, перед ними расстилались бесконечные ряды лоз. — Задумался, — коротко ответил он. — О чём? — Андрес прищурился. — О той самой? Которая духи и тушь? — Не твоё дело. — Ладно-ладно. — Брат поднял руки. — Но имей в виду: если что, я рядом. Серхио посмотрел на часы. Почти семь вечера. Солнце еще было высоко. — Мне пора, — сказал он, поднимаясь. — Завтра экзамены. Несколько студентов сдают утром. И лекция у… одной группы. Он запнулся перед словом «одной». Андрес, конечно, заметил, но промолчал. — Ты пил, — спокойно сказал он. — Три бокала, а может, и все четыре. За руль нельзя. — Я в норме. — Ты в норме, но алкотестер так не считает. — Андрес встал, положил руку на плечо брата. — Оставайся у меня. Переночуешь в Толедо, а с рассветом поедешь к своим студенточкам. Никто не умрёт от того, что ты опаздаешь. Серхио хотел возразить. Хотел сказать, что ему нужно домой, что мать будет волноваться, что завтра рано вставать. Но брат был прав. Садиться за руль в таком состоянии — идиотизм. — Ладно, — сдался он. — Уговорил. — Вот и отлично. — Андрес хлопнул его по спине. — Пойдём, покажу тебе комнату. И да, там есть душ. На случай, если тебе приснится кто-то, с кем нужно охлаждаться. Профессор закатил глаза, но усмехнулся. Брат знал его слишком хорошо. --- Понедельник начался с того, что Ракель выключила будильник и перевернулась на другой бок. Первая пара — экономика. Профессор Моралес, сухой старик с вечно недовольным лицом и привычкой вызывать к доске даже тех, кто уже сдал зачёт. Но Ракель зачёт получила ещё на прошлой неделе, автоматом, и идти туда не было никакого смысла. Лучше поспать. Она провалялась в кровати ещё час, лениво перелистывая ленту в телефоне, пока солнце не начало нагло пробиваться сквозь шторы, нагревая комнату. Вставать не хотелось, но вторая пара была культурологией. А её пропустить нельзя. Не из-за Серхио. Нет. Из-за чёртовой курсовой. Сдача уже в конце этой недели, а работа хоть и в процессе, но ещё далека от завершения. Целую неделю она почти не притрагивалась к ней — сначала соблазнение учителя, потом её затворничество из-за случая в баре, потом пятница… Мысли путались, время утекало сквозь пальцы. Она, конечно, могла бы рассчитывать на поблажку — учитывая их отношения, профессор Маркина наверняка закрыл бы глаза на многое. Но Ракель не хотела. Она хотела по-честному. Если она получит отлично, то только потому, что заслужила, а не потому, что спит с преподавателем. Иначе вся её учёба, все её пятёрки, вся её гордость — превратятся в пыль. Она заставила себя встать. В коридоре пахло свежей выпечкой. Мариви, как всегда, вставала рано и пекла что-то к завтраку. Сегодня это были маленькие сладкие булочки с корицей — их запах разносился по всей квартире, смешиваясь с утренним кофе. На кухне гремела посуда. Мать уже хлопотала у плиты, хотя все домашние либо ушли, либо собирались уходить. — Доброе утро, дочка, — улыбнулась Мариви, увидев Ракель. — Будешь кофе? — Ага, и булочку. Мурильо налила себе большую кружку, схватила с противня ещё тёплую булку, посыпанную сахарной пудрой. Откусила — таяла во рту. В коридоре перед зеркалом застыла Лаура. Розовые волосы сегодня стояли дыбом во все стороны — видимо, только что с постели. Она крутилась перед зеркалом, пытаясь собрать эту гриву в пучок, но волосы выбивались, не желая укладываться. — Как мне их собрать? — спросила Лаура в пространство, даже не обернувшись. — Ничего не держится. — Резинку потуже, — равнодушно ответила Ракель, допивая кофе. — Пробовала. Бесполезно. Старшая пожала плечами. Не её проблема. Отец уже уехал на работу — его машина не стояла во дворе, и в квартире было подозрительно тихо без его голоса. Идеальное утро, если бы не необходимость тащиться в университет и доделывать эту дурацкую курсовую. Ракель допила кофе, сунула недоеденную булку в рот, схватила рюкзак и вылетела в коридор. — Пока, мам! — Осторожнее там! — донеслось из кухни. Лифт ждать было лень. Она рванула вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, стуча кедами по бетонным ступеням. Пятый этаж, четвёртый, третий, второй, первый — вылетела на улицу, запыхавшаяся, но довольная. На ней были лёгкие бежевые брюки — широкие, струящиеся, почти невесомые. Белая футболка, короткая, едва прикрывающая грудь, открывающая полоску загорелого живота и пупок. В такой одежде было тепло, но не жарко — идеально для июня в Мадриде. Солнце уже поднялось, но ещё не пекло, только ласково грело. Небо было чистым, без намёка на дождь. Ракель глубоко вдохнула утренний воздух, отстегнула велосипед и покатила к университету. Культурология ждала. Курсовая ждала. И он. --- Ракель вошла в аудиторию за пять минут до звонка. Помещение было огромным — амфитеатр на пятьдесят с лишним мест, с высокими потолками и старыми деревянными партами, исписанными поколениями студентов. Доска во всю стену, тяжёлые шторы на окнах, сквозняк из приоткрытой фрамуги. Здесь читали лекции для нескольких курсов сразу — культурология была обязательным предметом для многих специальностей. Студентка огляделась. Народу было немного — человек двадцать, не больше. Кто-то дремал на задних рядах, кто-то листал конспекты, кто-то просто пялился в телефон. Она сделала то, чего никогда не делала раньше. Села в первый ряд. Прямо напротив преподавательского стола, на расстоянии вытянутой руки. Место, которое обычно пустовало — все норовили забиться подальше, чтобы профессор не доставал вопросами. Алисия, вошедшая следом, чуть не поперхнулась. — Ты чего? — прошипела она, плюхаясь на соседнее место. — Решила стать отличницей года? — Я всегда отличница, — пожала плечами Ракель, не глядя на подругу. — Но первый ряд? Ты же ненавидишь первый ряд. Говоришь, оттуда видно, как у профессоров слюна летит, когда они говорят. — Сегодня хочу видеть хорошо. Рыжая прищурилась, но ничего не сказала. Только хмыкнула и уставилась в телефон. Мурильо чувствовала её взгляд краем глаза. Подруга явно что-то подозревала — после пятницы, после её слёз в коридоре, после того, как она убежала. Но Алисия была умной девушкой. Если Ракель не хочет говорить — она не будет лезть. Пока. Звонок. Дверь в аудиторию открылась, и вошёл Серхио. Серый пиджак, белая рубашка, чёрные брюки. Очки на носу, волосы чуть взлохмачены — видимо, спешил и не успел причесаться. В одной руке портфель, в другой — папка с конспектами. Он не смотрел в зал. Сосредоточенно прошёл к столу, поставил портфель, аккуратно разложил бумаги. Потом взял тряпку и принялся вытирать доску — на ней остались какие-то записи с прошлой лекции, химические формулы, не имеющие к культурологии никакого отношения. Студенты перешёптывались, кто-то откровенно зевал. Обычное начало пары. Профессор вытер доску, положил тряпку на место. Поправил очки двумя пальцами — этот жест Ракель знала до мурашек. И только потом повернулся к аудитории. Его взгляд скользнул по рядам — привычно, автоматически, оценивая заполненность зала. Прошёлся по задним рядам, по центру, по боковым проходам… И замер на первом ряду. Она сидела прямо напротив него. В трёх метрах. Бежевые брюки, короткая белая футболка, открывающая полоску живота. Волосы распущены, падают на плечи. Глаза смотрят прямо на него. На одно мгновение — долю секунды — в его глазах мелькнуло что-то, что невозможно было контролировать. Удивление. Радость. Жар. Он узнал её — не как студентку, а как ту, с кем был в пятницу. Ту, чьи стоны ещё звучали в ушах. Но Серхио Маркина был профессионалом. Он моргнул — и маска профессора вернулась на место. Лицо стало спокойным, чуть отстранённым, как и полагается преподавателю в начале лекции. — Доброе утро, — сказал он ровным голосом. — Тема сегодняшней лекции: «Публичные пространства, культура провинциального города». Откройте тетради, запишите. Ни одного лишнего взгляда. Ни одной заминки. Он раскрыл конспекты и начал лекцию. Рядом с Ракель Алисия толкнула её локтем. — Чего это он на тебя так уставился? — прошептала она. — На меня? — Ракель сделала удивлённое лицо. — Он вообще на первый ряд смотрел. Тут ещё человек пять сидят. Алисия оглядела соседей — парочка студентов, уткнувшихся в тетради, какой-то парень, который уже клевал носом. — Может быть, — протянула она с сомнением. — Но мне показалось… — Тебе всегда кажется. Сьерра хмыкнула, но отстала. Ракель выдохнула украдкой и уставилась в тетрадь, старательно записывая за профессором. «Публичные пространства в провинциальном городе служат ключевыми узлами общественной жизни, где пересекаются традиционные и современные креативные практики…» Ручка скользила по бумаге, выводя аккуратные буквы, но мысли были совсем не об этом. Он был рядом. Всего в нескольких метрах. И никто не знал. Никто не догадывался. Это пьянило сильнее любого вина. Лекция закончилась. Серхио произнёс последнюю фразу, закрыл конспекты и начал собирать бумаги в портфель. Студенты потянулись к выходу — кто-то зевая, кто-то перешёптываясь, кто-то уже уткнувшись в телефон. Ракель поднялась с места первой. Она не побежала — это было бы слишком заметно. Но шла быстро, уверенно, лавируя между студентами, которые замешкались у парт. Сердце колотилось где-то в горле, но лицо оставалось спокойным. Она — примерная студентка. У неё вопросы по курсовой. Всё легально. Преподаватель уже взял портфель и направился к выходу с другой стороны кафедры, когда она подлетела к нему. — Профессор Маркина! Он обернулся. И в этот момент её рука слегка коснулась его плеча. Всего на секунду. Легко, почти невесомо. Но это прикосновение обожгло — через ткань пиджака, через рубашку, через кожу. Серхио физически почувствовал, как жар разливается по телу, концентрируясь где-то внизу живота. Она смотрела на него снизу вверх — эти огромные глаза, длинные ресницы, лёгкая улыбка. Идеальная студентка, пришедшая за помощью. — Профессор, — повторила она чуть тише. — Можно с вами встретиться дополнительно? Обсудить мою курсовую. У меня там некоторые сложности с выводами, и я бы хотела вашего совета. Никакого намёка. Никакого подмигивания. Никакой двусмысленности. Только учёба. Так думала она. «Я хочу её». Эта мысль пронеслась в голове Серхио со скоростью света, обжигая всё на своём пути. Он смотрел на неё — на эту девушку в короткой футболке, на её губы, которые всего три дня назад стонали его имя, на глаза, которые видели его полностью обнажённым, — и изо всех сил старался сохранить лицо. Он посмотрел на часы. Механическое движение — поправил очки, взглянул на циферблат. Всё как обычно. Ничего лишнего. — Через два часа я буду свободен, — сказал он ровно. Ровно настолько, насколько позволял адреналин в крови. — Заходите в кабинет. Обсудим вашу курсовую. Ракель кивнула, стараясь не улыбаться слишком явно. — Хорошо, профессор. Спасибо. Она развернулась и направилась к выходу, чувствуя спиной его взгляд. Всего секунду — он позволил себе эту слабость. Посмотрел, как покачиваются её бёдра в лёгких брюках. В дверях стояла Алисия. Она не пряталась. Стояла открыто, прислонившись к косяку, и наблюдала. Её зелёные глаза перебегали с Ракель на профессора и обратно, ловили каждое движение, каждый взгляд, каждую мелочь. Мурильо прошла мимо неё, делая вид, что не замечает. — Ну что? — тихо спросила рыжуля, когда они вышли в коридор. — Удалось? — Что удалось? — Соблазнить профессора? — Она усмехнулась. — Ты же к нему подкатывала всё это время. Я видела. Ракель закатила глаза. — Али, ты больная. Я курсовую обсуждала. У меня сдача на неделе. — Ага, конечно. А первый ряд? А эта твоя футболка, из которой почти грудь вываливается? — Жарко. — Врёшь. - Ракель остановилась, повернулась к подруге. — Слушай, — сказала она, глядя Алисии прямо в глаза. — Если я когда-нибудь соблазню профессора Маркину, ты узнаешь об этом первая. Обещаю. Сьерра прищурилась, пытаясь понять, шутка это или нет. — Первая? — Первая. — Ракель улыбнулась. — А пока — отвали со своими теориями заговора. Сьерра фыркнула, но в её взгляде мелькнуло что-то — то ли облегчение, то ли разочарование. — Ладно, поверю. Но имей в виду: я слежу. — Следи сколько влезет. Они пошли по коридору, и Мурильо спиной чувствовала, как в аудитории Серхио всё ещё стоит у стола, собирая бумаги. Она не обернулась. Но знала — через два часа они встретятся снова. --- До встречи с Ракель оставался ещё час, и Серхио решил забежать в библиотеку. Кристина обещала найти для него редкое издание по семиотике городского пространства — то самое, о котором они говорили в пятницу. Книга была нужна для его собственной монографии, и он надеялся, что библиотекарша сдержала слово. В библиотеке было тихо и пахло бумагой. Редкие студенты сидели за столами, готовясь к экзаменам. Серхио прошёл к стойке, за которой, как всегда, сияла Кристина. Она подняла голову, увидела его, и на её лице расцвела улыбка. Та самая — широкая, искренняя, чуть застенчивая, от которой у нормальных мужчин должно было теплеть на душе. — Профессор Маркина! — Она поправила очки в тонкой оправе, откинула каштановое каре с плеча. — А я вас ждала. Книга нашлась. — Спасибо, Кристина. Вы меня очень выручили. Она протянула ему тяжёлый том в потёртом переплёте. Их пальцы соприкоснулись — случайно или нет, Серхио не понял. Библиотекарша задержала руку на долю секунды дольше, чем следовало. — Это такое редкое издание, — сказала она, не убирая руки. — Пришлось поискать в архиве. Но я знала, что для вас… для профессора Маркина не жалко и в архиве покопаться. Он забрал книгу, делая вид, что не заметил прикосновения. — Очень признателен. Если я могу чем-то отплатить… — Можете, — быстро ответила она и тут же смутилась. — То есть… ну, посидеть с вами за чашечкой кофе когда-нибудь. Обсудить книгу. Я тоже интересуюсь культурологией, знаете ли. Она смотрела на него с надеждой. Карие глаза за стёклами очков, лёгкий румянец на щеках, аккуратный маникюр на пальцах, которые теребили край пиджака. На ней был тот же терракотовый пиджак, только сегодня под ним оказалась блузка с кружевным воротничком — скромно, но с намёком. Кристина была из тех женщин, с которыми его мама с удовольствием бы познакомилась. Серхио представил эту встречу. Луиза Эспиноса, его мать, с её консервативными взглядами и мечтами о невестке, увидела бы Кристину и расцвела. Тоже библиотекарша, приличная профессия, скромная, ухоженная, явно из хорошей семьи. Не то что некоторые студентки в коротких футболках и с дерзкими глазами. Она могла бы стать идеальной невесткой. Материнская мечта. Но он ничего не чувствовал. Никакого трепета. Никакого желания. Только лёгкую неловкость от того, что приходится отказывать хорошему человеку. — Кристина, — мягко сказал он, — вы замечательная. Правда. И я очень ценю вашу помощь. Но… — Всё в порядке, — перебила она, пряча разочарование за улыбкой. — Я понимаю. Профессор занятой человек. Если надумаете — я всегда здесь. Она взяла со стойки листок бумаги, быстро написала что-то и протянула ему. — Это мой личный номер. На всякий случай. Если понадобится ещё какая-то книга. - Серхио взял бумажку, чувствуя себя последним подлецом. — Спасибо, Кристина. — Не за что, профессор. Удачи с книгой. Он вышел из библиотеки, сжимая в руке редкое издание и клочок бумаги с номером. Кристина смотрела ему вслед, пока дверь не закрылась. Потом вздохнула и вернулась к своим карточкам. А Маркина уже думал о другой. О той, что через час будет сидеть напротив него в кабинете. О той, от которой у него сносило крышу. Материнская мечта подождёт. --- Он сидел в своём кабинете, барабаня пальцами по столу, и смотрел на часы. Двадцать минут до встречи. Книга, которую он взял у Кристины, лежала раскрытой, но строчки не складывались в слова. Мысли были заняты другим. Ракель. Её улыбка в аудитории. Её рука на его плече. Её голос, тихий, с этой лёгкой хрипотцой, от которой у него подкашивались колени. Он знал, что это безумие. Кабинет — не место для их встреч. Слишком рискованно. Слишком опасно. Если кто-то узнает, если кто-то войдёт без стука, если кто-то догадается — всё рухнет. Его работа, его репутация, его уважение к себе. И её стипендия, её учёба, её будущее. Но он знал и другое. Если студентка начнёт соблазнять его, он не удержится. Он сорвётся, пойдёт во все тяжкие, забудет обо всех рисках. Ради неё. Ради ещё одного часа с ней. Ради того, чтобы слышать её стоны, чувствовать её тело, видеть, как темнеют её глаза в момент оргазма. Он уже представлял это. Как она войдёт. Как закроет дверь. Как повернёт ключ в замке. Как подойдёт к нему, сядет на край стола, задерет эту свою короткую футболку… Серхио провёл рукой по лицу, снимая очки. Протёр их дрожащими пальцами. Надел обратно. — Возьми себя в руки, — прошептал он в пустоту. — Ты профессор. Ты должен быть профессионалом. Но где-то глубоко внутри голос, который он не мог заглушить, шептал: «Она придёт, и ты снова потеряешь голову». Он не знал, что Ракель попросила о встрече не для этого. --- Он вошла без стука — через двадцать минут ровно. Серхио поднял голову и замер. На ней была всё та же одежда — бежевые брюки, короткая футболка, открывающая живот. Волосы чуть растрепались после беготни по лестницам. В руках — папка с бумагами и ноутбук. Она закрыла дверь. Но не повернула ключ. — Здравствуйте, профессор, — сказала она официально, но в глазах плясали чертики. — Спасибо, что согласились встретиться. Он сглотнул. — Присаживайтесь, сеньорита Мурильо. Она села напротив него, за стол. Положила папку, открыла ноутбук. Достала ручку. Всё чинно, благородно, по-студенчески. — У меня проблемы с третьей главой, — начала она, глядя в экран. — Я не могу структурировать выводы по символизму. Получается каша. Серхио моргнул. — Что? — Курсовая, — Ракель подняла на него глаза. — Помнишь? Мы договаривались обсудить курсовую. Мне правда нужна помощь. - Он смотрел на неё и не верил. Она действительно пришла из-за учёбы? — Я… — Он запнулся, прокашлялся. — Да, конечно. Показывай. Ракель развернула ноутбук к нему. На экране был открыт документ с заголовком «Курсовая работа. Символизм в городской культуре средневековой Европы». — Вот здесь, — ткнула пальцем в экран. — Я написала про готические соборы, про витражи, но не могу связать это с общей концепцией. Серхио смотрел на экран, но видел только её пальцы. Тонкие, с колечками, которые она носила постоянно. Те самые, что в пятницу сжимали его спину. — Профессор? Он встряхнул головой. — Да. Извини. Задумался. Он заставил себя сосредоточиться на тексте. Читал, делал пометки, объяснял. Она слушала, кивала, записывала. Всё как обычно. Как со всеми студентами. Но между ними висело что-то невысказанное. То, что было в пятницу. То, что будет снова. Просто не сейчас. Через час они закончили. — Спасибо, профессор, — Ракель закрыла ноутбук, собрала бумаги. — Вы очень помогли. — Обращайтесь, — ответил он автоматически. Она встала, поправила футболку. Посмотрела на него сверху вниз. Затем она улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у него ёкало сердце. Поставила ноутбук и папку на стул и медленно подошла к нему. Серхио замер, не понимая, что происходит. Она остановилась прямо перед ним, наклонилась, положила одну руку ему на пах и слегка сжала. Сквозь ткань брюк он чувствовал тепло её ладони, и член отреагировал мгновенно — дёрнулся, наливаясь кровью. — Это тебе за ожидание, — прошептала она. А потом поцеловала. Страстно, глубоко, языком проникая в его рот, оставляя вкус мяты и чего-то ещё, от чего у него потемнело в глазах. Её рука всё ещё сжимала его, и он сходил с ума от этого контраста — нежности губ и твёрдости пальцев на самом чувствительном месте. Она оторвалась так же внезапно, как начала. Подмигнула, забрала ноутбук с папкой и вышла, оставив дверь открытой. Профессор присел, тяжело дыша, глядя в пустоту. Член стоял колом, пульсировал, требуя продолжения. А она ушла. — Чёрт, — выдохнул он в пустоту. — Что же ты со мной делаешь, Ракель Мурильо? Он откинулся на спинку кресла, закрыл глаза и попытался успокоить дыхание. Получалось плохо. Он сидел неподвижно несколько секунд после того, как за ней закрылась дверь. Дышал тяжело, рвано. Член стоял колом, упираясь в ткань брюк так, что было почти больно. Рубашка взмокла под мышками, на лбу выступила испарина, очки запотели от жара, исходящего от собственного тела. — Чёрт, — выдохнул он ещё раз. Она ушла. Просто ушла, оставив его в таком состоянии. Специально. Знала, что делает. Эта маленькая чертовка знала, что после такого прикосновения и поцелуя он не сможет просто сидеть и работать. Серхио посмотрел на часы. До конца рабочего дня ещё два часа. В коридорах полно народу. В кабинет может кто-то зайти — коллеги, студенты, лаборантка с документами. А он в таком виде… Он встал, одёрнул пиджак, прикрывая натянутую ткань в паху, и вышел в коридор. Старался идти спокойно, не привлекая внимания. Пару раз кивнул знакомым преподавателям, проходящим мимо. Улыбнулся дежурно. Сделал вид, что всё нормально. Туалет для преподавателей был в конце коридора, за поворотом. Он вошёл, проверил — никого. Три кабинки, две раковины, зеркало во всю стену, запах хлорки и дешёвого освежителя. Тишина, нарушаемая только гудением ламп дневного света. Зашёл в дальнюю кабинку, запер дверь на щеколду. Прислонился спиной к пластиковой перегородке, закрыл глаза. Перед внутренним взором стояла Ракель. Её улыбка перед уходом — хитрая, довольная, знающая. Её рука на его паху — тёплая, уверенная, сжимающая именно так, как он любит. Её губы на его губах — мягкие, но настойчивые, с языком, который проник в рот и танцевал там свой особенный танец. Её запах — сладкий, цветочный, сводящий с ума — всё ещё чувствовался на его коже. Он расстегнул брюки, спустил их вместе с боксерами ровно настолько, чтобы освободить член. Тот выпрямился, твёрдый, налитый кровью. Таким большим он не был даже в пятницу. Серхио сжал его в кулаке и выдохнул сквозь зубы. Медленно. Сначала медленно. Провёл рукой снизу вверх, сжимая. Представил, что это её пальцы. Её ладонь. Её рот. Он закусил костяшку пальца, чтобы не застонать. Ритм ускорился. Дыхание сбилось, стало хриплым, рваным. В голове — только она. Её тело под ним. Её стоны. Её мольбы. Её глаза, полные желания и той самой дерзости, которая свела его с ума с самого начала. — Ракель… — прошептал он одними губами, сжимая член быстрее, жестче. Оргазм накрыл волной. Он кончил в считанные секунды, вцепившись свободной рукой в край бачка унитаза, чтобы не упасть. Семя выплеснулось горячими толчками — на руку, на унитаз, на брюки, даже на плитку пола. Маркина стоял, тяжело дыша, упираясь лбом в прохладную пластиковую стенку кабинки. Несколько мгновений просто приходил в себя, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Потом достал бумагу, привёл себя в порядок, насколько это было возможно. Застегнул брюки, поправил рубашку, одёрнул пиджак. Смыл за собой. Вышел к раковине, вымыл руки холодной водой, плеснул в лицо. Посмотрел на себя в зеркало. Красный, взлохмаченный, с блестящими глазами и мокрыми прядями волос, прилипшими ко лбу. Очки съехали набок. Ни дать ни взять — нашёл себе занятие в рабочее время. — Что ты со мной делаешь, — прошептал он своему отражению. Ответа не было. Только тишина и шум воды в кране. Серхио поправил очки, пригладил волосы, глубоко вздохнул и вышел из туалета. В коридоре было всё так же людно. Никто не обращал на него внимания. Он вернулся в кабинет, сел в кресло и уставился в стену. До вечера ещё далеко. А он уже хотел её снова. --- Он вернулся домой около восьми вечера. День вымотал его до предела — лекции, консультации, этот дурацкий поход в туалет, после которого он полдня не мог смотреть в глаза коллегам без лёгкого чувства стыда. А потом ещё Ракель, которая прислала сообщение ровно в шесть вечера: «Спасибо за консультацию, профессор. Очень продуктивно» Смайлик с подмигиванием в конце. Она издевалась. И ему это нравилось. Он припарковал пикап во дворе, выключил двигатель и несколько минут сидел, собираясь с мыслями. Вспомнил, что на нём та же рубашка, что и днём. Та самая, в которую она уткнулась носом, когда целовала его. На которой, возможно, остался её запах. — Чёрт, — выдохнул он, понимая, что сейчас придётся снова проходить через допрос. Луиза Эспиноса ждала его в прихожей. Она стояла, сложив руки на груди, и смотрела на сына с выражением, которое не предвещало ничего хорошего. На ней был всё тот же домашний халат, волосы собраны в пучок, на носу очки для чтения, сдвинутые на лоб. — Серхио, — начала она без предисловий. — Подойди-ка сюда. Он вздохнул, повесил куртку на крючок и послушно подошёл. Спорить с матерью было бесполезно — она всё равно сделает по-своему. Луиза приблизилась, потянула носом воздух у его плеча. Потом у воротника. Потом зачем-то у груди. — Те же духи, — сказала она с торжеством в голосе. — Сладкие, цветочные. И свежие, между прочим. Сегодняшние. — Мам… — И это не всё, — перебила она, поднимая на него глаза. — Ты вчера не ночевал дома. Сказал, что у Андреса в Толедо. Я позвонила Андресу сегодня утром, спросить, как прошёл ваш вечер. Серхио замер. Сердце пропустило удар. — И что он сказал? — Сказал, что вы пили вино, гуляли по виноградникам, и ты остался у него, потому что был не в состоянии сесть за руль. — Луиза прищурилась. — Но знаешь, что меня смущает? — Что? — То, что он говорил как-то… осторожно. Подбирал слова. Будто боялся сказать лишнего. — Она сделала паузу. — Вы что-то скрываете, Серхио? Ты и твой брат? — Мам, мы ничего не скрываем. Я правда был у Андреса. — А духи? — Луиза ткнула пальцем в его плечо. — Откуда на тебе женские духи, если ты был у брата? Андрес, насколько я знаю, женщиной не стал. Маркина молчал, понимая, что попал в ловушку собственной лжи. — Кто она? — Луиза сменила тактику — голос стал мягче, почти ласковым. — Сынок, я же не враг тебе. Я хочу знать, с кем ты встречаешься. Я имею право знать. И если ты ночуешь не дома, я хотя бы должна быть уверена, что с тобой всё в порядке. — Никто, — повторил он свою мантру, но в голосе не было уверенности. — Просто знакомая. — Знакомая, от которой пахнет духами на твоей одежде? С которой ты проводишь время, пока говоришь мне, что едешь к брату? — Луиза фыркнула. — Ты меня за дуру держишь, Серхио? Я не вчера родилась. Он провёл рукой по лицу, снимая очки. Протёр их, надел обратно. Мать ждала, сложив руки на груди. — Мам, давай не сейчас, — попросил он устало. — Я правда устал. День был тяжёлый. — А я не устала ждать, пока ты созреешь мне рассказать? — в её голосе прорезалась горечь. — Десять лет жду, когда ты приведёшь в дом невестку. Десять лет, Серхио. Я уже думала, что ты вообще никого не найдёшь. А теперь, когда появилась хоть какая-то женщина, ты от меня прячешься. — Я не прячусь. — Прячешься. — Луиза покачала головой. — И это больно, сын. Очень больно. Она посмотрела на него долгим взглядом. В её глазах мелькнуло что-то — то ли обида, то ли разочарование, то ли усталость от всего этого. — Ладно, — сказала она неожиданно тихо. — Иди ужинай. Я курицу оставила, ту, что в пятницу готовила. Ты тогда не поел, вчера тоже не появился. Хотя бы сегодня поешь. Мужчина кивнул и направился на кухню, чувствуя спиной её взгляд. — Серхио, — окликнула она, когда он уже взялся за ручку двери. — Я всё равно узнаю. Рано или поздно. И мне бы хотелось, чтобы ты сам мне рассказал, а не я нашла как-то иначе. Потому что если я узнаю от кого-то другого… — Она не закончила, но он понял. Он обернулся. — Мам, правда. Не сейчас. — Хорошо. — Луиза вздохнула. — Но имей в виду: если это окажется кто-то, с кем я не одобрю твои отношения, я тебя предупреждала. Я хочу, чтобы ты был счастлив. Но по-настоящему, а не прячась по углам. Он не ответил. Просто зашёл на кухню, где на плите его ждала остывшая курица. А перед глазами всё ещё стояла Ракель. Её улыбка. Её рука на его паху. Её губы. Мать точно не одобрит. Никогда. --- Серхио лежал в своей кровати, уставившись в потолок, и не мог уснуть. За стеной тихо гудел телевизор — мать смотрела своё обычное вечернее шоу перед сном. Звуки приглушённые, привычные, знакомые до каждой интонации ведущих. Он вырос под этот гул. Он жил под ним тридцать два года. Комната была маленькой, как и вся квартира. Узкая одноместная кровать, старый шкаф, письменный стол, заваленный книгами и бумагами. На стенах — дипломы, сертификаты, пара репродукций, которые мать повесила, когда он ещё учился в университете. Всё родное, привычное, своё. И вдруг — чужое. Мысли ворочались в голове, не давая покоя. Разговор с матерью. Её обиженный голос: «Десять лет жду…», «Ты меня за дуру держишь?», «Если я узнаю от кого-то другого…» И Андрес. Его слова на винодельне: «Может, тебе правда пора жить отдельно? Ты не мальчик уже». Брат был прав. Серхио сел на кровати, включил ночник. Тёплый жёлтый свет выхватил из темноты знакомые очертания комнаты. Он посмотрел на дверь, за которой спала мать, и впервые за долгое время почувствовал не уют, а клетку. Он не её маленький мальчик уже много лет. Он профессор университета. Тридцать два года. Мужчина, который должен сам отвечать за свою жизнь. А вместо этого прячет запах женских духов, врёт про ночёвки у брата и вздрагивает от каждого вопроса матери. Когда это началось? Когда он позволил ей так плотно войти в свою жизнь? Или она всегда в ней была, просто раньше это не мешало, а теперь… Теперь есть Ракель. Он не мог привести её сюда. Никогда. Луиза с её консервативными взглядами, с её мечтами о приличной невестке, с её нюхом на ложь — это было невозможно. Если мать узнает, что он спит со студенткой, да ещё и младше его на двенадцать лет, да ещё и… Она не переживёт этого. Или он не переживёт её истерики. Но может, дело не только в Ракель. Может, дело в нём самом. В том, что он устал. Устал отчитываться, устал врать, устал жить так, будто ему всё ещё пятнадцать и он боится возвращаться домой после дискотеки. Серхио встал, подошёл к окну. Отодвинул штору. Во дворе горели фонари, чья-то машина проехала, разбрызгивая лужи после вечернего дождя. Луна светила ярко, почти как в пятницу, когда он провожал Ракель. Та квартира на Гран-Виа. Она дальше от университета, это правда. Дольше ехать, больше времени на дорогу. Но там нет Луизы. Там нет её вопросов, её взглядов, её обид. Там можно жить своей жизнью. Можно привести туда кого угодно. Можно не врать. Серхио сжал подоконник, чувствуя, как внутри поднимается что-то новое. Решимость. Да, мать будет злиться. Будут слёзы, упрёки, может быть, даже скандалы. Она скажет, что он её бросает, что она старая и больная, что он неблагодарный сын. Она умеет давить на больное. Но он должен это сделать. Ради себя. Ради своей жизни. Ради Ракель, если она захочет быть в этой жизни. Он вернулся в кровать, но уснул не сразу. Долго смотрел в потолок, прокручивая в голове возможные сценарии. Как скажет матери. Как соберёт вещи. Как впервые войдёт в ту квартиру как жилец, а не гость. Страшно было. Очень. Но где-то глубоко внутри, под страхом, горел огонёк. Свобода. Она была так близко. --- Ракель лежала в своей постели, уставившись в потолок, и тоже не могла уснуть. За стеной всё ещё долбила музыка — Лаура слушала свой дурацкий реггетон, невзирая на поздний час. Басы проникали сквозь стены, вибрировали в груди, отдавались где-то в висках. Из гостиной доносился голос отца — он снова смотрел футбол, хотя матч давно закончился, и теперь просто гонял повторы, прихлёбывая пиво и комментируя каждое действие игроков так, будто они могли его услышать. Мать гремела посудой на кухне. В одиннадцатом часу вечера. Мыла, переставляла, что-то искала — не могла успокоиться, пока всё не будет идеально чисто. Стук тарелок, лязг кастрюль, шипение воды — привычный аккомпанемент вечерней жизни в квартире Мурильо. Мурильо закрыла глаза и попыталась представить тишину. Настоящую тишину. Не ту, что наступает в три часа ночи, когда все наконец вырубаются, а потом в семь утра отец начинает греметь на кухне, собираясь на работу. А просто тишину. Когда можно лежать и слышать только своё дыхание. Или шум дождя за окном. Или вообще ничего. Она не помнила, когда в последний раз была в тишине. Мысли ворочались в голове, не давая покоя. Этот дом, эти стены, эти люди — они высасывали из неё жизнь. Каждый день одно и то же. Отец с его вечными криками и принципами, мать с её покорностью и вечной уборкой, Лаура с её музыкой и полной безнаказанностью. Ракель чувствовала себя чужой в собственной семье. Она была удобной. Училась, не шумела, не спорила, не требовала. Идеальная дочь, которой можно гордиться на людях и не замечать в быту. Но внутри неё росло что-то тёмное и тяжёлое — желание сбежать. Отец хотел, чтобы она была удобной. Чтобы не отсвечивала. Чтобы приносила пятёрки и не путалась под ногами. Ему было всё равно, кем она станет. Главное — чтобы не позорила фамилию. Но Ракель знала, кем хочет стать. Эксперт-культуролог. Специалист по искусству и артефактам. Она представляла, как будет рассматривать старинные картины, определять подлинность антикварных предметов, работать в аукционном доме среди красивых вещей и умных людей. Не в душном офисе с кучей бумаг, а там, где каждый предмет имеет историю. Аукционный дом. Её мечта. Там тихо. Там пахнет стариной и деньгами. Там ценят знания и насмотренность. Там она сможет быть собой. Девушка перевернулась на бок, поджала колени к груди. Она считала в голове. Ещё год. Всего один год. Один год учёбы — и она получит диплом. С её оценками, с её знанием предмета, с её страстью к искусству она найдёт работу. Может, не сразу в «Сотбис» или «Кристис», но в Мадриде есть несколько приличных аукционных домов. Можно начать с младшего эксперта, с ассистента, с кого угодно — лишь бы попасть в эту среду. А потом — квартира. Маленькая. Самую маленькую, какую сможет найти. Студия на окраине, или комната в старом районе, или даже просто угол, лишь бы свой. Лишь бы дверь закрывалась, и никто не мог войти без спроса. Она уже представляла это. Узкую кровать, на которой можно спать одной. Маленькую кухню, где она будет готовить завтрак, не боясь, что кто-то ворвётся с криками. Тишину по вечерам. Возможность не отвечать на вопросы, если не хочется. Просто она. Книги по искусству. Репродукции на стенах. И покой. Ракель улыбнулась в темноте. Год — это много. Но это не вечность. Где-то за стеной Лаура сменила трек на ещё более дурацкий. Отец заорал на телевизор. Мать загремела сковородкой. Затем она закрыла глаза. Скоро. Очень скоро.