Часть I. Глава 1.

Божественная цитадель.

Виктэйра.

Виктэйра не была просто местом. Она была воплощением самой Жизни — величественной, цветущей, дышащей. Цитадель парила в облаках, и с первого взгляда казалась небольшой: лёгкий храм из светлого, тёплого, розоватого мрамора, с мягкими треугольными арками, резной отделкой и фактурными колоннами, утопающими в зелени. Но стоило переступить порог — и пространство распахивалось, уходя ввысь и вширь, теряясь в золотистой дымке. Здесь пели птицы; тёплый ветер колыхал лианы, свисавшие с высоких сводов, и гнал по полу блики света, преломлённые в тысячах хрустальных подвесок; Синрисс пронизывал залы, заливая их медовым сиянием, отражаясь в полированном мраморе и заставляя плясать тени на стенах. Настоящим сердцем цитадели был сад. Он скрывался в самой её глубине, за золотыми вратами, которые никогда не запирались, но и не каждый смертный мог их даже увидеть. Сад был вечноцветущим — творение самой Богини Жизни, вобравшее в себя растения со всего мира. Здесь пахло влажной землёй и мёдом, здесь пели невидимые птицы, а воздух был таким густым и сладким, что его можно было пить. Мелкие прозрачные ручьи, рождавшиеся прямо из мраморных плит, струились по залу, собираясь у золотого фонтана, где стояла фигура девушки с кувшином — лик, напоминающий саму Природу, — из которого вечно лилась кристальная вода. А за стенами сада, скрытые от глаз, но угадываемые в полумраке, виднелись высокие двери, запертые — или просто закрытые. На каждой — ассоциативные знаки, вырезанные в камне: символы Богов, чьи залы находились здесь же, в этой цитадели. Виктэйра была домом для всех Богов, существовавших в Аурэле, кроме одной. Живая. Цветущая. Пахнущая. Поющая. И такая же прекрасная и холодная, как её хозяйка, восседающая в главном зале, что был окружён её воплощениями: с потолка и стен свисали цветущие лианы, переплетаясь в причудливые узоры; белые голуби ворковали на резных перилах; воздух был наполнен ароматами трав и цветов, смешанными с лёгкой прохладой, текущей из невидимых источников. И в его центре, на самом высоком троне, восседала та, чьим воплощением была Виктэйра — Лафаэль. Богиня Жизни. Женщина с длинными, волнистыми локонами цвета спелых колосьев — тонкие золотые нити, какие выплетает сам Бог Диантрис из драгоценной руды. Её взгляд, томный и влюблённый лишь в собственное отражение, был цвета светлого елового леса — мягкого, залитого Синриссом, где хвоя кажется почти прозрачной. Он смотрел будто мимо всего сущего, но в этот миг был прикован к далёкому миру смертных. Она наблюдала. Наблюдала за восхождением нового Императора. Его звали Лоркан Вилдред Хенрик Горн. Он был правителем Империи Эремион — жемчужина восточного материка Плаго. И в тот миг, когда корона должна была коснуться его светлых волос — цвета пены кипящего молока, — а внимание Лафаэль — окончательно закрепиться на нём, случилось то, что заставило её отвернуться. Она устремила очи к пустому проёму в стене из белого мрамора, и на её розовых губах, никогда не знавших искренней радости, расцвела лёгкая, но острая улыбка. Медленно, словно играя, она наклонила голову, опершись подбородком о ладонь. Изящная ножка в туфельке, выточенной будто из розового кварца, покачивалась в воздухе — в том самом неподдельном ожидании, которое так любила изображать.

***

А в это время по бесконечным коридорам Виктэйры шла Дама. Там, где она проходила, птицы замолкали, а свет Синрисса, прежде тёплый и медовый, становился тусклым и неживым. Она не шла — она плыла, едва касаясь холодного мрамора босыми ступнями, которые никогда не знали, что такое холод. Из-под чёрного капюшона, скрывавшего бледное лицо, выпадали длинные, почти белые волосы — прямые, как линия жизни, с тусклым золотым отливом, оттенка пыли и пепла. Простые, тёмные одежды, больше похожие на тени, чем на ткань, не шелестели. Она была ходячим воплощением покоя — того самого, что так пугал живых. И она приближалась к главному залу, минуя высокие и толстые колонны, покрытые зелёными зарослями; стеклянные витражи истории, запечатлённые на окнах, в коих пропал свет от её шага; и керамические бледные скульптуры животных, увековеченные в памяти коридора. Туда, где на троне ждала её сестра. Дама появилась в проёме, будто сама тьма обрела форму. Голуби с громким шумом крыльев разлетелись в стороны, уносясь в открытые арки окон. Бутоны на лозах спрятались, закрывая свои сердцевины, словно впадая в сон. Луч Синрисса, падавший в зал, обрывался, не смея коснуться её, разделяя пространство на два мира: свет и тень. В ослепительном сиянии, на троне, восседала Жизнь — и её взгляд был прикован к фигуре в проёме. В непроглядной тьме у входа стояла Смерть — и её алые, как только что пролитая кровь, очи впивались в сестру, сверля зелёную чащу её глаз. — И что же не сидится тебе в своём тухлом мирке, Дезальд? — голос Лафаэль звенел, как разбиваемый хрусталь. Она намеренно вытянула это грубое, мужское имя, которым смертные посмели клеймить её сестру. В проёме ничего не изменилось: ни тени гнева, ни печали на бледном лице под капюшоном не проявилось; только алые глаза, казалось, на мгновение стали темнее, глубже — как две капли запекшейся крови на снегу.        — Некссион — мир мёртвых, а не просто «тухлый мирок», — её голос был ровным, без интонации. — Это мир душ, что наконец обрели покой. Покой от жизни, сестра. Лафаэль лишь едва прикрыла глаза, как лиса, которую выследили, но которая всё ещё уверена в своей хитрости. Уголки её губ дрогнули — на розоватой коже проступила лёгкая усмешка. — Покой от «Жизни», да? — её мягкий голос звучал обманчиво нежно, но каждое слово было отточенным лезвием, спрятанным в бархате. — Значит, для тебя жизнь не спокойна, Дез? — А что в ней есть кроме боли и страданий людей, Лаф? — тихо спросила Дез. Тьма вокруг неё сильнее сгустилась. Лафаэль улыбнулась, и в этой улыбке было столько же света и тепла, сколько в ярких лучах Синрисса; но это была лишь притворная маска непоколебимой идеальной Богини. — Всё. В ней есть Жизнь. То, чем люди так дорожат. — голос звучал всё слаще и воздушней. Она повела рукой в сторону сестры. Тонкая ткань платья последовала за ней, переливаясь на свету мелкими блёстками, словно утренняя роса. — А что есть в твоей Смерти, кроме скучного конца? — Покой и безмятежность… — её голос, тихий и спокойный, будто застыл в стекле пространства. Дез сделала паузу и добавила: — И «Начало». — Ха. Начало? Ты лишь проводник меж моим миром, — Лафаэль откинулась на спинку трона и положила ногу на ногу. — А после — лишь цикличность всего бытия. Не забывай. Её приторно-сладкая улыбка раздражала Дез, но слова были правдой. Горькой и истиной их естества — их вечного существования. Бог Смерти — лишь проводник меж мирами живых и мёртвых, меж Аурэлом и Некссионом. После того как люди умирают, они могут переродиться через врата Нексса и вернуться к Жизни… но уже совсем другой. — Ты, как всегда, права, сестра, — голос Дез звучал ровно, даже сказать, безэмоционально. Она прошла ближе к трону, на котором сидела Лафаэль. Шлейф скользнул за ней, словно густая тьма, шурша грубой тканью о мрамор зала. Встав почти на границе света и тьмы, она подняла голову и заявила так же ровно и чётко: — Но в своём ведении жизни ты ошибаешься. — Ошибаюсь? — прошипела, будто змея, сквозь зубы Лафаэль. Она встала с трона и медленно направилась к сестре. — А может, это ты не понимаешь самой сути? Каждый стук её кварцевых туфлей задавался эхом в тихом зале, так чётко и громко, будто удары о наковальню. Но Дез это ничуть не пугало. Она спокойно смотрела на приближающуюся сестру, слушая все её шаги. — Ты не жизнь, Лаф, — сказала Дез, глядя прямо в глаза. Её алый взгляд прожигал, словно огонь бумагу. — Ты — хаос. Ты — раздор. Ты сеешь его от скуки, а люди из-за этого страдают. Остановившись, Лафаэль на мгновение исказилась — словно по прекрасному лицу пробежала тень. Зелёные глаза будто почернели, воздух вокруг трона сгустился, лозы затрепетали, и мрамор под ногами покрылся тончайшей изморозью. — Хаос и раздор творю не я, а люди, — её голос стал тише, но в нём зазвенела сталь. Потом она выдохнула. Тихо, спокойно и мороз вокруг растаял. Она смягчилась, сделав широкий, невинный жест руками в стороны. — Люди творят то, что им вздумается. Я лишь даю им то, чего они хотят. — Не смеши. Такими их сотворила Ты, — в голосе Дезариэль не было обвинения. Была констатация, страшная своей простотой. — Как сладко ты поешь, Дез, — улыбка вернулась на губы Лафаэль, но теперь это был оскал. — Вот только во всех грехах винят кого, напомнишь? — Люди глупы, — согласилась Дезариэль, сделав шаг вперёд, не переходя грань тьмы. Теперь их разделяло всего несколько сантиметров пустого, ещё морозного воздуха, тишину которого нарушали лишь их голоса. — А ты пользуешься их глупостью. Крутишь ими, как вздумается. — продолжала Дез. — Да. Ведь я — Бог, — голос Лафаэль эхом прошёлся по залу, окутывая пространство, пугающей и величественной аурой. — Бог, который не любит своих созданий? — Любовь для Бога — лишь ошибка. Невозможность! Бог не может чувствовать то, что присуще лишь людям! — прокричала Лафаэль, взмахнув рукой. Рукава, опущенные на предплечья, последовали за ней, словно распахнувшиеся тонкие крылья бабочки. — Ошибка… — повторила Дезариэль. Её голос не дрогнул, но в нём, будто из самых глубоких недр Некссиона, поднялась тяжесть — древнее мрамора Виктэйры. Алые глаза, обычно пустые, на мгновение отразили не сестру, а что-то иное — далёкое, тёплое, человеческое. — Боги — существа, что не способны на человеческие эмоции, — отрезала Лафаэль, проведя рукой резко вниз и вновь, но уже плавнее подняв её вверх и продолжив: — Даже прелестный Аморэйс, Бог Любви, не способен понять это чувство. — Ты говоришь лишь о приятных чувствах, — голос Дез оставался ровным, но в нём впервые прозвучала лёгкая, почти неуловимая горечь. — Но такие чувства, как скука, злость, презрение… разве они не присущи людям? Мы, Боги, — разве не испытываем их в полной мере? Твоя скука, сестра, породила целые эпохи страданий. Твоя… развлечённая злость сжигает царства. Мы лишены эмоций? Мы лишены лишь тех, что делают их стоящими прощения? — Пытаешься меня в чём-то обвинить, сестрица? — Лафаэль наклонила голову набок. Пряди золотых волос скатились по плечу, поблёскивая в ярком свете. Зелёные очи с острой холодностью смотрели на сестру. Её не волновали слова, сказанные Смертью. — Я лишь следую твоим словам, — спокойно ответила Дезариэль. — Напомни тогда, — голос Лафаэль стал сладким, как мёд с примесью стрихнина, — почему же люди тебя так боятся, если «Смерть» так прекрасна? Раз жизнь им так не мила… почему они цепляются за неё когтями и зубами, проклиная твоё имя? — Потому что они забыли правду. Может, ты помнишь, по чьей вине? — Оу, и правда. Но ведь люди так глупы, что сразу поверили. Хотя в коей-то мере я ведь не лгу. — На её лице вновь восторжествовала хитрая улыбка. — А что это, если не ложь? — Но ведь это правда, — повторила Лафаэль, изящно разведя ладони в стороны, и её улыбка стала широкой, как пропасть. — Смерть — лишь конец всего. Конец жизни — вот что их пугает. Ты — вечное напоминание о том, что их песня, какой бы громкой она ни была, однажды оборвётся. И никакая твоя «покойная» поэзия этого не изменит. Страх — это естественно. — Естественно? — раздражённо проговорила Дез. — Страх перед неизвестным — да, но не перед смертью. Ты заставила их забыть об истинном Некссионе. Заставила забыть мой мир. Они верят, что за гранью — ничего! Слова эхом разлетелись по залу, словно осколки разбитого стекла. Смерть впервые повысила тон, не выдержав жестокого притворства Жизни, коя не видела или даже не желала видеть своей вины. Лафаэль спокойно слушала, и её улыбка не исчезла — она лишь стала тоньше, острее, как лезвие меча. — Забыть? — она произнесла слово медленно, смакуя его, как изысканное вино. — Милая, я ничего не заставляла. Я просто… перестала напоминать. Я дала им то, чего они хотели: один, единственный, яркий мир. Без сложных загробных планов, без скучных метафизических дилемм. Я упростила уравнение. — она жестикулировала в такт своим словам, словно объясняя маленькому ребёнку простые вещи. — Жизнь — здесь. Смерть — конец. Всё чисто, ясно, драматично. И знаешь, что самое смешное? Им это нравится — им нравится быть трагичными героями своей одной-единственной короткой песни. Это придаёт их любви остроту, их ненависти — вес, их глупым подвигам — смысл. Она отвернулась от Дез и грациозно прошла к трону. Тонкий зелёный трен нежно тянулся за ней, а цоканье каблуков эхом отражалось от мраморных стен, покрытых распустившимися вновь бутонами. Снова опустившись на место, она продолжила: — Разве это не милость с моей стороны? — она снова сложила ногу на ногу и протянула руку куда-то к окну, провожая её взглядом. — То, что я даю им всё, чего они хотят сами? — И ты называешь это милостью? Ты дала им лишь страх, мучения и страдания от своей же «Жизни». — Я даю им то, чего они хотят, — зеленые глаза Лаф округлились, а голос звучал тихо, но пропитывал страхом перед ней. — Никто не хочет так жить, и ты это знаешь. — Они не уточняли, какими способами достичь желаемого. Но даже так они рады тому, что получают, — голос Лафаэль был сладок, как сироп, и ядовит, как цикута. — Люди — существа алчные, завистливые, гордые, унылые и настолько жалкие, что сама Смерть их жалеет. Последние слова повисли в воздухе, острые, как иглы. Лафаэль ждала, что её сестра взорвётся, смутится, отступит. Дезариэль не сделала ничего из этого. Она просто стояла; и в её алом, обычно пустом, взгляде вновь появилось нечто новое — ни гнев, ни жалость — печальное понимание. — Да, мне их жаль. Лишь потому, что ими управляешь ты. — голос звучал твёрдо, она дернула рукой в сторону и ткань плаща раскинулась, как крыло ночи. — Я — наблюдатель. Я — создатель. Но я не управляю ими. Я — Бог, — она пренебрежительно махнула рукой, — мне не до жалких людей. Ты знаешь, как я не люблю повторяться, но я даю то, чего они хотят. — Хотят?! — голос Дезариэль вновь невыносимо сорвался — из тихого эха в ледяной вихрь, наполненный осколками миллионов невысказанных слов. — Они хотят войны? Хотят эпидемий и голода? Хотят ненавидеть друг друга и терять всё, что им дорого? Это то, чего они просят у своей милостивой богини?! Лафаэль не дрогнула. Лицо не выражало эмоций. Она лишь приподняла бровь, как взрослый, слушающий эмоциональный выкрик нерадивого ребёнка. — Ты смотришь на следствие и путаешь его с причиной, сестрица, — её голос был спокоен, почти скучен. — Они не просят войну. Они просят превосходство, безопасность, ресурсы. Война — просто… побочный эффект. Они не просят голод. Они просят изобилие для себя. Голод для других — досадная техническая погрешность. Они не просят ненависть. Они просят любовь — такую всепоглощающую и исключительную, что всё, что вне этой любви, автоматически становится врагом. Она лениво провела пальцем по золочёному змеиному узору на подлокотнике, оставляя на полированном золоте полупрозрачный тёплый след — словно даже мёртвый металл отзывался на её прикосновение. — Я даю им корень желания, создавая то, чего они могут возжелать. — продолжала Лафаэль. — А уж какие цветы и сорняки из него вырастут — это их садоводство. Моя вина лишь в том, что я — не ограничиваю буйство их фантазии. Разве я заставляю их браться за оружие? Разве я заставляю их грабить и убивать? Они сами пришли к такому выходу из ситуации. Сами выбрали простой путь. Сами создали то, чего так боятся. Я лишь наблюдаю. — Но ты ведь можешь это изменить! — в голосе Дезариэль прозвучало не раздражение, а отчаяние, редкое и потому страшное. — Чтобы разрушить баланс? — Лафаэль мягко покачала головой, будто жалея ребёнка, который не понимает правил игры. — Я не по своей прихоти не делаю то, чего хочешь от меня ты. Я даю им урок: за все желания — свои последствия. Жизнь не жестока, как ты думаешь. Жизнь — это действие. А то, чем наполняют её люди — их выбор, их вина. В зале воцарилась тишина — тишина, которую уже не могла заполнить даже ядовитая логика Лафаэль. Дезариэль молча смотрела на трон. На восседающую и яркую сестру, коя была непреклонна в своем виденье мира. — Это и есть суть «Жизни», — продолжила Лафаэль, и её голос впервые за весь спор прозвучал без сладости, а с холодной, металлической прямотой. — Они пришли в этот мир и сами выбирают то, чего хотят. А то, чего хочу я — уважение и почитание Жизни. Чистое, без требований и условий. Я даю им возможность быть. Они должны быть за это благодарны. И боготворить источник своего существования. Всё просто. Дезариэль слушала, и в её багровом взгляде не было ни удивления, ни гнева — только окончательное понимание, горькое, как полынь. — Они благодарят тебя лишь из страха передо мной. Перед тем образом, что ты создала. Они забыли всё, но не все. — эти слова Дез произнесла с лёгкой, на сколько это возможно, теплотой в своём безликом голосе. — Ты о том старом, древнем северном народце, что так тебя восхваляет? — Лафаэль мягко улыбнулась, и в её улыбке была непробиваемая уверенность. — Но не забывай, что даже они не помнят, кто ты. Они молятся тени, имени, эху. Даже о том, что происходит в Некссионе, они не знают. Ты для них — просто более мягкая версия того монстра, которого нарисовали люди. Разве это можно назвать памятью? — Они почитают меня не из-за страха, — её голос был тихим, но в нём зазвучала странная, отстранённая гордость, — а из-за того, что верят. Верят, что Смерть — это не конец, а новое начало. Начало новой жизни и иных испытаний. Они почитают меня, чтобы смерть была лёгкой, а новая жизнь — сладкой. Лафаэль засмеялась. Звонко, искренне, как ребёнок, увидевший смешной рисунок. Так громко, что, казалось, мраморные стены вокруг зазвенели вместе с ней. — Даже тут они ждут новую «Жизнь»! Они не тебя жаждут, они всё так же жаждут лишь моей силы. Моей Жизни. И ты говоришь — это не страх? Тогда что? Они не хотят жестокой и страшной смерти — только поэтому и молят. А ты и этому рада. Ведь даже в Эремионе тебя восхваляют лишь для того, чтобы не было хаоса. Для них ты и есть хаос. Ты — раздор. Ты — страх. Слова, острые, как отточенные кристаллы, повисли в воздухе. Дезариэль слушала эти слова, и её бледное лицо под капюшоном не дрогнуло; но в её алых глазах не появилась боль — появилась ясность. Такая же холодная и неумолимая, как глубина Некссиона. — Да, — тихо молвила Дезариэль. — Ты права. Они молятся, чтобы я была милостива. Чтобы я не была той, кого ты им показала. Они боятся хаоса, который ты назвала моим именем. Они боятся раздора, который ты приписала мне. Они боятся страха, который ты в них вложила. Она сделала шаг вперёд, нарушая пространство света. Теперь она стояла так близко к трону, что могла бы протянуть руку и коснуться тёплого, столь живого колена сестры. Дез смотрела из-под лобья, прикрытого капюшоном, а голос был тихим и ровным, как и её взор. — Но в этом страхе, Лафаэль, есть одна правда, которую ты не учла. Они обращаются ко мне. Не к тебе. — Она показала указательным пальцем на сестру, а затем обратила руку к себе. — Ко мне. Даже искажённо, даже испуганно — но они признают мою силу. Мою власть над тем самым «концом», которого ты их научила бояться. И это признание… оно реально. Оно даёт мне форму в их мире. Силу. Присутствие. — Не забывай, что это не я превратила тебя в монстра, — парировала Лафаэль, лениво поправляя складку на своём платье. — Это люди сделали из тебя то, чего так боятся. Да и что мне до того, что на тебя молятся? Я рада даже. Это лишь напоминает им, как прекрасна и желанна моя Жизнь, раз они готовы на всё, лишь бы не потерять её. — А кто тогда стёр из истории врата Нексса? Удобный случай в пожаре храма Нессморс? Или же, возрождённая тобою в тот год богиня Войны — Варрэйн?

***

Ах, Врата Нексса… Великие Врата, что перерождают всё, что когда-либо попадало в Некссион. А Нессморс — северо-восточный храм на границе Плаго и Геллата, храм поклонения и истории Богини Смерти, Дезариэль. Он был стёрт пожаром войны и разрушен боем между востоком, севером и югом, в той самой войне, что превзошла остальные, заставив их поблекнуть и забыться на своём фоне — Великая Вековая Война. Война, что освободила, вынудив мир вспомнить её — Варрэйн, Великую и непобедимую Богиню Войны, мечей и щита, Оружия, Власти, Победы и, как ни странно, Мира. В те годы много человечьих душ пришло в Некссион. Ничего и некого не осталось из тех, кто помнил бы Бога Смерти Дезальда тем, кем он был на самом деле — Богиней Смерти Дезариэль. Печально, не правда ли? Но продолжим историю. Вам ведь ещё интересно?

***

Лафаэль всё ещё сидела на троне. Прямо перед ней стояла Дезариэль, пытаясь объяснить сестре то, как она поступает с людьми. Но Лафаэль лишь стояла на своём, играя в свою «игру». — Ох, и правда, — Лафаэль приложила палец к подбородку в раздумье, и в её позе была преувеличенная театральность. — Врата мира мёртвых, что даруют жизнь — наше ведь создание. А пожар из-за воительственной Варрэйн лишь сжёг всё, что напоминало о тебе и твоём мире. Какое совпадение. Но вот только Варрэйн освободила, и даже создала не я, — она улыбнулась, и в этой улыбке было всё: холодный интеллект, насмешка и абсолютная безнаказанность. — По крайней мере, так думают люди. Тишина, последовавшая за её словами, была иного качества. Она была не пустой, а насыщенной — насыщенной пониманием того, что никакая правда, никакой факт не имеют силы против того, кто контролирует саму ткань реальности. Дезариэль не ответила. Она просто смотрела на сестру — так же прямо и так же холодно-ясно, понимая, что никакие её слова не переубедят сестру. — Всё понятно, — наконец сказала Дезариэль. Её голос был плоским, как поверхность воды перед бурей. — У тебя на всё есть ответ. На каждое действие — оправдание. На каждое преступление — удобный виновник. Ты построила идеальную тюрьму из лжи и назвала её миром. И играть с тобой в «докажи» — всё равно что пытаться осушить Антерус, море Вечного Покоя, ложкой. В зале вновь воцарилась тишина — не напряжённая, наполненная ядом, а пустая, окончательная. Дезариэль больше не было перед троном. Она уже повернулась и тихо шла к проёму, откуда пришла. Её тёмные одежды тянулись шлейфом, сливаясь с наступающими сумерками зала. Лафаэль не шевельнулась. Её улыбка, наконец, исчезла. Лицо стало холодным и нечитаемым, как маска из того же мрамора, что окружал её. — Жаль, — бросила Дезариэль через плечо, не оборачиваясь. Голос её был тихим, но он нёсся через пустоту, как холодный ветер с далёких ледников. — Я думала, ты хотя бы чуть-чуть… способна на что-то большее, чем эта вечная комедия. Оказывается, нет. Ты всего лишь самая старая и самая одинокая узница в своей же тюрьме. — Дез. Голос Лафаэль прозвучал не громко, но с той внезапной, леденящей чёткостью, которая заставляет замолкнуть даже эхо. Дезариэль замерла в проёме, но не обернулась. Её чёрный силуэт терялся в густой тени окружения. — Не ходи по моему миру, — произнесла Лафаэль. Слова были ровными — холодными, лишёнными привычной сладости. — Твоё время — когда над миром живых правят Миира и Берра, и властвует Богиня Селибра. Остальное время сиди в своём тухлом и мрачном Некссионе. Не забывай об этом. В воздухе повисла тяжёлая пауза. Дезариэль медленно, очень медленно повернула голову, чтобы бросить последний взгляд через плечо. Её глаза в полумраке проёма светились, как два отдалённых, угасающих уголька. — Твоё время… — её голос был шёпотом, который, однако, прорезал тишину, как лезвие по шёлку. — Так уж и быть, Лафаэль. Сиди на своём троне. Наслаждайся ароматами цветов и светом Синрисса. Ведь так мы договорились. Она сделала микроскопическую паузу, вложив в это слово всю тяжесть веков и сломанных клятв. — А я... я пойду. В свой, как ты выразилась, «тухлый и мрачный» Некссион. Но вернусь, как только выйдет Миира, а за ней и Берра. И прежде, чем Лафаэль успела вставить хоть слово — или, возможно, потому что ей уже нечего было сказать, — тень в проёме сомкнулась. Дезариэль исчезла. Тишина, которую она оставила после себя, была иного рода — окончательной, как закрытая книга. Голуби слетелись назад; цветы распустились под приятным, зажжённым с новой силой, ярким светом Синрисса. Лафаэль осталась одна. Пальцы её непроизвольно впились в золочёные змеиные головы подлокотников. Она выиграла спор. Выгнала сестру. Но почему-то в этой победе не было ни капли удовлетворения. Было лишь странное, щемящее ощущение, будто она только что собственными руками заперла клетку, но забыла, кто внутри — она или та, что ушла. Куда направлялась тогда Смерть, неизвестно. Возможно, как и сказала сестре, вернулась в Некссион. Возможно, вопреки её словам, пошла в мир живых. Но точно я знаю то, что в тот день на трон взошёл он — Король Лоркан, правитель Империи Эремион. Совсем юный муж — ему не было и двадцати, когда он надел корону и начал своё правление. И у него был младший брат, совсем ещё зелёный, но смышлёный и энергичный принц Вильгельм Эрик Грейсон Кай. Ему недавно исполнилось пятнадцать — в конце весны, когда они потеряли предыдущего короля. А уже летом его брат вступил на трон. Но юного Вильгельма это мало волновало — он восхищался сильным и умным старшим братом и верил в процветание империи под его началом. Они тогда ещё совсем не знали, что через пять лет случится то, что изменит их жизнь. Но сейчас не об этом. Как насчёт вернуться к Богине Смерти? Вы ведь не против? Я понимаю, что вам интересно услышать историю Короля и его брата… но может, история о Смерти с ними и связана? Узнаем дальше. Продолжим историю.