Часть I. Глава 3.

***

Мифы многое говорят о Некссионе. Одни говорят, что это мир хаоса и раздора, полный страданий и мучений душ. Другие — что это мир вечной зимы, где всё покрыто льдом и бушуют нескончаемые метели. Кто-то клянётся, что это место полно пламени и пепла, где воздух обжигает лёгкие. Кто-то шепчет, будто это мрак, залитый кровью убитых, словно сама Варрейн прошлась там, не оставив за собой ничего, кроме кровавой росы. Иные же утверждают, что это просто мир пустоты — чёрный, беззвёздный конец всего. Но все эти мифы объединяет одно: вечные крики и мольбы мучеников — душ, что пришли туда. Их голоса, говорят, разносятся в вечном ветре Некссиона, сливаясь в один нескончаемый стон. Хотя… есть и те, кто шепчут иное. Те немногие, чьи предки помнят больше. Они говорят, что Некссион — это покой и безмятежность. Мир, созданный не для наказания, а для упокоения души после долгого пути, именуемого жизнью. Но как же на самом деле выглядит Некссион? Правда ли, что души умерших продолжают вечное страдание за свои грехи? Или же это всё-таки мир покоя и благоговения, как шепчут древние сказания? Чтобы узнать это, нам нужно заглянуть туда. Вслед за вороном. Приготовьтесь. Мы переместимся — прямиком в хлябь под Виктэйрой. Прямиком в Некссион!

***

Бездна.

Некссион.

Просторы Мира Мёртвых. Вечное, застывшее в чёрном саване ночное небо, озарённое сиянием мириад погибших звёзд — необычно видеть такое сияние в мире, полном мертвецов. И единственное сияние идёт не только от звёзд, но и от обратной стороны Берры — той, что мир живых никогда не видел: её призрачный, серебристо-холодный свет льётся с невидимого края небосвода, окрашивая всё в оттенки забытого миирного камня. Море Вечного Покоя — Антерус — окружает горизонт мира мёртвых. Его воды чёрны и неподвижны, как поверхность полированного обсидиана: ни ряби, ни течения — только абсолютная гладь, в которой тонут отражения мёртвых звёзд. Тёмные леса из мёртвых деревьев, на которых уже никогда не расцветёт ни одна почка. Среди них блуждают одинокие огоньки забытых светлячков: их холодный свет не греет, а лишь подчёркивает безжизненность всего вокруг. Сотни… нет, тысячи чёрных, как сама бездна, воронов — слуг и посланников Смерти. Они сидят на ветвях, парят в воздухе, их коллективный взгляд — миллионы глянцевых искр в темноте. Миллионы белых, полупрозрачных, бесформенных душ, что пришли сюда найти покой от пути Жизни. Они медленно дрейфуют в тихом воздухе, словно снежинки в безветренный день. И Великие Врата. Огромные, каменные, тёмные и потёртые от тысячелетий использования. Это — Врата Нексса, пограничье между Смертью и Жизнью. Врата начала — в мире конца: через них уходят те, кто заслужил перерождение, и те, кто отбыл свой срок. А есть и другие Врата, бесформенные, напоминающие дыру в пространстве, сотканные из света, почти скрытые в самой глубине. Врата, откуда души приходят в мир покоя. Врата Забвения — Врата Геасста. А в центре всего этого мира, над бездной и лесами, над морем и душами, парит замок Богини Смерти — именуемый Деззил. Чёрный, стеклянный замок: вертикальные высокие башни с острыми гранями и шпилями, увенчанные пинаклями; стрельчатые арки с ажурной каменной резьбой и треугольными вимпергами над ними; широкий фасад, на неровности которого падает и отражается свет Берры; посреди красуется круглый витраж с тёмно-алыми ларвиями — именуемые цветами Смерти; лестница, что не ведёт к земле, а парит в воздухе, заросла сухой тёмно-зелёной лозой, что заперла высокие входные врата, украшенные витиеватыми металлическими узорами; наружные винтовые ступени, проходящие от башни к башне, с отколотыми краями стекла. Но даже яркий свет не может осветить его — Деззил продолжает быть тёмным и мрачным, с отливом синевы и фиолета, отражая в своих бесчисленных бездвижных гранях мириады мёртвых звёзд, словно гигантский, застывший осколок кристалла — осколок самой ночи. С неба, прямо из мерцающих Врат Геасста, вылетел ворон. Не просто один из тысяч — тот самый. Он летел к самому Деззилу, и его путь сопровождали встречные крики сотни других воронов, приветствовавших своего господина. Он взмыл вверх, к самой высокой, тонкой и острой, единственной круглой башне замка. Там, на головокружительной высоте, зиял открытый балкон без перил — просто полукруглый выступ из тёмного стекла, парящий над бездной. Именно туда, на самый край этого выступа, он и приземлился, коснувшись поверхности с неестественной лёгкостью. Синий отблеск от обратной стороны Берры скользнул по его гладким перьям, на миг превратив их в сияющую тень. Несколько чёрных перьев, сорванных ветром, медленно упали с края, исчезая в темноте внизу. И тут его окружила тень. Нет, не тень — сама тьма: густая, чёрная, вязкая, будто жидкая смола, она сочилась из самого воздуха, обволакивая птицу со всех сторон; перья слились с ней, форма начала течь и меняться. Он — нет, она — росла, вытягивалась, принимая иной облик. Через мгновение на краю балкона стояла уже не птица, а женщина в тёмных одеяниях, простых и текучих, как сами сумерки. На её плечи был наброшен чёрный капюшон, скрывавший лицо. Лишь из-под его края выбилась прядь волос тусклого, беррийского серебра с блёклым золотым отсветом. Она не оглянулась на пропасть за спиной — сделав один бесшумный шаг вперёд, она переступила порог и растворилась в непроглядной тьме, что царила в башне, словно став её частью. Балкон опустел. Лишь холодный отблеск Берры скользил по пустому месту, где секунду назад была птица, а теперь — лишь ночь. Внутри бельведера была всего одна комната — её покои. Тишина здесь была иной: не пустой, а насыщенной веками безмолвия. По стенам, сложенным из того же тёмного стекла, что и весь Деззил, ползли засохшие лозы — чёрные, узловатые, как вены на мраморной коже пустоты. В высоких, потрескавшихся хрустальных вазах стояли умершие алые розы и такие же по цвету ларвии: их тусклые съёженные лепестки походили на засохшие, запекшиеся пятна крови, забытые на века. В самом центре пика, под высоким стеклянным сводом, через который лился призрачный свет, стояла широкая, низкая кровать, застеленная темно-винными покрывалами. Её изголовье было вырезано из чёрного лакового дерева в суровых, переплетающихся узорах, напоминавших древний северный стиль. Ложе накрывал полупрозрачный полог: тонкий, как дымка, и воздушный, точно вуаль, сотканный из ночной паутины и забытых снов. Она приблизилась и бесшумно опустилась на это ложе. Её взгляд, пустой и алый, устремился в стеклянный потолок, но видел не звёзды. Он видел сады замка в Эремарии, чистоту серых глаз и яблоко, упавшее с неба прямо ей на голову, а потом бережно положенное в ладонь её вечности. Мысль о нём. О том мальчике, что не боялся дерзко улыбнутся. О том, кто назвал её «прекрасной незнакомкой» и чьё имя теперь отдавалось эхом в её бездонной тишине. Рядом с кроватью, на длинной, отполированной до золотого блеска жерди, сидел ворон. Один из тысячи её слуг. Хранитель покоя своей госпожи, пока она, Богиня Смерти, впервые за бессчётные века думала не о конце, а о начале, которого не должно было быть. — Ах, мой милый Принц… — прошептала она в тишину, и её голос, обычно безжизненный, приобрёл странную, почти человеческую мягкость. — Мой милый Кай… Кааар! Дуррра! — с хриплой, неумолимой издевкой прокричал ворон, резко расправив крылья. — Умолкни, глупый ворон! — отрезала она, и в её голосе впервые зазвучало раздражение — живое, острое, почти смертное. Тёмно-вишнёвая подушка сорвалась с кровати и полетела в птицу. Та не стала уворачиваться. Удар был тихим, но золотая жердь под ней дрогнула, качнулась и с металлическим звоном рухнула на стеклянный пол. Ворон, бесшумно взмыв в воздух, сделал полукруг и опустился уже на резное чёрное изголовье кровати, в самый центр узора. Он устроился там, словно на троне, и уставился на свою госпожу. Каар! Дуурра! Дуррааа! — ещё раз прокричал он, отрывисто и чётко, будто выбивая слова клювом по дереву. Дезариэль приподнялась на кровати и пристально посмотрела на ворона. Её багровый взгляд вспыхнул в полумраке, заставив тени на стенах сгуститься. Но ворон лишь наклонил голову набок, его чёрный глаз холодно мерцал, и снова, с чёткой, безжалостной интонацией, повторил: Дурра! Каар! — Да как ты смеешь так говорить со своей госпожой? — её голос не повысился, но в нём зазвучала сталь. Воздух в комнате похолодел. Ворон не испугался. Он лишь издал странный, скрипучий звук, похожий на птичий хохот. Ха-ха-ха! Кааар! — Пшёл прочь, глупый ворон! — выкрикнула она, и её десница, бледная и холодная, метнулась вперёд, чтобы смахнуть дерзкую птицу. Но ворон был быстрее. Ещё до того, как её пальцы коснулись перьев, он взмыл вверх бесшумным чёрным вихрем, обдав её лицо ледяным ветром крыльев; со смехом, похожим на скрежет камней, он метнулся к открытому балкону и вылетел в ночь, растворившись в фиолетово-чёрном небе Некссиона. Тишина вернулась — напряжённая, колючая, будто наполненная эхом того хриплого смеха. — Глупая птица… — она скривила губы, но не в гневе, а в странной, почти обиженной досаде. Она подобрала сброшенную подушку, поправила её и снова улеглась. И продолжила думать о нём. Богам не нужны ни пища, ни вода, ни сон. Но они могут — и порой позволяют себе людские потребности. Дезариэль обычно спала лишь для того, чтобы быстрее прожить бесконечный, монотонный день вечности. Но в какой-то момент — она даже не помнила, в какой именно — всё изменилось. Теперь она закрывала глаза, чтобы вновь увидеть его образ; чтобы в тишине собственного сознания вызвать черты его лица: чёткие, прекрасные, озарённые очаровательным контуром, чуть виноватой улыбки. И те глаза — чистые, как и его душа, серые и глубокие, точно туман над озером на рассвете, в которых угадывалось что-то неуловимо живое. Сон стал не бегством от времени, а его тайным наполнением. Единственным моментом, когда вечность переставала быть тяжким бременем, а становилась пространством для одного-единственного, невозможного воспоминания. И уснула она в ту ночь с его именем на устах… Кай…