Часть II. Глава 1.

***

Год спустя. В Эремионе Принцу Вильгельму исполнилось шестнадцать. В конце весны, сразу после его дня рождения, он стал учеником рыцарей. А уже к исходу Эльма, когда жара спадала и воздух серел предвестием осени, приблизился тот самый день — День Почитания Бога Смерти… День поминания умерших — тихий праздник семьи и молитв, просьб о том, чтобы год прошёл без мучений, а уход был спокойным. День, когда весь народ Эремиона несёт цветы к могилам, а жители столицы, Эремарии, кладут свежие белые цветы на ступени храма Бога Дезальда — но никто не решается войти внутрь. Весь город украшен белым, чистым цветом в память о тех, кого больше нет. Люди надевают чистую белую одежду и гуляют всю ночь. Это единственный день в году, когда стража не гонит их по домам с наступлением темноты. Но этот день наш прекрасный Принц Вильгельм ненавидел больше всего на свете. Чтить такого Бога — пугающего, холодного, равнодушного и жестокого, каким его описывали в каждой проповеди — ему претило до глубины души. И всё же он нёс цветы. Только не к ступеням храма Дезальда... Куда же все-таки несет цветы наш Принц? Давайте посмотрим. Переместимся в его покои.

***

Утро.

Замок. Покои Принца.

Утренний свет Синрисса озарял просторную комнату, пробиваясь сквозь плотные шторы на балконе. Свежий запах росы и тёплого ветра проникал внутрь, смешиваясь с запахом старого дерева и вощёных полов. Принц всё ещё спал, укрывшись с головой. Его уже будили пару раз — в дверь стучала встревоженная служанка, — но юноша лишь глубже зарывался в подушки, всем видом показывая, что вставать сегодня он категорически не намерен. Вновь стук в тяжёлые деревянные двери отдался ноющей болью в его голове. — Принц Вильгельм, вам пора вставать, — тихий, но настойчивый голос служанки уже в третий раз пытался пробиться сквозь сон и упрямство. Ещё один стук — и Принц уже приготовился игнорировать очередную попытку служанки. Но прозвучал не её голос. Это был знакомый, спокойный, чётко выверенный тон: не брата, не друга — придворного учителя. И с этим голосом Грей спорить не смел. — Принц Вильгельм Эрик Грейсон Кай, — раздалось за дверью, и каждое имя звучало как отдельный, неоспоримый аргумент. — Вам не положено больше спать. Принц откинул одеяло: прохладный утренний воздух окутал тело ледяным прикосновением, окончательно прогоняя остатки сна. — Подожди минутку, Генри… — начал он, надеясь выторговать хоть немного отсрочки. — У меня и без Вашей «минутки» нет времени, — донёсся за дверью чёткий, сухой ответ. — Пусть сегодня и «праздник», у Вас, Принц, много дел. Грей тяжело выдохнул, пытаясь оттянуть хотя бы секунду, но учитель был непреклонен: — Одевайтесь, Принц. Ваша одежда уже готова к этому дню. — голос за дверь звучал как окончательный приговор. Принц повернул голову и увидел её. Белая форма висела на резной вешалке у зеркала: идеально выглаженная, ослепительно-белого цвета, без единого намёка на радость или украшение — только чистота и траур, сотканные в единое целое. — Эх… Я понял тебя, Генри. — выдохнул он и отвернулся от этой белой, безликой оболочки, которая ждала его. — Рад слышать, — голос за дверью стал чуть мягче, но не потерял своей деловитой чёткости. — Через полчаса вас ждут в центральном зале на час-молитв. Звук шагов за дверью удалился, и Грею пришлось сдаться. С тихим стоном он поднялся с кровати, потянулся, чувствуя, как ноют мышцы от вчерашних тренировок, и босиком вышел на балкон. Картина, открывшаяся ему, не радовала, а лишь нагоняла тяжёлую, знакомую тоску: белые флажки, белые цветы, белые одежды людей — весь город будто выцвел, обернувшись в гигантский саван, растянутый между домами. Даже воздух казался приглушённым, словно звук жизни убавили. — Унылость из года в год, — протянул парень, но тут же усмехнулся про себя. Он был оптимистом по натуре. Позволить тоске затянуть себя на весь день — не в его правилах. Махнув рукой на белый пейзаж, он развернулся и начал заниматься привычными утренними делами, готовясь к скучному и унылому часу-молитв. Но его радовала одна мысль, которая, как луч света, пробивалась сквозь всю эту белизну: даже в такой день он увидится с друзьями. Они уже договорились — сразу после официальной части, под предлогом «почтить память предков на старом кладбище» сбежать в лес. Хоть одно место в этом безупречно-белом городе, что останется живым и цветным. Но до побега с друзьями ему нужно было сходить ещё в одно место. Через полчаса он уже был в центральном церемониальном зале. Всё здесь было таким же ослепительно-белым, как и сам этот день: мрамор, драпировки, даже свет, падающий из высоких окон, казался лишённым тепла. Его брат — Король Лоркан — уже восседал на троне, лицо бесстрастное, как маска, и лишь лёгкое постукивание пальцев по золочёному подлокотнику выдавало нетерпение. Принц занял место рядом с ним, на чуть меньшем, но столь же помпезном кресле. Он сидел, сгорбившись, и смотрел, как в зал входят люди — сановники, жрецы, городская знать и другие жители — все в белом, все с одинаково приличествующими скорбному дню лицами. Ему казалось, что он смотрит на процессию призраков, и ему страстно хотелось уже отсюда сбежать. Тут в зал торжественной процессией вошли рыцари ордена и ученики рыцарей. Стройные ряды белых плащей и парадных доспехов, отполированных до слепящего блеска. Среди них — знакомые лица: Эван с неловко торчащей прядкой чёрных волос из-под белого капюшона; Тео, пытающийся сохранить невозмутимость, но его зелёные глаза живо скользили по залу; Арчи — тот едва сдерживал зевок, но, поймав взгляд Грея, тут же подмигнул, чуть не споткнувшись о собственные ноги. И, конечно, Брай: он шёл безупречно ровно, его карие глаза были устремлены прямо перед собой, лицо — каменная маска должного почтения; но когда его взгляд на долю секунды встретился с взглядом принца, в нём промелькнула едва уловимая, сухая искра понимания. Скоро, словно говорил этот взгляд. Терпи. Грей не смог сдержать улыбку: уголки его губ дрогнули, нарушая предписанную торжественную мину. Это были не просто соратники — это был его островок нормальности в этом море вымученной скорби. Подошло время. Час-молитв Богу Смерти начался. Проходил он невыносимо скучно. Священнослужитель монотонно читал древние тексты, но Грей его почти не слушал — за свои шестнадцать лет он слышал эту молитву столько раз, что мог бы повторить её и во сне. Вместо этого он наблюдал за сосредоточенными, но чуть стеклянными лицами друзей. Эван изображал благоговейный трепет так усердно, что это было смешно. Арчи периодически вздрагивал, будто от сна. А когда Грей ловил взгляд Тео, тот едва заметно закатывал глаза к потолку, и Принцу приходилось кусать губу и щёки, чтобы не рассмеяться. Но стоило только Лоркану слегка повернуть голову или издать тихий звук — как Грей мгновенно выпрямлялся, лицо его становилось образцово-сосредоточенным и внимательным; эта резкая перемена каждый раз вызывала новые волны беззвучного веселья у друзей, за которыми с нарастающим подозрением стал наблюдать их капитан; а это, в свою очередь, заставляло Грея сжиматься от нового приступа смеха, который он давил, превращая в странный, сдавленный звук, похожий на попёрхивание. Так, в циклическом водовороте сдерживаемого смеха и притворного благоговения, служба наконец подошла к концу. Под звуки торжественного марша люди начали выходить из зала, забирая на выходе одинокую белую розу — символ чистоты и утраты, которую каждый должен был возложить к храму. Принц Грей вышел одним из последних, пока в зале ещё задерживались придворные и сам Король, погружённый в тихую беседу с верховным жрецом. На выходе он взял свою розу, но тут же, спустившись в боковой коридор, сунул её в первую попавшуюся пустую вазу — этот цветок ему был не нужен. Выйдя из замка через служебные ворота, он уже держал в руках не розу, а небольшой, но пышный букет белых магнолий — их крупные, восковые лепестки и сладковатый, тяжёлый аромат резко контрастировали со скромными полевыми цветами в руках горожан. И тут он пересекся с друзьями, что ждали его в тени у главных ворот, стараясь выглядеть как можно невиннее. — Эй, Грей, мы идём? — спросил Эван, кивнув в сторону лесной дороги. В этот момент мимо них, цокая каблуками по брусчатке, прошёл капитан Грегори. Его взгляд скользнул по их лицам, задержался на неприлично пышном букете Грея, и брови едва заметно поползли вверх. — Ну что, поминать предков? — быстро, с преувеличенной почтительностью, вставил Эван. — На старом кладбище, как и положено в этот день. Капитан лишь хрипло буркнул что-то неразборчивое, что могло быть как одобрением, так и презрением, и двинулся дальше. Конечно, где же ещё быть молодым дворянам в такой день, как не среди могил предков? Логично, благочестиво и, что важно, далеко от глаз дворцовой стражи. — Ты нас спалишь так, Эван, — пробурчал Арчи, тыча пальцем в грудь друга. — Да я его не видел! — защищался Эван, разводя руками. Грей едва сдерживал смех, но удержаться не смог — тихий фыркающий звук вырвался у него. Этого было достаточно. Сначала улыбнулся Тео, затем — к всеобщему удивлению — сдержанно хмыкнул Брай. Даже Арчи и Эван, уже готовые снова начать перепалку, переглянулись и фыркнули почти одновременно. Напряжение растаяло, сменившись знакомым, тёплым балагурством. Они были свободны, у них был план, и предстоящий день, несмотря на свою мрачную причину, вдруг показался полным приключений. — Ладно, ладно, — отмахнулся Грей, всё ещё улыбаясь, но в его глазах появилась решимость. — Но перед этим мне ещё надо кое-куда заглянуть. — Ха, куда это? — тут же оживился Арчи, оставив свою ворчливость. — Мы же сразу в лес собирались. — Арчи… — Брай едва заметно покачал головой, и в этом жесте читалось и раздражение, и привычная усталость от вечной беспечности друга. Арчи тут же съёжился, осознав свою оплошность. — Да ничего. Встретимся у того ручья, — махнул рукой Грей, и его тон снова стал лёгким, неофициальным. Он уже развернулся, чтобы уйти, но добавил: — Через час. Если я задержусь — начинайте без меня. Главное, чтобы капитан вас там не нашёл. Не дожидаясь ответа, он быстрым шагом направился не к главным воротам, а в обратную сторону — вглубь замкового комплекса, туда, где за высокими стенами начинались королевские сады. Тот самый сад. Куда же, всё-таки, идёт Принц? Зачем ему в сад?

***

Он шёл по знакомым аллеям, но его путь вёл не к ухоженным клумбам и фонтанам, а в самую глухую, забытую часть обширного зелёного массива — туда, где декоративные растения сменялись диким подлеском, а тропинки зарастали мхом. Он был почти у цели. Но тут его взгляд привлекло место, куда падали прямые, почти отвесные лучи Синрисса, пробиваясь сквозь редкий полог листвы. На маленькой, солнечной полянке он увидел фигуру. Девушка: с бледно-золотистыми волосами, которые на свету отливали чистым, живым золотом, стояла к нему спиной; простое, но утончённое белое платье с кремовым оттенком струилось к земле, а рукава открывали бледные острые плечи. Она не двигалась, и на её вытянутых руках сидели птицы — маленькие, цветные лесные птахи, словно зачарованные её неподвижностью и тишиной. И она пела — тихую, мелодичную, до боли знакомую юному Принцу песню. Казалось, сама природа притихла, чтобы услышать эту песню. Её голос поднимался вверх — тонкий и прозрачный, словно флейта, которая касается самого неба, — а затем резко падал вниз, будто арфа обрывает струну, оставляя лишь дрожащее эхо. Каждый взлёт был острее предыдущего, каждое падение — глубже, точно сама мелодия дышала, как живое существо. Ещё мгновение Грей был заворожен мелодией. Будто одна из Лиарий снизошла, чтобы петь для этих птиц. Он узнал эти волосы, этот голос. Он точно уже встречал её. Он осторожно, стараясь не спугнуть птиц, сделал несколько шагов ближе. Но девушка, казалось, не замечала его, полностью погружённая в мелодию, в свет Синрисса, в тишину, которая звучала громче любой музыки. «Это она…» Он не мог поверить глазам; он надеялся, что прав; тогда, сделав ещё шаг, достаточно громкий, чтобы быть услышанным, Грей произнёс тихо, но чётко: — Это Вы. Птицы, словно очнувшись от сна, взметнулись в воздух единым трепетным облачком, шумящим мягким взмахом крылышек. Его очарованный взгляд, однако, был прикован не к ним, а к девушке. Она обернулась: не резко, не испуганно — будто в замедленном времени — плавно. Их взгляды встретились. Его серые глаза, всего мгновение назад блестевшие от радостного ожидания, увидели не то, что он хотел. И её взгляд — ясный, бездонный, но лишённый той самой, единственной искры — будто сорвал с него последние чары. Увидев её лицо, он почувствовал не радость, а острое, колющее разочарование, которое пронзило его насквозь. Это была не Она — не та, кого он искал. Это была другая: красивая, возможно, даже божественная в своём спокойствии, но — не та. И в тот миг, когда она полностью повернулась к нему, а её подол остановился в лёгком движении — весь мир вокруг будто потускнел: цвета сада стали серыми и мрачными; воздух — холодным; звуки исчезли, но тишина была тягуче гнетущей; а свет Синрисса словно сам не желал больше падать на девушку, будто избегая её. На него смотрели два ярко-алых глаза, точно выступившие капли крови. Они не выражали ровным счетом ничего: ни удивления, ни вопроса, ни даже простого любопытства — они были застывшими, как два стеклянных шара, вставленные в прекрасное, безжизненное лицо. Когда он сделал ещё шаг и вышел из тени деревьев прямо в полосу синриссного света, её глаза расширились — словно мёртвые стекляшки ожили, в них промелькнула искра чего-то иного, чего-то чистого, безмолвного. Она увидела его: высокий, стройный юноша в белом парадном камзоле, по рукавам и вороту с вышитыми цветами из серебра; волосы — тёмные, но на синриссе отливавшие тёплой медью, аккуратно убранные назад; лицо: красивые, чёткие черты, неловкую, застывшую улыбку на губах и... Глаза — серые, ясные и чистые, как стекло. Он собрался с духом, сделал последний шаг, сократив дистанцию до почти приличной для разговора, и сказал, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и учтиво: — Простите. Я не хотел вас беспокоить. — Вы мне не мешали, — ответила она. Её голос прозвучал ровно, без интонации, и она отвернулась, уставившись туда, где только что на ветвях сидели птицы. Принц воспринял это как лёгкое, но отчётливое пренебрежение — вежливую отсылку. Щёки его слегка загорелись от досады. Но он не видел, как её пальцы, спрятанные в складках платья, сжались в кулаки. Она отвернулась, чтобы скрыть своё смущение — странное, чуждое ей чувство, вспыхнувшее в тот миг, когда его глаза встретились с её очами. «Как я могла встретить его… и именно в этот день?» — спросила сама себя она, пока старалась дышать ровно и не выдавать смятения. Его голос снова нарушил тишину, на этот раз с искренней, хоть и смущённой, теплотой: — Вы очень красиво поёте. Она резко развернулась к нему, но её взгляд скользнул мимо, зацепившись за ветку цветущего куста малины. На её всегда бледном, фарфоровом лице проступил лёгкий, едва уловимый румянец — странный, живой контраст с мёртвой белизной кожи. — Благодарю, — произнесла она тихо, и её голос, прежде ровный, приобрёл чуть заметную, сбивчивую мягкость. Потом она всё же подняла на него взгляд, и в её глазах читался прямой, почти безжалостный вопрос. — Вы меня с кем-то спутали? Он удивлённо посмотрел на неё, затем смущённо потёр шею сзади. Прямота вопроса застала его врасплох. — Да… — наконец выдавил он. — Вы так напомнили мне одну… Богиню. — Богиню? — она повторила слово, и в её голосе зазвучало нечто среднее между искренним интересом и странной, отстранённой задумчивостью. Её взгляд снова поднялся на него, но не встретился с его глазами — он задержался где-то на уровне его подбородка, будто ей было трудно выдержать прямое зрительное подтверждение его слов. «Неужели… её?» — молнией пронеслось в её голове, и от этой мысли внутри всё странно и непривычно сжалось. — Ваши волосы и голос напомнили мне о ней, — продолжил он, вновь пытаясь поймать её взгляд. Но она упорно отводила глаза, и эта странная, почти церемониальная скромность очень смешила и в то же время невероятно льстила Принцу; ему казалось, будто он каким-то необъяснимым образом одержал над ней маленькую, пикантную победу. — Волосы? — она переспросила, хотя ответ уже знала. Её шуйца непроизвольно потянулась к собственной прядке, цвета потускневшего золота. — Да, — кивнул Грей, и в его голосе послышалась ностальгическая нежность. — Я не помню её лица… но я знаю, как она выглядит. — И как же? — её голос прозвучал тихо, но без прежней сбивчивости. Теперь в нём слышалась холодная, инеющая любознательность. Она смотрела вниз, на зелёную траву, будто изучая каждый травинку. — У неё… такой же цвет волос, — начал он, и слова выходили медленно, будто он вглядывался в туманное воспоминание. — Но будто теплее. И… глаза. Цвета густого, светлого елового леса. — Вы так… тепло о ней говорите… — произнесла она, и в её голосе, помимо холодной любознательности, проскользнула лёгкая, почти неуловимая нота грусти. — Я… хах, — он смущённо улыбнулся, потирая затылок, и его серые глаза, только что затуманенные воспоминанием, вновь заблестели живым, почти мальчишеским очарованием. — Да, наверное… — Вы в неё влюблены? — спросила она, и вопрос повис в воздухе, но ответ уже был явно написан на его лице, до того, как его произнесли вслух. — Что? Я… нет, как… то есть я… — он растерянно заговорил, запинаясь, и его лицо вспыхнуло таким ярким румянцем, будто сам Синрисс уже опускался за горизонт в этот полуденный час. Девушка впервые за долгое время слегка рассмеялась. Звук был тихим, но в нём не было ни насмешки, ни холодности — её губы, казалось, давно не знали такой искренней, почти доброй улыбки. — Я… просто люблю жизнь… — выдавил Грей, пытаясь ускользнуть от правды, но сказав её в самой страшной для неё форме. Он сказал то, что для девушки перед ним, чьи глаза цвета запёкшейся крови, было острее иглы под ногтями и горше полыни. После этих слов она переменилась в лице, не сумев скрыть боли. Воздух вокруг как будто сгустился, стал тяжёлым и тёмным, словно перед долгой грозой. — А цветы кому несете? — решив сменить тему, спросила она, глядя на букет в его руке. — А это… они для мамы, — ответил Грей с улыбкой, в которой читалась добрая теплота. Лишь взгляд выдавал лёгкую горечь — ту самую, что появляется у тех, кто слишком долго носит в себе невысказанное. — Почему именно магнолии? — она посмотрела на него с холодом, но искренним интересом. — Она их очень любила… — голос его дрогнул, совсем чуть-чуть, будто он наступил на край чего-то зыбкого, давно припорошенного пылью. Улыбка ещё держалась на губах, но глаза уже смотрели куда-то сквозь неё, сквозь сад, сквозь само время. — При жизни. У неё в покоях всегда стояла ваза с магнолиями. Даже зимой, когда их негде было взять, она просила приносить хотя бы ветку — сухую, без цветов. Говорила, что запах… напоминает ей о доме. Он замолчал, сжимая букет чуть крепче. Белые лепестки вздрогнули от его дыхания. — Теперь я ношу их сам. Каждый год, в этот день. Девушка смотрела на него, и в её взгляде не было ни жалости, ни привычной пустоты. Было что-то иное — тихое, почти человеческое. Она знала всё о том, что забирает. Но почти ничего — о том, что оставляет после. — Ваше отношение к ней — прекрасно, — сказала она с удивительной теплотой, той редкой, непрошеной мягкостью, что просачивается в голос, когда слова говорят раньше, чем разум успевает их остановить. — Благодарю… — он улыбнулся и посмотрел на неё, задерживая взгляд чуть дольше, чем позволяли приличия. В этой улыбке, смущённой и тёплой, вдруг проступило что-то мальчишеское — тот самый свет, что не умеет прятаться за маской придворной учтивости. — Что вы тут делали? Она удивлённо посмотрела на него, и он уточнил: — Я не о том, что вы тут пели, я же это слышал. — он запнулся на мгновение, будто осознавая, как много выдал этим невольным признанием. Щёки его тронул лёгкий румянец, но голос остался ровным, даже настойчивым. — Я о том… почему вы в саду в такой день? Грей смотрел на неё, и в его глазах таилось искреннее, почти детское любопытство. И что-то ещё. — Кто знает… — она повернулась и посмотрела в небо, будто пытаясь найти ответ среди редких, ленивых облаков, что тянулись к горизонту. Голос её ушёл в тишину, стал почти невесомым. На самом деле Дезариэль гуляла по саду, слушая и ощущая людей: их шаги по мраморным дорожкам, их сдавленные вздохи у закрытых дверей храма, их страх — густой, сладковатый, как переспелые фрукты. Она впитывала этот день, пила его медленно, потому что знала: это единственный день, когда она может пройтись под светом Синрисса, не нарушая договора. Когда её присутствие — не вызов, а данность. Когда даже Лафаэль не смеет прогнать её обратно в тень. — Может, это судьба? — спросил Грей со своей привычной улыбкой. Той самой, что появлялась в самые неподходящие моменты — лёгкая, чуть дерзкая, будто он знал какой-то секрет, недоступный остальным. Она посмотрела на него. Её взгляд скользнул по его лицу — по тени ресниц, по ямочке у левого уголка губ, по этой неуместной, тёплой улыбке — и наконец решились задержался на его глазах. Серых, как утренний туман над озером. В них не было ни тени той игры, что звучала в голосе. Только вопрос. Чистый, открытый, почти детский в своей прямоте. — Возможно… — задумчиво ответила она. Вновь посмотрев на небо, она и сама пыталась понять: судьба ли эта встреча — или случайность? Тысячелетия существования не дали ей ответа… И оттого, что она его не находила, становилось… странно. И пусто. И в то же время — полно. Как будто вопрос был важнее ответа. — Вы такая таинственная, — сказал Грей, а затем задумался, подперев подбородок. Палец легонько постукивал по скуле, глаза сощурились в притворно-серьёзном размышлении, будто он решал сложнейшую загадку мироздания. — Такая таинственная, будто Богиня Селибра. Он произнёс это с той лёгкой, непринуждённой улыбкой, какой говорят о чём-то далёком и сказочном — о чём-то, во что не верят по-настоящему, но о чём приятно мечтать долгими летними вечерами. — Вы вновь сравнили меня с Богом? — спросила Дез. На её бледном лице мелькнула едва заметная улыбка. Тонкая, как трещина на фарфоре, как первый лёд на утренней луже — почти неуловимая, но оттого ещё более хрупкая. Она с интересом смотрела на него, но вновь не прямо в глаза — взгляд скользнул куда-то к его плечу, к ветке малины, к падающему лепестку — куда угодно, лишь бы не встречаться с его серой глубиной. — В первый раз я вас спутал, так что сравнил только впервые, — усмехнулся Грей, и в этой усмешке вдруг проступило что-то почти озорное. — А теперь — сознательно. Значит, это не ошибка, а… наблюдение. Он выдержал паузу, явно наслаждаясь собственным остроумием, и добавил чуть тише: — И потом, Селибра — не самый плохой выбор. Она хотя бы не требует жертв и не насылает мор на непослушных. Он сказал это легко, небрежно, будто бросал монетку в фонтан — на удачу. И не увидел, как при этих словах её пальцы, спрятанные в рукавах, сжались в кулак так сильно, что побелели костяшки. Она смогла скрыть ту рану, что попала в сердце. Но в его словах была истина, кою ей было тяжко принять. Горькая, невыносимая — и оттого ещё более неоспоримая. — Ну, Богиня Ночи, Обмана и Иллюзий куда лучше Бога Смерти, ведь так? — спросила она. Голос её был ровным. Даже лёгким. Будто она просто поддерживала светскую беседу о погоде или о том, какие розы лучше цветут в этом году. Будто вопрос не резал её изнутри тысячами осколков, острее, чем любое лезвие Варрейн. — Что угодно ведь лучше, чем смерть… — чем я. Она не договорила. Слова застряли где-то в горле, колючие и чужие, так и не сорвавшись с губ. Она не стала раскрывать себя. Не хотела ранить того, к кому так тянет сердце. И она не пыталась задеть Селибру — вовсе нет. Та была её «дитя» — её создание: тонкая, зыбкая ткань ночи, сотканная из обмана и иллюзий, из красоты того, что скрыто в темноте. Бог, рождённый в самой тиши и мраке, созданный самой Смертью для того, чтобы люди не боялись ночи — чтобы у тьмы появился страж, чьи объятия мягче, чем вечный холод Некссиона. Грей заметил скрытую реакцию незнакомки. Он не понял её — не мог понять, слишком мало знал, слишком многим не владел. Но почувствовал: то, как на мгновение замерли ресницы, будто она перестала дышать; как тень пробежала по лицу — не боль, нет, что-то иное. Что-то, чему он не знал названия. Его улыбка, всё это время лёгкая и беззаботная, чуть заметно померкла. — Сама смерть не так ужасна — естественный процесс… — он чуть отвёл взгляд, и в этом движении вдруг проступило что-то, чего она раньше в нём не видела. Не мальчишеская дерзость, не придворная учтивость. Тихая, взрослая усталость. — Но её олицетворение, её Бог… слишком жесток. Слова упали в тишину сада, тяжёлые, как мокрый снег. Он смотрел куда-то в сторону, на старую каменную ограду, поросшую мхом. Пальцы его сильнее сжали стебли магнолий — белые лепестки дрогнули, но не осыпались. — Возможно, вы правы… — она не стала спорить. Не стала доказывать. Просто смирилась с его словами и притворно, но мягко улыбнулась — той улыбкой, какой встречают неизбежное, той, что не касается глаз и не греет. Будто в глубине души она понимала его. И, что страшнее, — принимала. Ветер тронул её волосы, выбив тонкую пепельную прядь из-за уха — она не поправила; стояла неподвижно, и в её взгляде, устремлённом куда-то мимо него, не было ни обиды, ни горечи. Только тишина. Только та странная, пустая ясность, с какой смотрят на воду в колодце — глубоко, долго, до самой чёрной глади на дне. — Я так и не спросил вашего имени, — решил перевести тему Принц, вновь с улыбкой посмотрев на неё, стараясь не думать о том, о ком было не нужно, даже если этот день — в честь него. Улыбка вышла чуть натянутой, слишком старательной — той самой, какой прикрываются, когда внутри ещё звенит неостывшая горечь сказанного. Но глаза смотрели открыто, почти просящее: давайте поговорим о чём-то другом. О чём угодно. О вас. Он чуть склонил голову к плечу, ожидая ответа, и ветер коснулся его волос, выбив непослушную тёмную прядь, что медного отливала в Синриссе. Белые магнолии в его руках слабо шевельнулись, будто и они ждали. — Невежливо спрашивать имени, не представившись первым, — с лёгким укором ответила Дез. Голос её звучал ровно, но в нём проступала едва уловимая мягкость, какой прикрывают неловкость. Дезариэль не хотела называть своего имени. Не хотела произносить вслух то, что навсегда привяжет этот миг к ней настоящей, без масок и уловок. Но и врать ему — смотря в эти серые, чистые глаза — было невозможно. Лгать — значило осквернить единственное, что у неё оставалось: этот разговор, эту встречу, этот невозможный, украденный у вечности миг. Она смотрела на него — и не могла. — Вы правы, простите — он мягко улыбнулся, и в этой улыбке не было ни капли обиды, только тёплая, чуть виноватая учтивость. — Где мои манеры, — он с притворной важностью поклонился, но не стал говорить о том, что он Принц. Не сейчас. Не здесь — здесь, на этой поляне, под этим тихим светом, он хотел быть просто собой. — Я Эрик, но друзья зовут Грей. Он поднял голову, и в глазах блеснула мальчишеская искра — будто он предложил ей разделить маленький, тёплый заговор; будто произнесённое вслух имя стало невидимой нитью, связавшей их над тихой пропастью приличий. Она смотрела на него — и не могла отвести взгляд. — Теперь хотелось бы услышать и ваше — всё с той же улыбкой проговорил Грей. — Пусть для вас это останется тайной, — сказала она с лёгкой улыбкой,что появляется в уголках губ, когда позволяешь себе маленькую, безобидную шалость. — Я ведь всё-таки «таинственная». Её брови чуть колыхнулись вверх — тонкая, едва уловимая дуга, будто она принимала его игру. Впускала его в круг, где слова значат ровно столько, сколько им позволяют, а недосказанность становится слаще любого признания. В этом жесте, таком человеческом, таком живом, вдруг проступило что-то, чего он не видел в ней прежде. Не холодная отстранённость богини, не вежливая учтивость незнакомки. А искра, какой обмениваются заговорщики, замышляющие невинное озорство. — Хэй, так нечестно, — протянул Грей, но продолжал улыбаться. В голосе не было ни капли обиды — только лёгкий, почти ласковый упрёк, каким дразнят тех, кто нравится, но не хочет поддаваться слишком быстро. Его тянула эта таинственность, эта скрытность, этот вызов, брошенный не словами, а тем, как она удерживала дистанцию, не позволяя приблизиться. Он хотел её разгадать. Не как загадку, не как головоломку, не как очередную придворную интригу. А как разворачивают старую карту, где вместо привычных земель — пустота и пометка «здесь водятся драконы». Как всматриваются в тёмную воду, зная, что на дне лежит что-то ценное, но не видя, насколько глубоко придётся нырять. Глаза его блестели любопытством, почти детским в своей ненасытности. — Нечестно. Но куда интересней, — сказала она и чуть отошла назад. Движение вышло плавным, почти невесомым — не шаг назад, а скорее колебание, каким отступают, чтобы удержать равновесие. Её волосы колыхнулись вслед за движением, пепельная прядь скользнула по щеке. Платье чуть развилось, открывая на мгновение босые, бледные ступни, покрытые мокрой травой и прилипшими зелёными былинками. Грей заметил. Не мог не заметить. Взгляд его скользнул вниз — и задержался на секунду дольше, чем позволяли приличия: не смущённо, не навязчиво — скорее удивлённо, будто он наткнулся на строчку в старой книге, написанную на языке, которого не знал, но очень хотел понять. — А вы и вправду «таинственная», — сказал он, подняв глаза прямо. Он не пытался узнать её прямо сейчас. Не стремился сорвать покровы, разгадать загадку одним движением. Тайна теряет вкус, когда её раскусывают слишком быстро. Он лишь запоминал. Складывал детали в узор, как мозаику, которой суждено собираться медленно — без подсказок, без чужой руки. Он всегда любил доходить до всего сам. Она лишь улыбнулась — мягко и тепло, что было так заметно на её холодном, болезненно бледном лице. Улыбка вышла тихой, почти робкой, будто мышцы губ давно отвыкли от этого движения и теперь вспоминали его заново — осторожно, со смущением. — Сегодня хороший день, — сказала она, и голос её прозвучал тише обычного. — Почему бы не чувствовать его… полностью. Она смотрела куда-то вверх, сквозь листву, на свет Синрисса, что струился сквозь ветви редкими, тёплыми каплями. И в этом взгляде было столько жадной, почти детской благодарности, будто каждый такой миг она пила залпом, зная, что следующего придётся ждать ещё год. — Возможно… — тихо ответил он. И больше ничего не добавил. Не потому, что нечего было сказать. А потому, что слова здесь были лишними. — Знаете, как называют этот день на севере? — спросила она с интересом. В голосе её вдруг проступила та лёгкая, живая нотка, какой делятся любопытными находками — не ради похвальбы, а ради самого удовольствия разделить открытие. Она чуть повернула голову к нему, и пепельная прядь снова выбилась из копны, упав на бледную ланиту тонкой, почти прозрачной нитью. — Я таким не интересовался, но думаю там точно есть слово «mors», — ответил Грей с лёгкой, чуть виноватой усмешкой, будто признаваясь в собственном невежестве. — Во всём, что касается этого дня, всегда есть смерть. Куда ни глянь. Он переступил с ноги на ногу, и белые магнолии в его руках снова дрогнули. Он интересовался северным народом — их бытом, песнями, суровыми обычаями, — но упоминания о Дезальде просто пропускал. Перелистывал страницы, не читая. Закрывал книги, не доходя до конца. Словно само имя жгло пальцы. — Memento mori, — с тихой, странной теплотой сказала она. Слова прозвучали мягко, почти ласково — так мать напоминает ребёнку надеть тёплый плащ, выходя в ненастье. Без угрозы. Без торжества. Только забота, древняя и безнадёжная, как сама вечность. — Так зовут этот день на севере. День почитания Бога Смерти Дезальда. Она произнесла это имя легко, будто говорила о дожде или смене времён года. И в её голосе не было ни горечи, ни той привычной пустоты, какой встречают проклятия. Только тишина. Только принятие того, что неизбежно. — Помни о смерти? — переспросил Принц, и в его голосе мелькнула тень недоумения, смягчённая вежливой учтивостью. — Поэтично, но… нелогично. Он чуть склонил голову к плечу, и глаза его сощурились — не насмешливо, а скорее пытливо, будто он пытался разобрать надпись на древнем, полустёртом камне. — От чего же? — Дез чуть наклонила голову на бок, будто повторяя за ним, но в этом жесте не было ни передразнивания, ни игры, а искреннее, почти детское недоумение. Она действительно не понимала. Смерть не была для неё напоминанием. Не была концом, угрозой или уроком. Смерть была — простой. Как свет Синрисса. Как дыхание. Как течение воды, что не спрашивает, хотят ли камни лежать на её пути. — Как можно о ней забыть? — он непонимающе посмотрел на неё, и в глазах отразилась чистая, почти наивная озадаченность. — Как можно забыть о том, что всегда рядом? — Этот день — не траур и не печаль, не память о самой смерти — тихо ответила она. Речь её был ровной, но в ней вдруг проступила особенная, бережная осторожность, с какой говорят о чём-то очень личном. Словно она приоткрывала дверь, в которую никогда не приглашали гостей — и сама не знала, хочет ли, чтобы в неё вошли. — Тогда что? — спросил Грей. Голос его прозвучал громче привычного, резче, чем он сам ожидал. В нём проскользнуло раздражение — не на неё, нет. На то, как слова её застревали в нём, не находя выхода. На то, как она говорила о смерти с такой… теплотой. Будто знала о ней что-то, чего не знал он. Будто имела право любить то, что он привык ненавидеть. — День единения, — ответила она ровно. — Тех, кто рядом, с теми, кто уже не вернётся. Тон её звучал тихо, но в этой тишине не было ни слабости, ни уступки — только спокойная, незыблемая ясность. — День, когда не нужно помнить о Смерти. А только о тех, кого она забрала. Она всё ещё смотрела на него — неотрывно, будто искала в его лице то, что не могла выразить словами. — На Геллате его не встречают молчанием и белыми одеждами. Там зажигают свечи, надевают чёрное, сливаясь с тьмой ночи. И благодарят Бога за то, что хранит им память о любимых и дорогих. Молят о том, чтобы и о них так помнили. Чтобы, когда они уйдут, это было спокойно. И без боли. И без боли для тех, кто остался. Голос её не дрогнул. Ни единой лишней ноты, ни тени слабости — только ровная, чеканная ясность, с какой высекают буквы на камне. Чуть выше обычного, чуть напряжённее, каждое важное слово отмечено едва уловимым ударением, будто она ставила свечи к невидимому изголовью. Внутри же — рыдала. Ни слезинки на бледных щеках. Ни намёка в спокойных, ровно очерченных губах. Только эта едва заметная дрожь в голосе, почти неуловимая — как трещина на дне глубокого колодца, куда никогда не падает свет. — Смерть — не конец, а начало, — сказала она. — Начало новой «жизни» — истории, для тех, кто ещё жив… «И даже для тех, кто умер…» — подумала она, но вслух сказать не могла. Не поверит. Не должен знать, кто она. — Поэтому помни о том, что смерть есть и придёт за каждым, — голос её стал тише, но твёрже. — Помни о том, что такова жизнь. И о том, что, когда что-то умирает — рождается новое. Она говорила не как проповедник и не как утешитель. Она говорила как та, кто видела это миллионы раз… — Не ради страха, — добавила она чуть слышно. — А ради понимания. Что ни одна песня не обрывается навсегда. Она просто… становится эхом. Она замолчала. И в этом молчании не было пустоты — только отзвук сказанного, всё ещё дрожащий в воздухе, как последняя нота давно умолкшей музыки. Принц смотрел на неё. Её слова были понятны и так искренни, что не могли не откликнуться где-то глубоко — там, где он прятал всё, о чём не позволял себе думать в этот день. Они звучали слишком сладко для того, что помнил он. Слишком светло для того, что видел своими глазами. Слишком… тепло для Бога, который забрал самое дорогое и любимое для дитя. Он не принял их за истину. Но и за обман не счёл. Просто принял. Как мнение таинственной незнакомки в платье, что отличалось от всех кипенно-белых одежд, заполнивших сегодня город — а мягкое, тёплое, кремово-белое, как слоновая кость, как старый пергамент. Почти белое. Почти как у всех. Но совсем другое. Как отражение чужой веры, в которую ему не войти, но у которой можно постоять на пороге. — Вы… с севера? — спросил он. Слова прозвучали тише, осторожнее — он не решался задать другой вопрос, хотя их было много. Слишком много. Они теснились где-то в горле, колючие и нетерпеливые, но он не выпускал их наружу. — Можно и так сказать, — ответила она. В её тоне не было уклончивости. Только та же ровная, спокойная ясность, с какой она говорила о свечах и памяти. Будто север действительно был её домом. Будто она действительно когда-то оттуда пришла. И, в каком-то смысле, так оно и было. Она не стала уточнять, вилять или что-то подобное. Ведь она была со всех уголков света. Она — рождённая Самой Природой и Временем, Самим Миром — была отовсюду. Она просто смотрела на него, и в её взгляде вдруг отразилось что-то далёкое, холодное и прекрасное — северное сияние, застывшее в зрачках. Север, что она так помнит. Север, где её не забыли. — Отнесите цветы матери, — тихо сказала она. Она уже собиралась уйти — пальцы её дрогнули, край кремово-белого платья чуть качнулся, готовый раствориться в зелени сада. Но она остановилась. Замерла на мгновение, будто что-то важное, непроизнесённое, всё ещё держало её здесь. — Помните о Ней… Она не уточнила. Слово повисло в воздухе, тяжёлое от двойного смысла. Помни о Смерти. Помни о матери. Помни о той, кто ждёт тебя за гранью. Помни о той, чьи магнолии ты носишь каждый год. Она не сказала, кого имела в виду. Может быть, обеих. — Чёрт! — Грей стукнул себя ладонью по лбу. — Я совсем забыл, — он откинул голову чуть назад и тяжело выдохнул. Девушка сделала шаг. Затем второй. Кремово-белое платье уже начинало сливаться с листвой, с тенями, с утренним светом, что дрожал на влажной траве. — Эй. Подожди! — крикнул он вслед. Она не обернулась. — Когда я встречу вас вновь? Слова сорвались с губ прежде, чем он успел их остановить — громче, отчаяннее, с надеждой? В них не осталось ни придворной учтивости, ни той лёгкой игры, что была меж ними минуту назад. Только вопрос: чистый, открытый, почти мальчишеский в своей беспомощности. Она обернулась — уже стоя за широким древом старого дуба, будто сама кора приняла её в свои объятия. Платье почти слилось со стволом, с тенями, с тем утренним полумраком, что всё ещё держался под кронами. — Кто знает… — голос её долетел до него сквозь листву, тихий, как шёпот увядающих листьев. — Может — скоро. А может — никогда. Она едва улыбнулась — той же мягкой и теплой улыбкой. И скрылась за деревом, уходя глубже в сад. Поляна вновь начала сиять, будто кто-то убрал заслон над Синриссом: свет хлынул сквозь листву тёплыми, медовыми потоками, разгоняя холод, что ещё мгновение назад держался под кронами. Птицы вернулись, сели на ветви и рассыпали по саду звонкие, беззаботные трели. Лес словно ожил — задышал, зашелестел привычными шорохами, будто всё это время просто ждал, когда она уйдёт, чтобы снова стать собой. — Надеюсь, что скоро… — сказал Грей вслед уходящей незнакомке. Он ещё видел её — мелькнувший меж стволов край кремово-белого платья, пепельную прядь, что на мгновение зацепилась за ветку и тут же освободилась. А затем тень сгустилась, и её не стало. Тишина качнулась, собираясь снова упасть на его плечи тяжёлым покрывалом. — Чёрт! Я же опаздываю! — прокричал он и рванул вперёд, разрывая сапогами мокрую траву. Белые магнолии в его руках отчаянно затрепетали, роняя лепестки — белый след за спиной бегущего принца, как память, которую он ещё не успел забыть. Он бежал туда, куда направлялся с самого начала… Принц спешил к королевскому склепу, где уже вот девять лет покоилась его мать. Женщина — принцесса другой страны — с прекрасными, ясными, добрыми серыми глазами. Такими же, как у Грея… нет, его она называла Кай. Он, как обычно, оставил ей любимые цветы — белые магнолии, что напоминали ей о родине. Сказав пару слов — тёплых, личных, не для чужих ушей, — он попрощался до следующего года. И ушёл. Времени было мало. Он слишком долго пробыл в саду. Грей бежал в лес. К тому самому ручью, где его уже ожидали друзья — дольше, чем он обещал. Что осталось в душе Принца после встречи с таинственной незнакомкой? Расскажет ли друзьям? И встретятся ли они ещё раз? Давайте же тогда слушать дальше.