Часть 2

Первую ночь в Шармбатоне Тео провел, уставившись в потолок. Башня, в которой их поселили, оказалась на удивление уютной: белоснежный мрамор, высокие окна с видом на сады, мягкие кровати с голубыми шелковыми простынями. Блейз уже через пять минут дрых без задних ног, разметавшись по матрасу морской звездой и что-то бормоча по-итальянски. Драко ворочался дольше, но в конце концов тоже провалился в сон, судя по тихому, ровному дыханию. Тео лежал и смотрел в зачарованный потолок, считая падающие звезды. Здесь слишком тепло, слишком тихо и слишком легко дышится. Он привык засыпать под совсем другие звуки. Под завывание ветра в запретных лесах, под шаги патрулей в коридорах, под собственное сердцебиение, отсчитывающее секунды до очередного кошмара. А здесь было так мягко и спокойно, что аж тошнило. Тео перевернулся на бок, потом на другой, потом снова оказался на спине. Язык сам нашел кольцо в губе — он оттянул его зубами и отпустил, когда почувствовал легкую боль. В кармане штанов, брошенных на стул, лежала пачка сигарет. Искушение было невозможным, но он должен был попробовать заснуть без привычного ритуала. Не получилось. Его раздражало всё: скрип дверей в коридорах, дурацкие павлины за окном, в которых хотелось запустить проклятием, и этот чёртов запах лаванды… приторный, сладкий и навязчивый. Лёгкие задыхались от этой сраной цветочной вони. — Твою мать, — прошептал Тео в потолок. Спустя час он всё же провалился в тяжелый и липкий сон, пропустив стадию приятного забытья. Тео надеялся, что кошмары хоть тут оставят его в покое, но когда в нос ударил слабый аромат сладкого ириса, он понял, как сильно проебался. Ирисы росли в мамином саду. После дождя они особенно сильно пахли сырой землей, сладкой пыльцой и чем-то почти медовым. В детстве этот запах означал, что мама рядом. Что она сегодня встанет с постели. Что у нее хватит сил улыбнуться, дойти до детской и присесть рядом. Теперь же ирисы были его кошмарной ловушкой и личным адом впридачу. Тео тяжело вдохнул и внутри все болезненно потянулось навстречу этому запаху, прежде чем он успел остановить себя. — Сынок, — прошелестел голос. Внутри всё сжалось от подступающей тошноты. Он знал этот голос. Каждую ноту, каждую мягкую паузу, эту особенную бархатную нежность, которая всегда звучала так, будто тебя укрывают чем-то теплым. Родной и любимый голос, который он не слышал восемь лет. — Мамочка... — хотел сказать он, но из горла вырвался только детский лепет. Он снова маленький. Лет семь, не больше. Лежит в своей кровати, укутанный в стёганое одеяло, которое мама привезла из Нью-Йорка. Оно синее, с вышитыми серебряными звёздами. Мальчик так любил рассматривать их перед сном. На полках игрушечные драконы, стопки книг с движущимися картинками, которые мама читает ему вечерами. Под мышкой плюшевый нюхлер по имени Блестяшка с длинной смешной мордой, круглыми пуговичными глазами и мягким пузиком, которое так приятно тискать. Блестяшка всегда оберегала его сон от кошмаров. Сегодня мама обещала сказку. Она всегда обещает, когда у неё есть силы. Иногда вместо нее приходили домовики, поправляли одеяло, шептали, что миссис Нотт нездорова и сегодня отдыхает.Но если мама приходила сама, весь мир сразу становился правильным. И вот она здесь. Корделия Нотт садится на край кровати, и у Тео в груди разливается такое счастье, что хочется заплакать. Она самая красивая женщина на свете. В свои семь лет Тео готов был поставить на это все монеты из копилки. У мамочки светлые волосы, рассыпанные по плечам золотым водопадом, и голубые глаза, как небо после дождя. На ней длинная ночная рубашка и накинутый сверху пушистый халат, в который Тео вечно тычется носом. Он жадно трётся о мягкую ткань, вдыхая аромат любимых ирисов. — Совёнок, — шепчет мама, присаживаясь на край кровати. — Ты еще не спишь? — Жду тебя, — серьезно отвечает Тео, глядя на неё своими огромными темными глазами. Корделия гладит его по кудрявым мягким и непослушным волосам, точно таким же, как у его отца. Она никогда не говорит вслух о том, что ей слишком больно видеть в своем мальчике черты человека, который купил её, как породистую кобылу. Который взял восемнадцатилетнюю девушку в жёны, когда самому уже стукнуло пятьдесят. — Какую сказку ты выбрал сегодня? — спрашивает мама, поправляя одеяло. — Про волков, — выдыхает Тео, прижимая Блестяшку крепче. — Опять про волков? — улыбается Корделия. — Ты же уже наизусть знаешь все истории. — Мало! Расскажи ещё. Она вздыхает, улыбаясь той особенной улыбкой, которую дарят только детям, и осторожно поправляет пижаму на худеньких плечах сына. — Волки, Тео... они совсем не такие, какими их рисуют в страшных книжках. Люди придумали, что волки злые, что они слуги тьмы, но это неправда. — Тогда какие они? — глаза мальчика горят любопытством. — Они преданные, — говорит мама тихо, почти шепотом, будто делится великой тайной. — Волки выбирают одну стаю и остаются с ней навсегда. Они защищают друг друга. Волчица может умереть, спасая своих волчат. А вожак... он самый сильный, но не тиран. Он заботится о каждом. Тео слушает, затаив дыхание. — Знаешь, зачем они воют? — Зачем? — Они воют, чтобы другие волки знали: здесь свои. Чтобы те, кто далеко, слышали и не теряли надежду вернуться. Они воют на луну, потому что луна — это свет в темноте, их надежда. — Как наш ночник? — мальчик кивает на тусклый огонёк у кровати. — Как наш ночник, — соглашается Корделия. — Ты мой маленький волчонок. Ты вырастешь сильным и смелым, но не злым. Обещаешь мне? — Обещаю, мам. — И помни: волки не нападают первыми, а защищают. Защищай тех, кого любишь. И никогда не бойся выть на луну, если тебе больно. Кто-то обязательно услышит. Она наклоняется и целует его в лоб. — Спи, мой волчонок. Мальчик закрывает глаза. Мама ещё рядом, гладит его по голове и напевает что-то тихое. Он быстро проваливается в сон, чувствуя себя в полной безопасности. Тео не знает, сколько прошло времени. Сон был таким сладким, тёплым, совсем как мамины объятия. Ему снились волки: огромные, серебристые, они вместе бежали по лунной дорожке куда-то вдаль, и это было так хорошо, так волшебно... Громкий крик рвёт сон на части. Тео вскакивает, не понимая, что происходит. Сердце колотится где-то в горле. Блестяшка падает на пол, но он не замечает. Крик повторяется. Глухой, сдавленный, будто кто-то пытается его заглушить, но не может. — Мама? — шепчет Тео в темноту. Комната пустая — мама давно ушла к себе. Мальчик сползает с кровати и поднимает свою игрушку. Мраморный пол неприятно холодит босые пятки. В коридоре тусклый свет дрожит в такт громким голосам. Один голос Тео узнает безошибочно. Мягкий, как парное молоко… Мамочка. Но она почему-то плачет. Другой голос тяжелее и похож скорее на гром, чем на звук, который может издавать человек. Тео крадётся по коридору, прижимаясь к стене. Он маленький и умеет быть незаметным. В три шага добирается до двери спальни родителей. Из-за ссоры её забыли закрыть и теперь он может видеть всё. Мама сидит на полу. Её красивые светлые волосы растрёпаны, падают на лицо спутанными прядями. Голубые глаза распухли от слёз, по щекам текут мокрые дорожки. Она поджала ноги и обхватила колени руками. На ней та же ночная рубашка, но теперь она мятая, а одна бретелька сползла с плеча. Ей всего двадцать пять, но сейчас она выглядит на все сорок. Напротив неё стоит отец. Корбан Нотт. Ему пятьдесят семь лет, он высокий, широкоплечий, с тёмными кудрявыми волосами, которые чуть тронула седина на висках. Глаза у Нотта-старшего чёрные и бездонные, как омут. Он смотрит на молодую жену сверху-вниз, и в этом взгляде нет ничего, кроме холодного расчёта владельца, оценивающего испорченную вещь. Тео смотрит на отца и вдруг с ужасом понимает: они похожи. Одинаковые кудри, разрез глаз и линия скул. Только у него глаза не такие чёрные, нет этой седины на висках. Он ещё не превратился в этого монстра. Осознание бьёт наотмашь. Он наблюдает за своей взрослой копией, и это пугает сильнее, чем крики матери. — Ты портишь его, — голос отца звучит ровно и спокойно, что гораздо хуже крика. — Своими байками про всякую дрянь. — Корбан, прошу... — мама всхлипывает, пытается встать, но он жестом останавливает её. Одно движение пальца и она замирает, будто наткнулась на невидимую стену. — Я не закончил. Мальчику семь лет, а он до сих пор верит в сказки. До сих пор таскает с собой этого дурацкого плюшевого зверя. До сих пор боится темноты. Кого ты растишь, Корделия? — Ребёнка, — шепчет она. — Я ращу ребёнка. — Ты растишь тряпку! — отец делает шаг к маме, и она инстинктивно сжимается. — У меня нет других наследников. Ты не смогла родить больше никого, хотя я брал тебя именно для этого. Он смотрит на неё с презрением. — Мне просто нужна была здоровая молодая сука из хорошего рода. Я заплатил твоему отцу пятнадцать тысяч галлеонов и закрыл его долги. И что я получил? Одного щенка, которого ты превращаешь в девчонку. Остальные беременности... — он кривится. — Выкидыш за выкидышем. Слишком нервная, слишком истеричная... Думаешь, я не знаю, что ты травилась зельями, лишь бы не рожать от меня ещё? — Он не девчонка! — вскидывается Корделия, пропуская мимо ушей его слова. — Он добрый! Он умный! — Доброта — это слабость. Ум без силы — никчёмный груз. Он вырастет и станет тем, кем скажу я. Нотты не бывают добрыми. Нотты бывают сильными. Нотты владеют тёмными искусствами, которые тебе и в страшном сне не снились. И он начнёт учиться им с завтрашнего дня. — Нет! — мама вскакивает, забыв о страхе. — Он ещё маленький! Ты не посмеешь! — Не посмею? — тонкие губы растягиваются в страшной усмешке, глаза остаются мёртвыми. — Ты забываешь, кто я такой. Я Корбан Нотт. Я владею легилименцией. Я знаю проклятия, которые не записаны ни в одной книге. Я сижу в Совете уже тридцать лет и жду возвращения Тёмного Лорда, чтобы предложить ему свою верность и своего сына. Он наклоняется к ней, и его голос становится тихим и вкрадчивым. — Скоро он вернётся, Корделия. Я знаю. Я чувствую. И когда это случится, я приведу к нему Теодора. Мальчик станет солдатом Тёмного Лорда. А ты... ты уже сделала своё дело. Ты дала мне наследника. Пусть хилого, пусть всего одного, но наследника. Дальше я справлюсь сам. Мама пятится, но натыкается на кровать. В её глазах ужас пополам с отчаянием. — Он же твой сын, — шепчет она. — Твоя кровь. Как ты можешь... — Именно поэтому, — Корбан поправляет мантию. — Мало просто родиться Ноттом, надо быть достойным членом своего рода. А ты... ты всего лишь выполняла функцию инкубатора для чистокровного наследника. С этим ты справилась. Теперь же дело за мной. У Тео внутри всё обрывается. Инкубатор. Функция. Он не знает этих слов, но понимает, что отец только что сказал про маму что-то ужасное. Что-то, отчего она стала совсем маленькой и беззащитной. Мальчик не замечает, как всхлипывает. Тихий, почти беззвучный звук разрывает тишину спальни. Корбан медленно поворачивает голову к двери. — Теодор. Отец никогда не звал его Тео. Для него он всегда был Теодором. Он использовал полное, тяжёлое имя, которое каждый раз звучало точно приговор. Мама оборачивается и видит своего малыша. В её глазах вспыхивает такой ужас, что Тео физически чувствует боль в груди. — Беги, — шепчет она одними губами. — Беги, сыночек, пожалуйста, беги... Но он не может. Ноги не слушаются. Блестяшка выскальзывает из ослабевших пальцев и падает на пол с мягким стуком. — ТЕОДОР! — рявкает Корбан, делая шаг к двери. — НЕТ! Мама бросается к отцу, хватает его за ногу и повисает на ней. Она готова на всё: вцепиться зубами, умереть, лишь бы он не дошёл до сына. Корбан даже не смотрит на неё. Короткий взмах рукой и маму отбрасывает к стене. Тео видит, как её тело взлетает в воздух и с глухим стуком ударяется о панели. Она оседает на пол, и в следующую секунду невидимые путы скручивают её с головы до ног. Корделия открывает рот, чтобы крикнуть, но не может издать ни звука. — Будешь смотреть, — бросает Корбан через плечо, даже не обернувшись. — И учиться не мешать воспитанию. Он пересекает комнату. Тео всхлипывает и мысленно начинает считать, как учила мама. Правда тогда мальчик учился считать яблоки, а не унимать колотящееся сердце, чтобы не умереть от страха… Отец подходит к двери — раз. Открывает её — два. Его рука — тяжёлая и горячая — хватает Тео за шиворот пижамы и отрывает от пола… Три. Блестяшка остаётся на полу, глядя пуговичными глазами вслед хозяину. — Папа... — лепечет Тео, болтая ногами в воздухе. — Папочка, не надо... я не хотел... я просто... — Молчать. Тёмный коридор, лестница, скрип тяжёлой дубовой двери отцовского кабинета. Здесь пахнет кожей, старыми книгами и чёрной магией. На стенах портреты предков семьи Нотт. Все до одного с тёмными глазами и жёсткими линиями рта. Корбан ставит сына на пол, сам садится в кресло. Он смотрит на отпрыска сверху вниз, и в его глазах всё та же беспросветная тьма. — Ты знаешь, что такое Круциатус, Теодор? Тео трясёт головой. Из глаз текут слёзы, он размазывает их по щекам, но они всё текут и текут. — Значит, узнаешь, — Корбан достаёт палочку: чёрное дерево с рукоятью из слоновой кости. — Нотты не боятся боли. Нотты сами её причиняют. А ты у меня будешь Ноттом, хочешь ты того или нет. — Пожалуйста... — шепчет мальчик. — Я буду хорошим... я буду слушаться... только не надо... — Слушаться мало. Надо быть сильным. Корбан откидывается в кресле, и в его голосе появляются почти мечтательные нотки. — Скоро, Теодор, всё изменится. Скоро вернётся тот, кто наведёт порядок. Его зовут Волан-де-Морт. Ты будешь служить ему, ты будешь гордостью династии Нотт. Я сделаю из тебя солдата, мальчик. Самого лучшего солдата. А все эти сказки... — он кривится. — Волки — это хищники, понял? Они не защищают, а нападают. Они не воют от боли, а рычат от голода. Запомни это. Палочка поднимается… и мир взрывается. Тео не знал, что так бывает. Что боль может быть везде: в каждой клетке, в каждой косточке, в каждом волоске. Ему кажется, что его жгут заживо, режут на куски, топят в кислоте, а затем воскрешают и повторяют этот кошмар заново. Он падает на пол, сворачивается клубком и орёт. Орёт так, что срывает голос, но отец не останавливается. — Терпи, — доносится будто сквозь вату. — Терпи, мальчик. — МАМА! — орёт Тео, захлёбываясь слезами и слюной. — МАМОЧКА! СПАСИ! Мама не приходит. Она там, в спальне, связанная и парализованная, слышит крики собственного сына. Её сердце разрывается на части. Она бьётся в невидимых путах, пытается закричать, но не может издать ни звука. Из её глаз текут бесконечные, солёные слезы. Корбан же продолжает свою пытку, потому что в доме Ноттов жалость — это слабость. А слабых здесь не любят. Тео проснулся резко, будто вынырнул из ледяной воды. Сердце колотилось где-то в горле. Пижама прилипла к спине, мокрая, хоть выжимай. Фантомная боль от круциатуса все еще пульсирует под ребрами, хотя с того первого раза прошло уже больше десяти лет.  Тео смотрит на свои взрослые руки, полностью покрытые шрамами. Когда-то они сжимали любимую Блестяшку. Теперь же кулаки сжимаются сами собой, желая поскорее расправиться с обидчиком, который лишил его детства и матери:  — Сука, — шепчет Тео в темноту. — Старая мразотная сука. В комнате было тихо. Блейз посапывал на своей кровати, подложив руку под голову. Драко тоже спал: ровно, спокойно, только брови чуть сведены, будто и ему снилось что-то не то. Тео посмотрел на них и вдруг почувствовал острую, режущую зависть. Эти двое счастливчиков спали. Они могли спать. А он... он каждую ночь возвращался в тот кабинет. В ту боль. В тот крик, который так никто и не услышал, кроме бедной матери. Парень сполз с кровати и потянулся к своим вещам. Дрожащими пальцами он выудил сигарету, сунул в рот и пару раз щелкнул пальцами. Руки тряслись так, что прикурить получилось только с четвертого раза. Тео затянулся глубоко, до боли в легких. Тяжелый дым смешался с воздухом, наполняя комнату горьким и терпким запахом. — Слышишь, мам? — прошептал он в пустоту. — Я помню. Я все помню. И про волков помню. И про то, что надо выть, чтобы свои знали, что ты рядом. Еще одна затяжка. — Только я не вою, а молчу. Потому что бояться не умею, а выть мне некому. Тео сидел на подоконнике, смотрел на чужое небо и курил. В груди все еще жгло той мерзкой болью, которую он чувствовал каждую ночь.  — Ненавижу эту жизнь, — сказал он тихо. — Ненавижу.  ~•~•~•~ Тео проснулся от того, что в горле пересохло, а в лёгких было слишком много кислорода. Организм, привыкший начинать день с дозы никотинового яда, протестовал так, будто его режут без анестезии. Голова раскалывалась, веки слипались, а во рту будто кошки нагадили. И не просто нагадили, а ещё потоптались, и устроили там чёртову оргию. Парень лениво потянулся, руки тут же упёрлись в каменную стену. Моргая спросонья, он понял, что так и уснул на подоконнике с бычком от сигареты между пальцев. — Мерлин, — прохрипел он, разглядывая почерневший окурок. — Грёбаный ад, я всё ещё в сраном Шармбатоне. Тело затекло так, будто его всю ночь старательно пережёвывали, после чего сжалились и выплюнули. Шея не поворачивалась, спина ныла, а в глазу застряла какая-то херь: то ли ресница, то ли пепел, то ли острый осколок ночного кошмара. — Дерьмо, — резюмировал Тео, сползая с подоконника. Из гостиной доносились голоса Драко и Блейза, которые уже о чём-то горячо спорили. Тео прислушался, пытаясь уловить суть, но мозг отказывался работать без кофеина и никотина. Доносилось что-то про «какого хрена», «это позорище» и «я похож на гребаного фламинго». Парни примеряли новую форму и плевались, крутя задницами перед зеркалом. Если Забини жаловался на то, что голубой не подходит к его глазам, то Малфой хотел спалить к чертям это элитное шмотьё просто потому что оно существует и имеет кружевные манжеты. — Этот цвет мне не идёт! — возмущался Блейз, крутясь перед зеркалом. — Мадонна, я похож на гребаного попугая! На попугая, который съел слишком много чернильных конфет и теперь отрыгивает синим! — А я похож на выпускницу школы для благородных девиц, — парировал Драко, с отвращением дёргая кружевной манжет. — Это катастрофа. Мы в таком виде даже в Лютный переулок зайти не сможем, засмеют же. Меня предки из гроба достанут, если увидят в этом. — Зато здесь ты будешь выглядеть comme il faut (как следует), — передразнил мулат французский акцент, картавя и растягивая гласные. — Эти выродки специально нам такое подобрали, я уверен. Хотят, чтобы мы выглядели как три голубых эклера на витрине. Игнорируя спор этих двух придурков, Тео направился в душ, чтобы смыть с себя следы ночных кошмаров. Ноги не слушались, а в голове всё ещё гудело от криков и плача мамы. От запаха ирисов, который бесследно исчез, но каким-то образом всё ещё чудился. От отцовского голоса, въевшегося в подкорку. В зеркало на него смотрел живой мертвец с чёрными глазами, сухими покусанными губами и спутанными кудрями, которые спадали на лоб. Под глазами залегли такие глубокие тени, будто он не спал неделю или год. А может, вообще всю жизнь. — Красавчик, — прохрипел он своему отражению. — Мечта любой французской дуры. Бери не хочу, даром отдам, ещё и приплачу. Помотав головой, Тео врубил ледяную воду и шагнул под струи. Холод обжёг кожу, вырывая из лёгких судорожный выдох. Сначала сердце забилось как ненормальное, а потом остановилось на секунду, пытаясь замедлить кровь в уже и без того расширенных сосудах. Тео давно мучился от перегрева кожных покровов по ночам. Колдомедики в Мунго разводили руками и говорили умные слова: «перегрузка», «подавление энергии», «синдром накопления»… Красиво, научно, а по факту Нотт сам себя мучает. Его магическое ядро перенасыщено и уже давно жалобно умоляло о разрядке. Магия копилась в нём месяцами, не находя выхода, потому что он отказывался её использовать. Точнее, использовал ровно столько, чтобы выжить, но не больше. Каждое заклинание это шаг к тому, чтобы стать как отец. Каждое движение палочкой — напоминание о том, чья кровь течёт в жилах. Круциатус Тео выучил в семь лет. В семь грёбаных лет, мать его. Дальше была легилименция, окклюменция, ритуалы, тёмные искусства, которые передавались в роду Нотт из поколения в поколение. Всё это жило в нём, пульсировало и требовало выхода. А он душил это каждый день. Душил голыми руками, зубами, сигаретами, болью… да чем угодно, лишь бы не выпускать наружу ту тварь, которую пытался вырастить из него Корбан. — Ну давай же, — прошипел Тео, подставляя лицо воде. — Перегревайся, мне похую. Сдохну, может хоть отдохну. Вода стекала по лицу, по груди, по шрамам, которых с каждым годом становилось всё больше. Тео смотрел на свои руки: пальцы побелели от холода, костяшки сбиты, а на запястьях были видны старые следы от верёвок, которыми отец привязывал его к стулу во время «уроков» тогда, в семь лет. И в восемь. И в девять. И в десять. Пока мама не... Тео сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. — Не дождешься, — прошептал он, впиваясь ногтями глубже. — Лучше сдохну от перегрева, чем стану тобой. Слышишь, старый ублюдок? Лучше сдохну. Я не твоя копия. Я не ты. Я НИКОГДА не буду тобой. Тео тёр кожу жёсткой мочалкой, будто пытался содрать с себя не только грязь, но и собственную тёмную сущность. Красные полосы оставались на плечах, груди и руках, там, где кожа была особенно чувствительной. Боль отрезвляла, вышибала из головы остатки кошмаров и возвращала в реальность. В реальность, где он в душе, в чужой стране, в голубом замке с павлинами, а отец сидит под домашним арестом в Англии и ждёт суда. — Жди, сука, — выдохнул Тео, впиваясь ногтями в ладони так, что выступила кровь. — Жди. Я ещё до тебя доберусь. Я тебе устрою уроки. Я тебе покажу Круциатус, папочка. Голос сорвался на хрип. Тео зажмурился, прислонился лбом к холодному кафелю и позволил себе одну минуту слабости. Всего одну. — Я убью тебя, — прошептал он одними губами. — Когда-нибудь я найду способ убить тебя. — Эй, Нотт! — постучал Блейз в дверь так, что та задрожала. — Ты там как, русалочка? Все водные процедуры сделал или ещё осталось намазать нежную задницу лепестками роз? У нас тут, между прочим, завтрак на носу, а ты решил устроить день спа процедур! Тео выдохнул. Вот за это он и ценил этих придурков — они всегда выдергивали его из темноты своими идиотскими шутками. — Сходи-ка ты нахуй, Забини! — рыкнул он, с остервенением царапая кожу. — Когда решу выйти, тогда и выйду! У меня тут, блять, важные дела! — Твои голубые панталоны ждут! — не унимался друг. — Они такие миленькие! С рюшечками! И бантик, кажется, есть! Или это кружево? Я в этих ваших французских штучках не разбираюсь! — Я тебе сам сейчас эти рюшечки в задницу засуну! Так глубоко, что будешь их до следующей недели оттуда доставать! — Обещаешь? — Блейз за дверью заржал как конь. — Драко, ты слышал? Он мне обещал! У нас будет романтик, поэтому будь паинькой и прогуляйся в библиотеку после отбоя. — Забини, уймись, — донесся усталый голос Малфоя, в котором слышалась обречённость человека, который уже десять лет пытается воспитать двух дикарей и всё ещё надеется на успех. — Дай человеку пострадать в тишине. У него там, может, экзистенциальный кризис, а ты со своими панталонами лезешь. — Какой кризис? — не понял Блейз. — У него кризис жопы, которая замёрзла под ледяным душем! Нотт, ты там член не отморозь! Он тебе ещё пригодится! Та психованная француженка уж точно захочет на него взглянуть. Ты же не хочешь разочаровать свою красавицу сморщенным британским стручком? Тео закатил глаза, выкрутил воду и вылез из душа. Тело горело от холода, но в голове уже немного прояснилось. А главное, он почти улыбался. Завернувшись в полотенце, он снова глянул в зеркало. Мокрые кудри лежали на лбу тёмными змеями, с губ капала вода, шрамы на груди и руках выделялись белыми полосами на покрасневшей коже. — Страшила, — констатировал он. — Ублюдские папочкины кудряшки. Сбрить бы их к чертям, да лень. Причесав волосы, Тео кое-как уложил их во что-то более-менее приличное. Потом открыл шкаф, где уже висела форма, которую им прислали, и выдохнул. — Нет. Просто нет. Нет нахуй. Голубая мантия, расшитая серебряными нитями, с высоким воротником и дурацкими кружевными манжетами. К ней прилагались голубые брюки и жилетка в тон. Всё это великолепие конечно же пахло лавандой. — Это пиздец, — сказал Тео вслух. — Полный, конченый пиздец. Он сгрёб эту красоту в охапку, засунул обратно в шкаф и захлопнул дверцу так, что чуть петли не вылетели. После чего надел свежую чёрную рубашку, чёрные брюки, сунул ноги в ботинки и вышел к друзьям. — А вот и наша Спящая Красавица! — прокомментировал Блейз, развалившись в кресле. — Очухалась, тьфу ты, очухался. Весь такой прекрасный, с кудряшками мокрыми, прям картинка. Друзья уже были в форме. Зрелище было... сюрреалистическое. Блейз в голубом выглядел как итальянский плейбой, случайно оказавшийся на конкурсе бабулиных панталон. Мантия сидела на нём идеально, подчёркивая широкие плечи и узкую талию, но цвет... цвет делал его похожим на мужскую версию феи после бурной ночи. — Мадонна, — простонал друг, заметив взгляд Тео. — Не смотри на меня так. Я знаю, что похож на безе. На подгоревшее безе, которое выкинули на помойку, но потом пожалели и достали обратно. — Скорее на пироженку, — поправил Драко. — Эклер, если быть точным. Длинный такой, гладкий, с кремовой начинкой вместо мозгов. — Лучше бы тебе завалить, амиго. Я и так на грани, если не видишь. Ещё одно слово про еду и я тебя сам съем. Малфой, в отличие от Забини, в голубом смотрелся... почти органично. Платиновые волосы, бледная кожа и серые глаза. Этот оттенок буквально делал его похожим на принца из сказки. Вот только выражение лица у слизеринца было такое, будто ему только что сообщили, что принцев больше нет, сказки отменили, а вместо белого коня выдали дохлую лошадь. — Ты похож на ледышку, — заметил Тео, окидывая друга оценивающим взглядом. — Вытянутую такую ледышку... сосульку. Которая вот-вот растает и потечёт. — Заткнись, Нотт, — огрызнулся Драко, дёргая себя за кружево так, будто надеялся, что оно отвалится само. — А ты чего не в форме? Мы же договаривались держаться вместе. Вместе, блять, значит в одинаковом дерьме. Тео демонстративно поправил воротник чёрной рубашки. Пальцы сами нашли кольцо в губе и слегка потянули металл. — На мне своя форма, в которой я хотя бы не похож на голубое мороженое. — Мадам Максим тебя убьёт, — вздохнул Драко таким тоном, будто сообщал, что сегодня вторник и по вторникам всегда убивают за неподобающий внешний вид. — Пусть попробует, — пожал плечами Тео. — Я не надевал голубое с тех пор, как мне было одиннадцать. С тех пор как... в общем, не надевал. И не собираюсь. Это цвет моей крови? Нет. Это цвет моей преданности? Тоже нет. Это цвет моей формы в Хогвартсе? Опять нет. Так нахуя? Блейз и Драко переглянулись. Тут и без слов было понятно, о чём они думают. Оба знали его историю. Оба видели шрамы. Оба понимали, что за каждым его «не буду» стоит что-то такое, о чём лучше не спрашивать, но что можно просто принять. — Ладно, — махнул рукой Блейз. — Будешь нашим чёрным пятном на голубом фоне. Контрастненько так, как грязь на снегу. — Сам ты грязь. — Выглядишь так, будто на тебе всю ночь прыгали пикси, — сменил тему Блейз, разглядывая тени под глазами друга. — Причём не просто прыгали, а отплясывали джигу со всеми притопами и прихлопами. — Пять очков Слизерину, — буркнул Тео. — Конечно, я помятый, мне же снова снился батя. С чего бы мне быть свежим и отдохнувшим? У меня теперь вечный спутник жизни: папочка в голове. Бесплатная, мать его, подписка двадцать четыре на семь. В комнате повисла тишина. Тяжелая, липкая, как патока, которая вот-вот задушит. — Мы уже успели обсудить стратегию выживания, — наконец сказал Драко, разряжая обстановку. Он стоял у окна, уже идеально причёсанный, и выглядел так, будто собрался на приём к министру, а не жрать круассаны в компании двух идиотов. — И пришли к выводу, что нам нужно держаться вместе. Держаться вместе, Нотт. Это значит не отсвечивать поодиночке, не лезть на рожон и не провоцировать местных. — Гениально, — зевнул Тео, доставая сигарету. Он щёлкнул пальцами, и огонёк заплясал на кончике фаланги. — Да ты стратег, Малфой. Прямо Мерлин во плоти. Держаться вместе, надо же. А то я без тебя не знал, что мы тут одни против толпы этих прилизанных пижонов. — Я пытаюсь быть серьёзным, — нахмурился блондин. — А ты куришь в помещении. — А я пытаюсь не блевануть от вида ваших голубых мантий. У каждого свои проблемы. К тому же в помещении окно открыто, если ты не заметил. Дым уходит и все счастливы. Блейз фыркнул, пряча улыбку в кулаке. — Завтрак через полчаса, — сообщил он, поднимаясь с кресла и поправляя мантию, которая всё равно сидела идеально. — И, по моим данным, кормят здесь божественно. Я уже разнюхал: круассаны, шоколад, фрукты, омлеты, сыры... Мадонна, я, кажется, полюбил Францию. У неё есть один большой плюс — она вкусная. — Ты готов полюбить кого угодно, кто тебя накормит, — проворчал Тео, затягиваясь так, что заболели лёгкие. Облегчение пришло мгновенно, разлившись по телу привычной дымкой. — Тебе лишь бы жратва была. Будь то Франция, то Албания... — Это называется итальянская душа, — парировал Блейз с достоинством римского императора. — Мы ценим прекрасное. Еду, женщин, красивые мантии... — Особенно вот эти, — напомнил Драко, дёргая себя за кружево так, что послышался треск. Блейз поморщился, глядя на своё отражение. — Признаю, погорячился. Предлагаю сжечь это дерьмо к чертям на ритуальном костре сегодня же ночью. Кто со мной? — Я пас, — фыркнул Малфой. — Мой отец меня убьёт, если узнает, что я сжёг форму Шармбатона. Он же за неё заплатил. А пока семья под следствием каждая копейка на счету. В открытое окно уже лился запах, от которого у нормального человека потекли бы слюни. Свежая выпечка, сдоба, мед, горячее молоко, ваниль и еще что-то сладкое и до невозможности пряное. У Тео заурчало в животе так громко, что Блейз рассмеялся. — О, наш труп зашевелился! Нотт, твое нутро требует внимания. — Заткнись, — беззлобно огрызнулся Тео. — Мне срочно нужно что-то съесть, иначе я блевану прямо на ваши голубые мантии. Вам же потом носить это дерьмо.  — Хрен тебе, — твердо сказал Забини. — Если ты блеванешь, я эту мантию сразу сожгу. Это будет лучший день в моей жизни. — Тогда я блевану обязательно, — пообещал Тео, выпуская дым в открытое окно. — Все ради лучшего друга.  Блейз заржал, Драко же театрально закатил глаза. Тео смотрел на них и в который раз думал: вот за это дерьмо он и держится. За этих двоих придурков, которые не задают лишних вопросов, не лезут в душу, но всегда рядом. Стая, мам. У меня есть стая. Правда, волки в ней какие-то странные: один блондин-интеллектуал с замашками аристократа, а второй итальянец-балабол, который готов продать душу за тарелку пасты. Но это его стая, его люди. — Пошли уже жрать, — сказал Тео, затушив сигарету о подоконник и выкинув окурок в сад. — А то я сейчас начну грызть мебель.                             ~•~•~•~ Большой зал Шармбатона оказался еще более невыносимым, чем все остальные вылизанные корпуса вместе взятые. Это было огромное помещение с высокими потолками и фресками с изображением известных магов, которые, судя по их самодовольным лицам, всю жизнь только и делали, что позировали художникам. Мраморные колонны были обвиты живыми розами: белыми, розовыми, красными, будто здесь готовились к гребаной свадьбе, а не к завтраку. А под ногами рассыпалась мозаика из драгоценных камней и кристаллов, на которую Тео старался не наступать, потому что это было уже слишком. — Только посмотри, — выдохнул Блейз, замерев в дверях. — Это же... это же произведение искусства. Мадонна, я, кажется, понял, почему французы такие заносчивые. С такой столовой и я бы возомнил себя пупом земли. Столы ломились от еды так, что у нормального человека случился бы культурный шок. Горы круассанов, бриошей, тарелки с фруктами, графины с соками, кувшины с молоком, вазочки с медом и джемом всех цветов радуги. Для особых ценителей французской кухни эльфы приготовили паштет из гусиной печени, улиток по-бургундски, фаршированные мозги и кровяную колбасу. — Это что, блять, — прошептал Блейз, разглядывая тарелку с улитками. — Они серьезно это жрут? Это же садовые вредители, мать их. — Деликатес, — поправил Драко с видом знатока. — Пиздец, — резюмировал Тео. — У этих людей точно с головой не в порядке. Студенты сидели группами, смеялись, болтали на своем птичьем языке, и все, абсолютно все, были одеты в светлые, пастельные тона. Зрелище напоминало стаю голубых фламинго, которая вдруг решила собраться на водопое. Местные то и дело кидали взгляды, полные презрения и недовольства, в сторону слизеринского трио. Шепот висел в воздухе густой пеленой, и в этом шепоте то и дело проскальзывали знакомые слова:  — Ce sont eux, les Mangemorts... (Это они, Пожиратели...) — Le fils Nott... et Malfoy... — Mon Dieu, ils ont vraiment osé venir... (Боже мой, они действительно осмелились прийти...) — Regarde celui en noir, il a l'air d'un cadavre... (Посмотри на того в черном, он похож на труп...) — Просто идем к столу, — процедил Драко сквозь зубы, поправляя кружевной манжет. — Не обращаем внимание на этих ублюдков. Мы выше этого. — Ты серьезно? — переспросил Блейз. — Не знаю как ты, амиго, но я вижу, что нас задвинули в самый дальний угол, как нашкодивших котят. Им действительно выделили отдельный стол в конце зала. Маленький, скромный, будто извиняющийся за свое существование. Стоял он так далеко от основного действа, что можно было играть в прятки и никто бы не нашел. Тео плюхнулся на скамью и уставился на тарелку, которую перед ним поставили. Яичница с поджаристой корочкой, бекон, хрустящие тосты, джем и масло. Нормальная еда. Человеческая еда. Желудок жалобно заскулил, напоминая, что последний раз он видел горячее... когда? Вчера? Позавчера? Какая разница. Через секунду он уже жадно уплетал то, на что успевали смотреть глаза. Бекон исчез первым, тосты последовали за ним, яичница растворилась на вилке за пару минут. — Ты ешь так, будто сейчас появятся эльфы и все заберут, — заметил Блейз, с интересом наблюдая за другом. Сам он ковырялся в тарелке более изящно, сохраняя остатки итальянского достоинства. — А ты ешь так, будто на приеме у маггловской знати, — парировал Тео, не прекращая жевать.  Забини фыркнул и перевел взгляд на соседнюю тарелку. Там лежало что-то странное: маленькие серые шарики, переливающиеся перламутром, аккуратно разложенные на тонких ломтиках поджаренного багета. — Драк, — позвал он, указывая на блюдо. — Переведи мне с местного картавого, что это за хуйня. Выглядит как чьи-то яйца. Блондин прищурился, разглядывая этикетку, а потом поморщился. — Caviar d'escargot, — произнес он с идеальным французским прононсом. — Это икра виноградных улиток. Местный деликатес, который к тому же очень дорогой.  — Что блять? — ужаснулся Тео, который уже закончил с яичницей и теперь пялился на серые шарики с таким выражением, будто ему предложили съесть дохлую крысу. — Ты это не серьезно. Человек не способен питаться этой дрянью добровольно. Это же... это же улиточьи выделения! — Вообще-то, — Драко попытался вступиться за своих предков, но, глядя на икру, его голос дрогнул. Он пожал плечами и решительно отставил блюдо подальше. — Ладно, вы правы. Это действительно отвратительно. — Пиздец, — резюмировал Блейз, отодвигая тарелку с улитками. — Надо было валить в Италию. Там брускетта, вителло тоннато, ризотто, чертовски много видов пасты... А здесь улиточьи яйца и мозги в соусе. С ума сойти.  Пока друг предавался ностальгии по итальянской кухне, Тео краем глаза заметил движение. За соседним столом, всего в нескольких метрах, сидели те самые пижоны, которые вчера стояли на крыльце и плевались. Местная элита, судя по посадке и тому, как остальные студенты обтекали их стол стороной, стараясь даже дышать в их сторону поменьше. Их было четверо. Тео просканировал каждого крысёныша, мысленно делая себе пометки на будущее:  Пижон №1 — брюнет с орлиным профилем и масляными глазами. Аристократ до мозга костей, породистый, как скаковой жеребец. Он смотрел на слизеринцев так, будто они принесли с собой чуму.  Пижон №2 — блондин с холодными глазами цвета балтийского льда. Тонкие губы, острый подбородок, взгляд сканирующий, будто он решал, убить тебя сейчас или после завтрака. Смотрел на всех свысока, даже на своих. Ледяной ублюдок, мать его.  Пижон №3 — шатен с шелковым платком на шее. Синяя тряпка бесила Тео больше всего. Кто в здравом уме так одевается на завтрак?  Пижон №4 — рыжий, с веснушками и наглой ухмылкой, которая не сходила с его лица, даже когда он жевал. Типичный задира, который в Хогвартсе непременно был бы гриффиндорцем, но здесь, во Франции, каким-то образом оказался в стане аристократов.  Они смотрели прямо на Тео, а Тео смотрел в ответ. Язык машинально нашел кольцо в губе и крутанул пару раз в привычном нервном ритме.  — Не начинай, — тихо сказал Драко, не поднимая глаз от тарелки. — Умоляю тебя, Нотт, не начинай. Просто дай им позадираться и пройди мимо. Мы здесь на год, всего на один гребаный год... — Я ничего не начинаю, — так же тихо ответил Тео. — Я просто наблюдаю за местной фауной.  Пижон-брюнет наклонился и что-то сказал своим. Рыжий пижон хмыкнул и ответил, судя по жестам, что-то про размер. Потом все четверо синхронно посмотрели на слизеринцев, и ледяной ублюдок произнес фразу, в которой Тео разобрал только одно слово: «anglais». — Драк, — позвал Тео, не сводя взгляда с французов. — Что сказали эти петушки?  Малфой вздохнул с таким видом, будто его попросили залезть в выгребную яму голыми руками. Он прислушался, и его лицо потемнело. — Они говорят... Блондин сказал, что англичане даже завтракают как в фамильном склепе. Молча, мрачно, будто на поминках. Брюнет добавил, что этот в черном, — Драко кивнул на Тео, — наверное, главный труп на этих похоронах. И что он спит в гробу вместе со своими чистокровными предками-пожирателями. «Un vrai cadavre ambulant» переводится как ходячий труп. — Очаровательно, — оскалился Нотт. — Просто поэты. А этот, с платком? — Он сказал, что у тебя пирсинг как у маггловской шлюхи. И что он, видите ли, знает, о чем говорит. Тишина за их столом стала тяжелой, как свинцовое одеяло. — А рыжий? — спросил Блейз, с интересом наблюдая за развитием событий. Он даже круассан отложил, чтобы не пропустить шоу. — Рыжий предложил проверить, настоящий ли пирсинг, и вырвать его вместе с губой. Сказал, что будет забавно посмотреть, как визжит английская свинья. Тео медленно, очень медленно, отложил вилку. Промокнул губы салфеткой (манеры, мать их, никуда не делись, хоть ты тресни). Потом поднял левую руку и, глядя прямо на пижонов, показал им классический жест. Средний палец взлетел вверх, как флаг на завоеванной территории. За соседним столом воцарилась тишина. Так тихо стало, что было слышно, как жует улитку какой-то бедолага в другом конце зала. — Тео! — зашипел Драко. — Ты охренел? Первый день, блядь! Первый гребаный день! — Что? — он невинно пожал плечами и вернул руку на стол. — Я культурно общаюсь на международном языке жестов. Эффективно, правда? Никаких языковых барьеров. Французы переглянулись. Брюнет что-то резко сказал, и это явно был не комплимент. Судя по интонации, там было много интересных слов про «английских свиней» и «позор их матерей». Рыжий уже почти вскочил, напрягая кулаки и сверкая веснушками, но блондин положил руку ему на плечо и усадил обратно. Ледяной ублюдок явно был главным в этой компании. Он смотрел на Тео с холодным любопытством, будто на редкого жука, которого хочется рассмотреть поближе, прежде чем раздавить. А Тео, не отводя взгляда от блондина, громко произнес: — Allez vous faire foutre. Тишина стала звенящей. Казалось, даже фрески на потолке замерли в ужасе. — Ты только что послал их на три буквы? — выдохнул Блейз с восхищением. — На их родном языке? — Пролистал словарь перед переездом, — отозвался Тео, довольно улыбаясь. — Выучил самое необходимое: «Здравствуйте», «до свидания», «пошли нахуй». Базовый джентльменский набор. Блондин медленно улыбнулся. Он что-то сказал своей компании, и все четверо рассмеялись. Смех был неприятный: высокомерный и с издевкой на каждом выдохе.  — Что он сказал? — спросил Блейз у Драко. — Он сказал... — голос Малфоя звучал ровно, но желваки на скулах ходили ходуном. — Он сказал, что у трупа есть зубы. И что будет весело поиграть, прежде чем его закопают. И что они давно не развлекались с английскими поросятами. — О как, — кивнул Тео, не меняясь в лице. Он взял круассан, откусил кусок и медленно прожевал. — Отлично, я тоже люблю поиграть. — Нотт, — Драко понизил голос до шепота. — Ты понимаешь, что это не Хогвартс? Здесь нам никто не поможет. Здесь мы хуже мусора и даже преподаватели на их стороне. — А мне похуй. Пусть знают, что мусор тоже кусается. И зубы у него, блядь, острые. Он допил сок, вытер рот и снова посмотрел на французов. Только теперь уже открыто, в упор и без игр. — Эй, — крикнул Тео через зал, не повышая голоса, но так, что его услышали все, кто сидел рядом. — Педики! В зале стало так тихо, что было слышно, как у кого-то упала вилка. Французы переглянулись. Блондин прищурился, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на... интерес? Уважение? Или просто предвкушение хорошей драки. — Я Тео, enchanté (приятно познакомиться), — он ткнул себя в грудь пальцем, утрированно картавя и копируя их акцент. Получилось оскорбительно похоже. — Небось брезгуете англичанами? Что, до сих пор обидно за магическую войну, где мы вас хорошенько вздёрнули? Если хотите повторить, я всегда к вашим услугам, красавчики.  — Ты идиот, — тихо сказал Драко. — Полный, конченый идиот. — Знаю, — кивнул Тео, вставая из-за стола. — Пошли отсюда. Я наелся. — Ты даже не съел десерт, — заметил Блейз, с сожалением глядя на нетронутый шоколадный пудинг. — Заткнись и пошли. Мне поскорее нужно закурить, а эти пижоны уже вон как смотрят. Еще немного и начнут приставать с предложениями руки и сердца, а я пока не готов к серьезным отношениям.  Парни вышли из зала под аккомпанемент шепота и взглядов. Сотни глаз провожали их: кто-то с ненавистью, кто-то с любопытством, а кто-то с плохо скрываемым страхом.