Часть 17

Середина ноября в Шармбатоне считалась началом зимы, когда осень окончательно покидает южную часть Франции и щедро заваливает её снегом, принесённым с высоких Альп. Райские цветы и растения, которыми пестрил сад ещё пару месяцев назад, сжались от холода и погрузились в глубокий зимний сон. Павлины иногда выходили из своих укрытий, чтобы по привычке побесить окружающих своими хвостами, похожими на драгоценные опахала, но даже они стали редкими гостями в студенческом дворике, который уже сковал тонкий слой льда. В воздухе пахло снегом, морозом и чем-то сладким — может быть, предстоящими праздниками, а может быть, просто пекарней в деревне, где уже вовсю готовились к началу рождественской ярмарки.  Сегодняшний день был важным для многих, но в основном для Блейза, который наконец открывал свой первый клуб. Для Тео это событие стало поводом примерить свой парадный костюм и мантию, которые до этого висели где-то в углу шкафа и терпеливо ждали своего часа. Он долго приводил свою одежду в порядок, выстирывая её в особом растворе, а затем педантично выпрямляя все неровности с помощью заклинаний. Ему хотелось хорошо выглядеть и удивить дикарку, которая уже привыкла к его мрачным и помятым образам — к этим вечным чёрным свитерам, потёртым джинсам и мешковатым толстовкам, — и не догадывалась, что он может одеваться стильно. К слову о дикарке… Тео уже полчаса стоял около входа в женское общежитие и ждал её появления. Офелия опаздывала, что потихоньку начинало выводить его из равновесия. Он прислонился к холодной каменной колонне, засунул руки в карманы чёрных брюк и смотрел на заснеженный двор, на котором его следы уже успели заметаться свежим снегопадом. В свете магических фонарей казалось, что снежинки отливают золотом.  Тео достал из пачки тонкую, черную сигарету, поднёс к губам и щелкнул пальцем, поджигая ее. Он затянулся, и тяжёлый табачный дым приятно осел в лёгких, смешиваясь с морозным воздухом. Дымные кольца поднимались вверх, растворяясь в снежной круговерти, и в этом было что-то почти эстетичное — одинокий мужчина в ночи, огонёк сигареты, снег и тишина. Если бы не злость на опоздавшую дикарку, он бы даже назвал этот момент романтичным. — Per caso hai una sigaretta, piccolo lupo? (Случайно нет сигареты, маленький волк?) — из ниоткуда раздался голос: бархатный, низкий, с лёгкой хрипотцой, от которой мурашки бежали по коже. Нотт оглянулся по сторонам в поисках нежданного гостя, но вокруг было всё так же тихо, темно и холодно. Он не слышал ни шагов, ни шороха, ни любого другого намёка на чужое присутствие. Только ветер гулял по замёрзшему дворику, гоняя снежные вихри. Тео сделал небольшой круг, заглянул за каждый угол, зашёл на балкон и посмотрел вниз. Никого. Он покачал головой, понимая, что гость решил поиграть с ним в прятки и поводить за нос одновременно. Тео развернулся и вдохнул морозный воздух, который в ночи казался ещё более тяжёлым, чем днём. Но было в этом ощущении что-то до боли знакомое. Он закрыл глаза и прислушался к своим инстинктам. Лёгкие наполнились сильным, пьянящим ароматом восточной розы с нотками ежевики и ванили. Уголки губ Тео чуть дёрнулись. Этот запах он знал с детства. — Bene bene, cara madrina. L’ultima volta che ci siamo visti è stato al ricevimento di Natale dei Malfoy. Non ti sono mancato affatto, se hai deciso di ricominciare con i tuoi sporchi giochi? (Так-так, дорогая крестная. Последний раз мы виделись на рождественском приёме у Малфоев. Вообще по мне не скучала, раз решила поиграть в свои грязные игры?) — сказал он в пустоту. Из темноты раздался смешок — низкий, мелодичный, похожий на звон хрустальных бокалов, — за которым последовал неторопливый стук каблуков. Из-за угла вышла женщина, которую боялась и любила вся Италия. Донателла Забини была привлекательной и обольстительной, к ее ногам кидались мужчины любого возраста и положения. Она крутила романы с британскими монархами, флиртовала с американскими гангстерами и заигрывала с японцами из мафии якудза. Синьора Забини была высокой, стройной женщиной со смуглой кожей и длинными чёрными волосами, которые она укладывала элегантными волнами. Она не выходила в свет, не надев свои лучшие драгоценности с бриллиантами, а также одежду из дорогой ткани от знаменитых кутюрье. Сегодня на ней был брючный костюм цвета бордо: жакет с острыми плечами и брюки-дудочки, подчёркивающие длинные ноги, а также шубка из белого меха, накинутая на плечи. В ушах сверкали серьги с рубинами, на шее — колье из чёрного жемчуга. Она выглядела как королева, которая сошла с полотна Караваджо. — Успокойся, волчонок, — Донателла сняла кожаные перчатки и протянула Тео руку для приветствия. На длинном безымянном пальце блестело новенькое кольцо с рубином в обрамлении маленьких бриллиантов. Заметив любопытный взгляд крестника, женщина хитро улыбнулась. — Это подарок от моего нового поклонника. Очень настойчивый мужчина, но совершенно не разбирается в вине. — Я уже грешным делом подумал, что ты собралась замуж, — ухмыльнулся Тео, после чего коснулся губами руки крестной. Её кожа пахла дорогим кремом и той самой восточной розой. — Полагаю, что причина твоего приезда — открытие клуба Блейза? — Я приехала, чтобы проведать своих сыновей, — она мягко потрепала его по щеке. — У меня их двое, и я не устану тебе об этом повторять. Неважно, что один из них носит чужую фамилию и родом из Англии. Для меня вы оба — мои мальчики. I miei ragazzi (мои мальчики).  Синьора Забини взяла под своё крыло Тео в непростой для него период. Мальчик только поступил в Хогвартс и тут же потерял мать, что буквально разделило его жизнь на «до» и «после». Блейз тогда часто писал ей про нового друга, эмоционально рассказывал о том, как сильно тот страдает, и просил совета, потому что не мог выносить той боли, с которой жил Тео. На первом курсе Донателлу часто вызывали в школу из-за проступков сына. Но она знала, что это не Блейз бил носы нахальным гриффиндорцам, сжигал метлы старшекурсников и устраивал разгром в теплицах. Это был Тео, который не знал, что делать со своей злостью и ненавистью к родному отцу. Мальчик носил в себе тьму, с которой не справились бы многие взрослые. Это и стало причиной, почему синьора Забини вмешалась и неофициально взяла на себя опеку над Тео. Её забота и тепло помогли мальчику стать сильнее, увереннее и умнее. Умнее, потому что она обучала его тому, что в будущем поможет грамотно уничтожить Корбана Нотта.  — Блейз сходит с ума в своём подвале, — Донателла решила сменить тему, чувствуя, что Тео сейчас не готов говорить о прошлом. Она достала тонкую дамскую сигарету с ментолом из элегантного серебряного портсигара и протянула парню, чтобы тот помог прикурить. — Мальчик сходит с ума от своей же гениальности. Но знаешь, что меня интересует больше всего? — Хочешь знать, откуда он достал деньги? — Тео прикурил ей сигарету, и огонёк на секунду осветил их лица. — Могу заверить тебя, что всё здесь чисто. Блейз не грабил банк и даже не делал ставки на подпольных боях. — Тео, Тео… — тяжело вздохнула крестная, выпуская струйку дыма в морозный воздух. — Ты же понимаешь, что я могу прямо сейчас залезть в твою умную голову и выудить нужную мне информацию? Если ты забыл, волчонок, то я могу одновременно копаться в мозгах, красить ногти и при этом ещё успевать пить кофе. — Уговаривать ты тоже умеешь, — ухмыльнулся он, но в его глазах мелькнула тревога. — Просто поверь мне. Блейз честно заработал эти деньги, я сам заплатил ему. — И как ты это сделал? Всё имущество Ноттов под арестом, только если… — Донателла закрыла глаза и сжала челюсть так, что на скулах заходили желваки. Вся её расслабленная поза в один миг стала напряжённой, как у пантеры перед прыжком. — Теодор Нотт, только не говори мне, что ты залез в дом матери! — Да, — он развёл руками, принимая своё поражение. — Я ограбил своё же поместье. Гореть мне в аду вместе с папашей, но это был единственный способ получить деньги, не влезая в долги к кому-то из его дружков. — Santa Madonna! (Святая Мадонна!) Сейчас не время паясничать, мальчик мой. Ты мог погибнуть там, понимаешь? Блейз мог погибнуть. Полагаю, что вы ещё и Драко захватили с собой? Как бы я смотрела в глаза Нарциссе? Она бы семь шкур с меня спустила, потому что я не уберегла вас, болванов, в Европе! — Я знаю тот дом, крестная, — Тео говорил спокойно, но его голос дрожал от напряжения. — Я вырос в нём. Я видел и запоминал, как папаша упаковывает его в праздничную обёртку из ловушек и проклятий. А память у меня, как ты знаешь, очень хорошая. Мы не пострадали. Никто не пострадал. Донателла была в ярости. Когда она пребывала в таком состоянии, то даже самый опасный преступник в мире вставал на колени и просил у неё пощады. Её глаза метали молнии, ноздри раздувались, а на скулах играли желваки. Тео, который мало чего боялся в этой жизни, тоже начал ощущать, как все его внутренности предательски сжимаются. Он видел эту женщину в гневе всего несколько раз, и каждый раз это заканчивалось чьей-то смертью. — Что вы взяли, как сплавили и сколько получили? — спросила она ледяным тоном. — Золотые слитки, фамильные драгоценности матери, — начал перечислять Тео, стараясь не смотреть ей в глаза. — Кулинарные книги папаши с его алхимическими изобретениями и родовые артефакты. За это мы получили сто тысяч галлеонов и разделили поровну. Продали это добро одному… Неважно кому. — Знаешь, волчонок, — Донателла покачала головой, и в её голосе зазвучала глубокая, материнская боль. — Мне казалось, что ты умный парень, но твоя ненависть к отцу однажды погубит тебя. Ты своими руками вынес тёмные артефакты и продал незнакомцу, который, в свою очередь, перепродаст их преступникам. Ты понимаешь, что пострадают невинные? — Мне без разницы, как темные маги уничтожат друг друга, — он повысил голос, и в нём зазвенела сталь. — Артефакты, которые я продал, в первую очередь нацелены на то, чтобы уничтожить владельца, а не окружающих. Адекватный человек не станет покупать кольцо богатства, которое в перспективе вызовет некроз тканей. Только конченый идиот или самоубийца. — А ты не думал, что это дерьмо может вернуться обратно в руки хозяина? — рявкнула крестная, делая шаг вперёд. Её каблуки громко стукнули о камень. — По моим данным, Корбан продолжает тухнуть в родовом поместье Ноттов в Англии под домашним арестом, но ты забыл, сколько у него друзей в Европе? И не мне тебе напоминать, как умело твой отец умеет шифроваться, когда нужно спасти свою шкуру. Тео не выдержал. Он подошёл к стене и ударил её кулаком со всей силы. Камень был холодным и твёрдым, и боль пронзила руку до локтя. На костяшках тут же выступила кровь, а кожа неприятно защипала, но ему было всё равно. Он ненавидел себя за то, что пошёл на поводу у эмоций, когда нужно было просто подождать и пораскинуть мозгами. Из-за его жажды мести теперь тысячи людей были в опасности, но особенно… — Чёрт, Офелия… — застонал Тео, прислонившись лбом к холодному камню. — Что же я наделал. — Кто такая Офелия? — крестная подняла свою изящную бровь, и в её голосе мелькнуло любопытство, смешанное с материнской заботой. — Ты наконец завёл себе девушку? Ту самую, о которой мне рассказывать стеснялся? — И нет, и да… — он провёл рукой по лицу, оставляя на щеке кровавый след. — Неважно. Важно то, что ты её знаешь. — Понятия не имею, о чём речь, — Донателла сделала шаг назад, но это движение было слишком резким и поспешным. Она выдала себя. — Знаешь, ещё как знаешь, — Тео резко повернулся в её сторону, и в его глазах горел огонь. — Брюнетка, карие глаза, метр семьдесят пять ростом, худая и упрямая, обожает летать на швабре, ругаться по-французски и петь баллады. Это так, навскидку. — Я знаю сотню девушек, которые подходят под это описание, — отмахнулась крестная, но её щёки чуть порозовели. — Я только начал перечислять её сильные стороны, — оскалился он, чувствуя, как адреналин разгоняет кровь. — Эта девушка лучшая на курсе по защите от тёмных искусств. Она мастерски владеет Obscuratio Aegis и Aegis Refracta. Я, может, и тупой, но память у меня прекрасная, cara madrina (дорогая крестная). Это фамильные заклинания Забини, а ты абы с кем бы ими не делилась. Донателла кивнула, принимая своё поражение. Она даже горько улыбнулась. Когда Тео не был под властью эмоций, он идеально анализировал и бросал в соперника вполне себе логичные аргументы. Именно этому она его и учила, и парнишка превзошёл своего учителя. — И какие у тебя отношения с Офелией? — спросила крестная, заглядывая ему в глаза. — Судя по тому, как ты о ней рассказываешь и как дрожит твой голос, ты влюблён. И чует моё сердце, что эта девушка снесла тебе голову, волчонок.  — Не переводи тему, — хриплым голосом произнёс Тео, отводя взгляд. — Как ты с ней познакомилась? Почему о ней не знает Блейз? Почему я не знал? — Потому что это непреложный обет. Не мне тебе рассказывать, как работают такие вещи, — Донателла вздохнула и затушила сигарету о каменную стену, оставив на ней чёрное пятно. — Могу сказать одно — эта девушка под моей защитой. Я её крестная, а также наставница, которая помогла пережить малышке смерть её любимой мамы. Она проводила каждое лето в моём доме на берегу Комо до того, как я взяла тебя под своё крыло. Я продолжаю участвовать в её жизни, но уже на расстоянии. Тео тяжело сглотнул. Ему сложно было осознать то, что он только что услышал. Его дикарка, судьба которой была настолько схожа с его, что порой это пугало до усрачки, могла вполне себе быть его подружкой в детстве. Мерлин, они действительно могли бы дружить, если бы судьба свела их раньше! Бегать по вилле на Комо, купаться в озере, спорить о всякой ерунде и смотреть на звёзды. В их истории было так много «но» и «если бы», что это доводило Тео до белого каления. — Отсюда и вопрос, мой мальчик, — Донателла взяла его за подбородок и заставила смотреть на себя. Её глаза — такие же чёрные, как у Блейза, — смотрели на него с материнской любовью и строгостью. — Ты влюблён в Офелию? Если да, то я буду первой, кто благословит ваш союз. Ты заслужил такую прекрасную девушку, как она. Ты прошёл через ад и остался человеком. А Офелия… Madonna, я ночами молилась о том, чтобы она встретила того, кто покажет ей, что такое любовь. Не жалость, не заботу, а настоящую, всепоглощающую любовь. — Что ты имеешь в виду?  — Отец моей крестницы хоть и хороший человек, но, к сожалению, холодный, — она покачала головой, и в её глазах мелькнула печаль. — Его сердце разбилось навсегда, когда он потерял жену. Он вырастил дочь, дал ей всё, кроме одного — тепла. Офелия всю жизнь доказывает ему своими достижениями, что заслуживает любви, и не знает, каково это, когда любят просто так. За то, что она есть. — Я не знаю, как это комментировать, — прошептал Тео. — Разберись в том, что ты к ней чувствуешь, волчонок, — крестная нежно ущипнула его за щеку, и этот жест был таким родным, что у него защемило в груди. — И не бойся, хорошо? Не бойся, что ты недостоин. Не бойся, что испортишь её. Ты хорошо знаешь, что у меня талант видеть пары. Вы оба ранены, оба ищете свет и оба боитесь сделать первый шаг. — Блейз успел растрепать тебе о нас?  — Да, он унаследовал мой талант. Потому-то я и пришла к тебе, — Донателла достала из клатча старый музыкальный плеер с наушниками. Её длинные пальцы начали неторопливо распутывать провода. — Клуб я видела и горжусь той работой, которую вы, мальчики, проделали. Блейз — мой гений, но и вы с Драко — моя гордость. Я разберусь с артефактами и дам знать, если найду их. Я подключу все свои связи, подниму на уши пол-Европы, но найду эту дрянь. А пока… — она вставила наушники в уши и улыбнулась так, что в её глазах заплясали чёртики. — Передавай привет моей крестнице и береги её. Если и есть человек, которому я доверю такое сокровище, то это будешь ты, волчонок. Но если ты сделаешь ей больно, я лично приеду и оторву тебе яйца. Это не угроза, а обещание. Крестная щёлкнула пальцами, и серебристая магия окутала её с головы до ног. Она исчезла в ночи так же внезапно, как и появилась: без звука, без следа, только лёгкое дуновение ветра и запах восточной розы остались в морозном воздухе. После своего визита она как всегда оставила его с тяжёлой головой и мыслями, которые бились о его черепную коробку точно стая диких птиц. Тео прислонился к холодной колонне, достал новую сигарету и закурил. Руки дрожали. Он смотрел на окна женского общежития, за которыми горел тёплый свет, и думал об Офелии. О её улыбке, о её глазах, о том, как она называет его «кретином» и как это слово созвучно с более ласковым прозвищем «любимый». — Cazzo, — выдохнул он в пустоту. — Sono fottutamente nei guai. (Чёрт. Я в полной заднице.) Но в этой «заднице» было что-то тёплое, что-то такое, от чего хотелось улыбаться. И он широко улыбнулся, прижимая руку к груди, где билось сердце.

~•~•~•~

Дикарка была прекрасна. Тео сжимал её холодные пальцы в своей руке, вёл в клуб и не мог оторвать взгляда от того, как она пританцовывает на тонком льду, словно приглашая весь мир присоединиться к её маленькому, безрассудному балету. Её туфли на высокой шпильке — с тонкими, изящными ремешками, усыпанными крошечными бриллиантами, которые при каждом шаге вспыхивали в свете фонарей, как маленькие звёзды, — были в такую погоду как минимум опасны, а как максимум чертовски неудобны. Но Офелия, казалось, не замечала ни холода, ни скользкого льда. Она вырисовывала небольшие круги, балансируя на грани падения, и звонко смеялась, запрокидывая голову. Её белая длинная шубка из мягкого меха развевалась на ветру. Чёрное шёлковое платье на тонких бретельках с глубоким вырезом на бедре облегало каждый изгиб её тела и открывало длинные ноги в прозрачных кружевных чулках. В этом образе было определенно что-то порочное, опасное и невероятно притягательное. Тео смотрел на неё и чувствовал, как его сердце колотится где-то в горле, а в груди разгорается пожар. — Ты когда-нибудь катался на коньках? — Офелия повернулась к нему, и её курносый носик, чуть покрасневший от мороза, выглядел таким милым, что ему захотелось поцеловать его. Снежинки запутались в её длинных ресницах, делая взгляд ещё более глубоким и сияющим. — Нет, — помотал головой Тео, засовывая свободную руку в карман, чтобы не выдать дрожь. — Не знаю, заметила ты или нет, но я не люблю спорт, который может покалечить. Коньки — почти как твоя швабра, только на земле. И падать с них, наверное, не менее больно. Она спрятала улыбку в меховом воротнике своей шубки, и этот кокетливый жест заставил его сердце биться ещё быстрее. — Врунишка ты, — сказала Офелия, и в её голосе зазвенели смешинки. — Вечно ворчишь из-за того, что я быстро летаю, а сам участвуешь в драках, которые, к слову, куда более опасны. — Не знаю, о чём ты, дикарка, — он сделал вид, что страшно удивлён, но его глаза выдавали его с головой. Она резко остановилась и подняла его руку на свет, чтобы получше разглядеть. Костяшки Тео напоминали месиво из содранной кожи и запёкшейся крови: кое-где раны ещё сочились, а кое-где уже покрылись тёмной коркой. Офелия осторожно провела по ране пальцем, от чего по его позвоночнику пробежала дрожь. Он поёжился и отвёл взгляд, боясь, что она увидит в его глазах то, что он так старательно прятал. — Я упал на льду, пока ждал тебя, — пожал плечами Тео, стараясь, чтобы голос звучал беззаботно. — У меня паршивая координация. — Ага, — Офелия подняла на него взгляд и прищурилась так, что он почувствовал себя нашкодившим школьником. На идеально выбритой щеке виднелась засохшая, тёмная кровь. Она смочила палец слюной и провела по его коже, стирая грязь. Её прикосновение было лёгким, почти невесомым, но оно обжигало, как огонь. — И загонщики Дурмстранга после матча сами пришли в больничное крыло. Кто-то их сильно избил, но парни отказались сообщать об инциденте аврорам. Они клялись, что упали с лестницы.  — Ты видела, какие крутые лестницы в этой шараге? — он усмехнулся, пытаясь перевести всё в шутку. — Я сам однажды чуть шею себе не свернул. Там ступеньки скользкие, а перила шатаются.  — Не заговаривай мне зубы, Тео Нотт, — она ткнула его пальцем в грудь, и даже через толстый слой одежды он почувствовал жар этого прикосновения. — Я знаю, когда ты врёшь. Также я знаю твой стиль в драке: битые носы, выкрученные пальцы, трещины в коленных чашечках и сотрясение мозга. У каждого свой почерк, милый. «Да, я старался, и мне совсем не стыдно, — ухмыльнулся Тео сам себе. — Теперь ни один из этих ублюдков не посмеет взглянуть на тебя. А выкрученные пальцы отобьют всё желание сделать с тобой то, что они хотели». — Они сами напросились, — сказал он с наглой усмешкой, пожимая плечами. — Нечего было говорить гадости о команде. — В жизни не поверю, что ты кому-то врезал из-за квиддича, — она скрестила руки на груди, отчего её платье натянулось ещё сильнее. — Если копать глубже, то яблоком раздора стала капитан команды, — он сделал шаг вперёд, сокращая расстояние. — Брюнетка с острым языком и отсутствующим инстинктом самосохранения. Которая вечно играет со смертью пока летает на швабре, а потом удивляется, почему за неё переживают. Знаешь такую? Офелия закатила глаза, пнула его локтем в ребро и ускорила шаг. Её каблуки цокали по замёрзшей земле, как маленькие молоточки, и этот звук смешивался с её прерывистым дыханием. Тео не выдержал. Он схватил её за руку и развернул к себе так, что их лица оказались на одном уровне. Он чувствовал её горячее дыхание — облачко пара, которое вырывалось из её приоткрытых губ и тут же таяло в морозном воздухе. Нотт вдыхал это облачко так же жадно, как и сигаретный дым, чувствуя на языке привкус её помады: сладкий, вишнёвый, сводящий с ума. На её длинных ресницах осели снежинки, превращаясь в крошечные капельки, которые делали её взгляд ещё более ярким и почти нереальным. Тео улыбнулся, нежно обхватил её талию и прижал к ближайшей стене. Холодный камень впился в спину, но она не чувствовала холода. Она чувствовала только его. Он закрыл глаза и коснулся её лба своим. Его пальцы жадно изучали тело дикарки, скользя по гладкому шёлку платья, по тонким бретелькам, по её плечам, открытым морозному воздуху. Тео ласкал её бёдра, выводил по ним круги и вспоминал, как ощущалась её кожа. Тогда, в её спальне, он не позволил себе лишнего, но разрешил утолить своё любопытство, коснувшись её тела. Мягкая и тёплая кожа с узорами от растяжек на бёдрах — такими нежными, что хотелось целовать их бесконечно… От одного только воспоминания ему хотелось громко застонать. — Ты сводишь меня с ума, дикарка, — его губы коснулись её виска, скулы и мочки уха, дразня и не давая того, чего они оба так хотели. — Так охуительно сильно, что я забываю, кто я и где нахожусь. Когда ты рядом, я не знаю, что происходит вокруг. — И что ты будешь делать? — Офелия тяжело дышала, но в её голосе всё равно заиграла привычная дерзость. Она провела языком по пересохшим губам, и он проследил за этим движением, чувствуя, как внутри него всё переворачивается. — Réponds-moi, mon ange (ответь мне, мой ангел).  — Даже твой французский начинает сводить меня с ума, — Тео усмехнулся ей в губы, чувствуя, как её дыхание смешивается с его. — Же не пью па вивре сан туа… (ор. Je ne peux pas vivre sans toi, пер. я не могу жить без тебя…) Дикарка взглянула на него, поражённая услышанным признанием. Она знала, как сильно он не любит французский: вечно коверкает его, ругается, что это язык для лягушатников, и закатывает глаза каждый раз, когда преподаватели просят его хотя бы попытаться начать использовать его в учёбе. И теперь этот парень почти признаётся ей в любви на ненавистном ему языке — да, с жутким акцентом, коверкая каждое слово, но чёрт, как же чувственно он это произнёс. С хрипотцой, с придыханием, с такой интонацией, от которой у неё внутри всё перевернулось. В этот момент до Офелии дошёл смысл фразы «у меня подкосились коленки». — Embrasse-moi, — прошептала она, и её голос дрожал. — Embrasse-moi sur les lèvres… (Поцелуй меня. Поцелуй меня в губы…) Её пальцы запутались в его мягких, шелковистых кудрях, пахнущих дымом и зимней свежестью. Офелия осторожно, но настойчиво направила его голову к себе, чувствуя, как сердце ускоренно тарабанит в груди, как кровь стучит в висках и как всё тело напрягается в ожидании. С каждым сокращённым сантиметром ей становилось всё тяжелее дышать. Ещё немного и она коснётся губ Тео, попробует их на вкус, узнает, каково это целовать того, кого действительно любишь. Ещё немного и она перестанет быть просто девушкой, которая ждала. Их губы были в миллиметре друг от друга. Он чувствовал, как дрожат её ресницы, касаясь его щёк. Как её горячее и прерывистое дыхание обжигает его кожу. Как её пальцы сжимают его волосы, притягивая ближе. Тео закрыл глаза и вдохнул её запах — яблоки, вишня, что-то сладкое и порочное, — и в этом запахе была вся она. — Ah, siete arrivati finalmente! — раздался громогласный голос, от которого они оба вздрогнули. — E quanto ancora pensavate di farmi aspettare? (Ну наконец-то вы пришли! И сколько ещё вы собирались заставлять меня ждать?) Дверь сбоку от них громко ударилась о стену — так сильно, что штукатурка посыпалась. Из-за угла тут же выскочил Блейз, сияющий, как медный таз, в своём идеальном синем костюме с золотыми пуговицами. Застукав друзей в весьма компрометирующей позе — практически слипшихся друг с другом, с покрасневшими щеками и сбитым дыханием, — он приподнял бровь и кинул оценивающий взгляд на парочку. — Я чувствую запах секса, — довольно сказал он, хлопая в ладоши. — Прямо здесь, на морозе. Искры, блядь, летят! Но потрахаетесь позже, дети мои. Bambina, марш на сцену! Тебя ждут, ты главная звезда вечера. Что до тебя, мой скользкий друг… — он повернулся к Тео и театрально прижал руку к сердцу. — Я хочу тебя убить, потому что ты кинул меня с подготовкой. Я один таскал эти чёртовы колонки! Один вешал свет! Один договаривался с диджеем! Но вместо того, чтобы убивать, я предлагаю место в VIP-ложе. Я сегодня щедрый.  — Как и я, — прошипел Тео, хватая друга за воротник и прижимая к стене с такой силой, что тот охнул. — Запах секса он чувствует! Из-за тебя я так и не поцеловал её! Если бы не ты, я бы… — Calmati un po', bello (успокойся-ка, красавчик), — Блейз убрал его руки со своей шёлковой рубашки с видом оскорблённого достоинства и театрально поправил воротник. — У тебя было всё время мира, а ты как всегда ищешь виноватых. Только ты виноват в том, что не можешь её поцеловать. Только ты и твоя дурацкая привычка всё усложнять. Офелия, сгорая от смущения, поправила платье, одёрнула шубку и, даже не взглянув на Тео, быстрым шагом направилась ко входу в клуб. Её каблуки цокали по замёрзшим ступенькам, белый мех развевался на ветру, и Тео смотрел ей вслед, чувствуя, как внутри него всё кипит от желания, от злости и от того, что этот чёртов итальянец опять всё испортил. Блейз покачал головой, усмехнувшись своим мыслям, и открыл тяжёлую дубовую дверь, жестом приглашая Тео внутрь. В лёгкие тут же ударил тёплый, мускусный аромат, который вполне себе давал представление о том, как пахнет грех. Тяжёлые древесные ноты — сандал, кедр и ладан — переплетались с более сладкими аккордами ванили и чёрной вишни, создавая коктейль, который кружил голову быстрее любого алкоголя. Этот запах сводил с ума и притуплял сознание, раскрывая всевозможные чакры, позволяя человеку наконец расслабиться и отдаться своим запретным желаниям. Стены были обиты чёрным бархатом с золотыми узорами: виноградные лозы, обвивающие чаши, из которых вырывались языки пламени. Неоновые лампы, спрятанные за карнизами, подсвечивали пространство мягким пурпурным и синим светом, создавая иллюзию вечной ночи. По углам была расставлена дорогая итальянская антикварная мебель: бархатные диваны цвета бордо, резные столики из орехового дерева и торшеры с бахромой, отбрасывающие причудливые тени на потолок. Хрустальные бокалы покрывал тонкий слой инея, а по тонким ножкам скользили маленькие серебряные зачарованные змейки с изумрудными глазками, которые то и дело подползали к губам пьющих, будто предлагая ещё глоток. Воздух был наполнен дымом, но не сигаретным, а особым, магическим, который вился под потолком причудливыми спиралями и пах так, что хотелось закрыть глаза и утонуть в этом сладком мареве. Музыка гремела из всех щелей: низкие басы, от которых вибрировали кости, смешивались с пронзительными вокальными партиями, разносясь по залу, как эхо в горной пещере. В большом зале пижоны уже вовсю играли в магический бильярд: огненные шары буквально взрывались при ударе кием и молнией летали по столу, обтянутому дорогой вельветовой тканью, оставляя за собой дымные следы. За соседним столом крутили рулетку, и золотые шарики с тихим звоном падали в лунки, вызывая то радостные крики, то горестные стоны. — Твоя работа, — одобрительно кивнул Блейз, похлопав друга по плечу. — Этот запах… Madonna, это гениально. Не знаю, что бы делал без друга-зельевара, который к тому же прирождённый парфюмер. — Не за что, Забини, — отозвался Тео, но его взгляд скользил по залу в поисках Офелии. — Если хочешь выразить свою благодарность правильно, то налей мне выпить. А лучше поставь целую бутылку рядом. Я всё ещё зол на тебя. Очень зол. Ты даже не представляешь, как зол. Друг ничего не сказал, а лишь нагло усмехнулся и повёл его вверх по винтовой лестнице, покрытой красной ковровой дорожкой. Они шли по узким коридорам, где за каждой дверью угадывались шепот, смех и звуки поцелуев. Проходили мимо основных развлечений, которые были так популярны среди французской молодежи: карточные столы, где сверкали золотые монеты и серебряные ножи для разрезания колод, приватные комнаты с матовыми стёклами, за которыми угадывались силуэты, и барная стойка, за которой бармен в жилетке жонглировал бутылками, поливая их огнём. Тео одобрительно кивнул, наблюдая за тем, как сильно гости были погружены в порочную атмосферу клуба. Их лица не были такими надменными, как в школе — исчезли привычные маски высокомерия и скуки. Место, которое за столь короткое время обустроил Блейз, полностью поменяло их восприятие, направив всю их надменность в нужное русло. Они расслабленно улыбались, танцевали, пили, целовались — и в этом не было ничего искусственного. Настоящий маскарад, где каждый снимал свою маску. Они вошли в просторную, полутемную ложу с огромным панорамным окном, выходящим на сцену. Три кожаных кресла — глубоких, чёрных, с высокой спинкой и мягкими подлокотниками — стояли полукругом, образуя интимное пространство, отгороженное от основного зала тяжёлой бархатной портьерой тёмно-бордового цвета с золотыми кистями. Пол был устлан мягким ковром с восточным узором, приглушающим шаги, а на стенах, обитых чёрным шёлком, висели старинные зеркала в массивных рамах, отражавшие свет свечей, которые плавали в хрустальных вазах, наполненных водой. Низкий столик из тёмного орехового дерева был сервирован с итальянской щедростью и французской элегантностью. В серебряном ведёрке со льдом, покрытым инеем, покоилась бутылка шампанского «Dom Pérignon» 1964 года, винтаж, который Блейз выменял у одного французского аристократа за право посетить закрытую вечеринку. Рядом стояли три хрустальных бокала на тонких ножках, украшенные ручной гравировкой и соответствующие инициалам каждого из друзей. Блейз настоял на этом: «Мы не какие-то там быдломаги, пьющие из дешевых стаканчиков». На отдельной тарелке, покрытой тонким слоем льда, лежали шесть крупных устриц, пахнущих морем и йодом. Их щедро сбрызнули лимонным соком и украсили крошечными жемчужинами икры. Рядом с ними стояли тарелки с миниатюрными канапе с чёрной икрой, круассанами с лососем и тарталетками с трюфельным паштетом. В отдельном блюдечке красовались кружочки лимона, обсыпанные коричневым сахаром и молотым перцем, а также миска с оливками, фаршированными анчоусами. Драко уже сидел в одном из кресел, развалившись с видом человека, который чувствует себя здесь как дома. Блондин неторопливо попивал шампанское, а взгляд его был устремлён на сцену, где стояли Манон и Офелия. Девушки бурно обсуждали что-то, смеялись, жестикулировали и пританцовывали в такт музыке, игравшей на фоне. — Начинаем через пять минут, мальчики, — Блейз сел в кресло и звонко щёлкнул пальцами с той особой итальянской грацией, от которой даже воздух вокруг задрожал. Через секунду в комнату бесшумно вошла официантка с длинными рыжими волосами, уложенными в замысловатую причёску, и в неприличном коротком платье, сверкающем пайетками. Она поставила на стол дополнительные тарелки и блюда. — Принеси нам еще устриц к шампанскому, — Блейз окинул её оценивающим взглядом. — Сбоку положи по дольке лимона и не забудь про соус. И поторопись, красавица. — Будет сделано, синьор Забини, — девушка кивнула и исчезла так же бесшумно, как и появилась. Парень повернулся к друзьям, которые не сводили с него своих пристальных, изучающих взглядов. Очевидно, что произошло что-то интересное, раз они так бесцеремонно разглядывают его. Блейз махнул рукой, взял из ведёрка со льдом шампанское и разлил его по бокалам.  — Знаешь, приятель, — начал Драко, едва сдерживая улыбку. — В мире есть столько стабильных вещей, но ни одна из них не сравнится с твоей нездоровой любовью к рыжим девушкам. Ты можешь отрицать это сколько угодно, но факт остаётся фактом. — Ты о чём, amico? У меня были разные девушки. Брюнетки, блондинки, шатенки… Да, рыженькие заводят меня чуть больше. Это называется фетиш. У каждого свои тараканы, Малфой. Кто-то любит длинные ноги, кто-то пышную грудь, а я — рыжие волосы. Блейз залпом осушил бокал и поставил его на стол с глухим стуком. Он достал из кармана платок, вытер лоб и тяжело вздохнул. Нет, нужно срочно перевести тему, чтобы эти кретины не узнали правду, а заодно не подняли его на смех. Если они узнают реальную причину его любви к рыжим — ту самую историю, которая случилась с ним на втором курсе, — то вовек не забудут. Уязвленное эго просто не позволит ему жить дальше. — К слову о фетишах, — как ни в чём не бывало продолжил Блейз, откидываясь на спинку кресла. — Я повесил секс-качели в красной комнате на нижнем уровне. Очень аутентичные, из натуральной кожи с бархатными подушками. Можете заглянуть туда со своими девчонками. Сам я уже опробовал их, и это что-то, парни. Robba da urlo (удивительная вещь).  — Зачем? — скривился Драко, поправляя воротник рубашки. — Мне кажется, что это больше подходит тем, у кого нет постоянной партнёрши. Я бы хотел… не знаю, романтики, что ли. — Вспомнишь мои слова, когда тебе будет сорок, amico. А по тебе будет бегать десяток спиногрызов, орать тебе на ухо, сводить с ума, бить посуду и требовать денег. И ты будешь вспоминать меня и жалеть, что не воспользовался моим приглашением. А я буду сидеть в своём клубе, пить виски и смеяться. — Не пугай его, — вмешался Тео, отпивая шампанское. — Десять спиногрызов не появятся, если пить хорошее противозачаточное зелье. Могу сварить, кстати. Но предупреждаю, что ингредиенты дорогие. Очень дорогие. — Сколько возьмёшь? — спросил Малфой, и его глаза загорелись деловым интересом. — Можешь первое сварить бесплатно по старой дружбе? Скоро я выведу деньги в местный банк и буду платить раз в месяц по установленному прайсу. — На всё про всё — 250 галлеонов. — Чего?! — хором воскликнули друзья. Драко поперхнулся шампанским, а Блейз выронил бокал, но к счастью, на ковёр, а не на столик. — А что вы хотели? — Тео пожал плечами, вытирая губы салфеткой. — За бесплатно пользуйтесь магловскими презервативами и не жалуйтесь мне потом, что они не сработали. Или что вы забыли их купить. Или что они порвались в самый неподходящий момент. Я вас предупредил. — Откуда такой конский ценник, Нотт? — Блейз ближе наклонился к другу, не сводя с него пронзительного взгляда. — Зельеварение для начинающих, — тяжело вздохнул он, загибая пальцы. — В состав входит экстракт дикой фиалки, которая растёт в труднодоступном месте — в ущелье Прыгающего Тигра в Китае, куда не так просто добраться с первой попытки, — и цветёт один раз в год, в ночь летнего солнцестояния. Для максимального эффекта опытные зельевары добавляют каплю крови Норвежского горбатого дракона. Этот малыш находится под защитой Министерства, так как вид на грани исчезновения. Чтобы получить эту кровь, нужно специальное разрешение и куча бумажек. Мне продолжать? Парни переглянулись и откинулись на мягкие спинки кожаных кресел, обмениваясь красноречивыми взглядами. Пока они учились в Хогвартсе, то совсем не думали о том, сколько денег тратят на такие, казалось бы, простые вещи. Блейз, которому постоянно требовалось оправдывать титул Казановы перед дамами, таскал спасительные зелья из сейфа матушки. Она не замечала — ну или делала вид, что не замечает, — с какой скоростью исчезают ценные пузырьки с полок. Но после того, как сыну исполнилось восемнадцать, а сам он заявил о том, что хочет самостоятельности и свободы, Донателла махнула рукой и закрыла доступ в свою «аптечку». У Блейза оставалось пара флаконов, и он начинал нервничать. — Начинаю тебя понимать, amico. Трахаться нынче дорого, а иметь детей ещё дороже. Стану монахом, как ты, пока не встану на ноги. Буду практиковать полное воздержание. — Ты же не продержишься, — засмеялся Драко. — Я тебя знаю. Тебя даже мысль о монашестве пугает. Ты скорее согласишься на кастрацию. — Ой, да завалите оба, — закатил глаза Блейз, но улыбнулся. — Смотрите шоу и пейте шампанское. Я сегодня добрый и щедрый.  Сцена тем временем преобразилась в нечто среднее между американским баром прошлого века и бродвейским театром. Декоративная лесенка, будто мостик между потолком и залом, переливалась в свете магических светильников — сотни маленьких лампочек, заключённых в хрустальные колбы, создавали иллюзию звёздного неба. На мраморном полу стояли маленькие столики, за которыми уже устроились танцоры: девушки в красных платьях с пышными юбками, расшитыми блёстками, а также парни в элегантных костюмах с маленькими розочками в нагрудных карманах. — А что там делает Манон за столом с каким-то лысеющим придурком? — прошипел Драко, подаваясь вперёд и сжимая подлокотники кресла. — Твоя девушка захотела помочь с номером, — Блейз недовольно цокнул языком. — Она классно двигается, к тому же петь умеет. Не вижу проблемы. Расслабься, это просто театр. — А где Офелия? — спросил Тео, глазами выискивая дикарку в толпе. — Ты сказал, что она должна готовиться к выступлению, но я её не вижу. И это меня беспокоит. — Я не идиот, чтобы сажать твою девушку даже понарошку за стол с беднягой мужского пола, amico. Ты же зубы ему выбьешь, если он улыбнётся ей. А может, и не только зубы. Я тебя знаю. — Я ему ещё и руку сломаю в качестве бонуса.  — Madre Mia! Дай нам сил пережить этот вечер. Смотри на сцену и не беси меня раньше времени. Ещё спасибо мне скажешь потом. С колонок раздалась мелодия, напоминающая по звучанию нечто среднее между блюзом и соулом: медленная, тягучая, с пронзительными нотками клавишных и тяжёлым басом, от которого вибрировала грудь. Где-то с потолка послышался сильный женский голос, который переливался и звучал настолько чисто и профессионально, что Тео напрягся от странного предчувствия внизу живота. Нет. Просто не может быть. Baby, where the hell is my husband? (Милый, где, чёрт возьми, мой муж?) And what's taking him so long, to find me? (Почему он так долго ищет меня?) Oh baby! (Милый!) Where the hell is my lover? (Где, чёрт возьми, мой любимый?) Офелия, которая успела переодеться в короткое белое платье, сверкающее тысячами кристаллов, позировала где-то под потолком — она сидела на качелях из белых роз и пела, раскачиваясь в такт музыке. Сама девушка была одета так, будто вот-вот собралась к алтарю: фата из тонкого кружева, спадающая на плечи, перчатки до локтя, даже микрофон в её руках был замаскирован в букет из белых роз и пионов и перевязан атласной лентой. Тео около минуты слушал, как Офелия жалуется в песне на то, что парень, в которого она влюблена по сюжету, где-то задерживается, заставляет её ждать и испытывает её терпение. Она возводит руки к небу, моля Бога поторопить его и направить к ней. Манон, которая заняла своё место слева от подруги, не сводила глаз с ложи парней и улыбалась так, будто знала какой-то секрет. Драко тут же расслабился и устроился поудобнее в кресле, откинувшись на спинку. Теперь он вместе с Блейзом о чём-то шептался и тихонько смеялся, бросая короткие взгляды на Тео. — Вы, блять, издеваетесь? — не выдержал он, поднимаясь с кресла. — Совсем страх потеряли? Что за шоу вы устроили? — Совсем не понимаю, о чём ты, — невинно улыбнулся Блейз, разводя руками. — Bambina всего лишь поёт о том, как сильно хочет замуж. Эта песенка очень популярна в Лондоне, между прочим. Офелия тем временем отплясывала на сцене так, что её каблуки искрились от ударов о мраморный пол — искры летели в разные стороны, и зрители восторженно ахали. Она кружилась с каким-то парнем в цилиндре, запрыгивала на стол, картинно надувала губки и хлопала ресницами, когда пела припев и обращалась к своему «мужу». Вскоре заиграла часть, где она и «подружки невесты» во главе с Манон встали в центре и начали показывать на свой безымянный палец: I would like a ring, I would like a diamond ring (Я хочу кольцо, хочу кольцо с бриллиантом) On my wedding finger, I would like a big and shiny diamond (На моём безымянном пальце, хочу большой блестящий бриллиант) — Забини, я буду долго тебя убивать, — сказал Тео, не сводя глаз с Офелии. Его голос был спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась такая угроза, что Блейз невольно поёжился. — Даже Мадонна, которую ты вечно упоминаешь, не сможет помочь тебе.  — Знаешь, amico. Франция — свободная страна, где разрешено говорить правду. Даже поощряется, когда речь идёт о любви. Bambina совсем засиделась в девках, вот я и решил нарядить её, а заодно побесить тебя. Получилось? Нотт бросил на друга испепеляющий взгляд — такой, что Блейз на секунду задумался, не перегнул ли он палку. В голове сейчас было так много мыслей, и одна безумнее другой.  Тео сорвался со своего места, демонстративно показал средний палец Блейзу и вышел из комнаты, хлопнув дверью так, что стёкла в ложе задрожали. Он даже не заметил, как чуть не сбил девушку с устрицами, которая как раз поднималась по лестнице. Та взвизгнула и прижалась к стене, пропуская разъярённого посетителя. — Он сбежал? — тяжело вздохнул Драко.  — Нет, — хитро улыбнулся Блейз, показывая пальцем на окно ложи, за которым было видно, как Тео несётся к сцене, расталкивая гостей локтями и не обращая внимания на возмущённые крики. — Смотри и учись, amico. Это называется взять ситуацию в свои руки. Accio, микрофон! Офелия, которая готовилась к исполнению заключительной партии, собираясь с мыслями и дыханием, искренне растерялась, когда букет с микрофоном буквально вылетел у неё из рук. Цветы рассыпались, лепестки взметнулись в воздух, и она осталась стоять на сцене с пустыми руками. Она прищурилась, наблюдая за тем, как микрофон пролетает над зрителями, сверкая на свету, и поднимается вверх, в ложу, где сидели парни. Зал затих в недоумении. — Что происходит? — дрожащим голосом шепнула она Манон так, чтобы никто не заметил. Подруга не успела ей ответить, потому что с боковых динамиков раздался торжественный бас Забини:  — YOUR HUSBAND IS COMING! Голос Блейза эхом разнёсся по залу, заглушив музыку. Зрители шептались, смеялись и аплодировали, предвкушая шоу. Офелия ещё больше растерялась и начала смотреть по сторонам, крутя головой. Она напрочь забыла о том, что должна попытаться сымпровизировать, дабы не испортить шоу, которое так тщательно готовил Блейз. Но Забини, этот неугомонный итальянец, явно специально устроил это представление с вылетом микрофона. И она готова была его убить. — О боже! — завопила Манон, показывая пальцем на тёмную мужскую тень, которая стремительно приближалась к сцене, перепрыгивая через ступеньки. — Он действительно идёт! — Кто? — непонимающе уставилась Офелия, щурясь от слепящих софитов, которые вдруг все разом повернулись в одну сторону. Яркий свет ослеплял её, и она слышала, как над её беспомощностью уже начинают тихонько смеяться. Она щурилась, пытаясь понять, что происходит, но свет бил прямо в глаза, не давая рассмотреть ни лица. Она думала кинуть всё и убежать со сцены, как вдруг… Кто-то сильный, с горячими пальцами хватает её за талию и резко притягивает к себе, не оставляя выбора. Этот уверенный и властный жест был характерен лишь для одного человека. Тео… такой наглый, но такой прекрасный Тео Нотт продолжал сводить ее с ума своими собственническими замашками.  — Ну что, дикарка, — его голос был низким, хриплым, с той особенной интонацией, от которой у неё подкашивались колени. — Сделаем объявление на всю эту чёртову Францию?  — Тео, я… — Тсс, — он прижал палец к её губам. — Дай мне сказать. Он улыбнулся той самой очаровательной улыбкой, которая сводила её с ума и доводила до истерики одновременно. Офелия почувствовала его горячее дыхание на своей коже и задрожала от счастья, которое мгновенно заполнило каждую клеточку в её теле. Тео накрыл её губы своими в долгожданном, чувственном поцелуе. И Офелия в этот момент готова была поклясться, что увидела звёзды. Настоящие звёзды, которые взорвались за закрытыми веками, рассыпаясь на миллиарды осколков. Его губы были мягкими, но требовательными. Он целовал её жадно, глубоко, с лёгким прикусом, который заставлял её стонать. Их языки сплелись в огненном танце — сначала робко, пробуя друг друга на вкус, потом всё смелее и откровеннее. Тео пах табаком, шампанским и той особой пряностью, от которой кружилась голова. Офелия улыбнулась в поцелуй и потянула зубами за колечко в его нижней губе, вызывая томный, горловой стон Тео — тот самый, который она слышала в своих фантазиях, но в реальности он был в сто раз лучше, глубже и чувственнее. Зал взорвался аплодисментами. Кто-то свистел, кто-то кричал «браво», а кто-то просто хлопал в ладоши, улыбаясь. Манон плакала и смеялась одновременно, прижимая руки к груди.  — Мы теперь пара, — Тео легонько укусил её в ответ за нижнюю губу, а после ласково провёл языком по месту укуса, успокаивая. — Согласна? — Oui, mon ange (да, мой ангел), — выдохнула Офелия, чувствуя, как её сердце колотится где-то в горле. — Ты… ты определённо псих, но мне это нравится. — Тогда давай сбежим и спрячемся, — он взял её за руку и потянул в сторону кулис под смех и аплодисменты зала. — Я хочу вдоволь насладиться своим новым статусом и наверстать упущенное. — Что ты хочешь наверстать? — спросила она, бегом следуя за ним. — Всё, — он обернулся на секунду, и в его глазах пылал такой огонь, что у неё перехватило дыхание. — Каждый поцелуй, который мы могли бы разделить раньше, если бы я не был таким идиотом. Они выбежали на улицу, где их встретил морозный ветер и звёздное небо. Тео остановился, притянул к себе Офелию и поцеловал ее снова: глубоко, страстно, так, что у неё закружилась голова. А где-то в клубе, под сводами чёрных стен и золотой лепнины, под пульсирующую музыку и алчные взгляды, Блейз поднял бокал за здоровье молодых и чокнулся с Драко. Шампанское плеснулось через край, но никто не обратил на это внимания. — Finalmente (наконец-то), друг мой, — сказал он, и в его голосе звучала неподдельная гордость. — Ещё одна пара, которую я свел. И, надо сказать, самая сложная. Надеюсь, что меня сделают крестным. — Ты чёртов гений, Забини. Даже я снимаю шляпу, это было охренительно!