ᰔᩚ бонусная глава ᰔᩚ

Солнечные лучи пробивались сквозь плотную бархатную занавеску и просачивались в комнату тонкими золотистыми полосами, которые лениво ползли по полу, стенам и разбросанной одежде. Пылинки танцевали в этих лучах, как маленькие феи. В воздухе пахло любовью — тем особенным, сладковато-пряным ароматом, который остаётся после бурной ночи, когда двое наконец перестают притворяться, что они просто друзья. Это место напоминало поле боя после эпической битвы, что было весьма странно, учитывая, какие чистюли тут жили. Аккуратные стопки школьных книг на полках, корешки которых блестели в утреннем свете. Идеально заправленная кровать Манон по всем правилам французского этикета. Мягкие игрушки, за которыми прятались любовные романы с зачитанными до дыр страницами. Баночки с кремами и духами, выстроенные в ровные ряды, как шахматные фигуры на доске…И полный, абсолютный хаос на территории Офелии. Повсюду была разбросана одежда и обувь. Чёрная мантия, зацепившаяся за угол шкафа, брюки, которые кто-то снял и кинул на пол, даже не удосужившись повесить их на вешалку, лаковые туфли в разных концах комнаты — одна у кровати, а другая под столом. На хрустальной люстре висела белая рубашка с оторванными пуговицами. Рядом с рубашкой, зацепившись каблуком за ткань, болталась туфля с порванным ремешком. Вторая, видимо, так и осталась лежать в коридоре, куда её отбросили в порыве страсти. На спинке кровати красовалась нежная, кружевная фата с вышитыми цветами — белые розы, переплетённые с ландышами, — которая теперь напоминала не о постановочной свадебной сцене в клубе, а о чём-то куда более интимном. На телескопе висело белое короткое платье с порванным замком — молния разошлась от шеи до самого низа, и ткань зияла рваной раной, свидетельствующей о нетерпеливых и дрожащих от желания руках. Любой опытный следователь после осмотра подобных улик сказал бы, что это комната молодожёнов, которые наконец узаконили свои отношения и бурно отметили столь значимое событие. Но факты говорили о другом — здесь ночевала парочка с абсолютно идентичными огненными темпераментами. Они долгое время были друзьями, врагами и кем-то средним. Эта ночь стала отправной точкой, где все маски наконец были сняты, стены рухнули, а запреты забыты. Офелия лежала на кровати, удобно закинув длинную ногу на бедро Тео. Её бархатистая кожа блестела в утреннем свете, на ягодице всё ещё виднелись розовые следы от его пальцев — те самые, которые он оставил, когда сжимал её, притягивая к себе. На ней был только комплект из белого кружевного белья: трусики-стринги, едва прикрывающие то, что он так хотел увидеть, с маленьким бантиком сзади, который он развязал зубами несколько часов назад, и лиф, из которого выбивалась грудь — левая чашка сползла, обнажая розовый сосок, затвердевший от утренней прохлады. Тео, в свою очередь, довольно улыбался во сне — эта улыбка делала его лицо почти мальчишеским, беззащитным, снимала с него всю ту тяжесть, которую он носил годами, — и его рука, сильная, с выступающими венами и тонкими шрамами на костяшках, сжимала мягкую задницу своей девушки. Его пальцы скользили по её нежной коже, оставляя за собой след из мурашек. Ему было сложно бороться с тем, чтобы не пойти дальше, не просунуть пальцы под кружево, не погрузиться в её тепло… Даже во сне тело помнило, чего хотело. Пару часов назад… Вчера вечером Тео впервые за долгое время оказался в постели с девушкой, которую действительно хотел. Не для того, чтобы сбросить напряжение, не для того, чтобы заглушить боль, а потому что его сердце — чёрное, треснувшее, почти мёртвое — билось только для неё. Он навёрстывал упущенное, и в какой-то момент его внутренний зверь буквально сорвался с цепи, отдавшись во власть проснувшимся инстинктам, которые он так долго подавлял. Тео целовал Офелию жадно, яростно, по-хозяйски орудуя языком в её рту, исследуя каждый сантиметр своей девушки. Он кусал её пухлые губы так, что в какой-то момент она ощутила солоноватый вкус собственной крови, смешанный с его слюной, шампанским и итальянским табаком. Она не отстранилась, а наоборот, прижалась ближе, её пальцы вцепились в его волосы, сжали, потянули, и он застонал ей в рот, чувствуя, как его член пульсирует от этого простого жеста. Тео не обделил вниманием её длинную, хрупкую шею с бьющимся пульсом — он припал к ней губами, чувствуя, как её сердце колотится, как учащается дыхание, как она тихо постанывает, когда он втягивает кожу в рот, оставляя багровый засос. Он покрывал поцелуями грудь, чувствуя, как её соски твердеют под его губами. Он кусал тонкую, нежную кожу, оставляя тёмные, влажные следы — собственнические метки, которые будут напоминать ей о нём ещё несколько дней, — и тут же зализывал, когда Офелия жалобно стонала и извивалась в его крепких руках, выгибаясь дугой ему навстречу и прижимаясь к его твёрдому члену через ткань боксеров. Тео медленно изучал каждый изгиб дикарки, останавливаясь на маленьких, тёмных родинках, разбросанных по её телу, как звёзды на ночном небе: на плече, на ребре и на внутренней стороне бедра. Он целовал каждую, задерживаясь губами, чувствуя, как её кожа покрывается мурашками. Его язык ласкал тонкие полоски растяжек на бёдрах, словно хотел сказать, что они её не портят, а делают настоящей, живой и прекрасной. — А это что такое? — его опухшие, покусанные губы растянулись в ленивой, довольной улыбке, и он провёл пальцем вдоль её ребра, где чернели тонкие линии, выведенные с ювелирной точностью. — Татуировка? У моей правильной девочки? — Недавно сделала, — Офелия выдохнула, её грудь поднялась, и он почувствовал, как твердые, напряженные соски трутся о его руку через кружево. — Вдохновилась твоим примером, Нотт. Решила, что если ты можешь ходить с рисунками на теле, то и я имею право. Voici mon petit oiseau (Это моя маленькая птичка). — Выходит, что я плохо на тебя влияю, — он провёл губами по чёрным чернилам — извилистая линия, расправленное крыло, что-то вроде летящей ласточки, — и почувствовал, как она вздрогнула, тяжело вздохнула и выгнулась дугой, вжимаясь в него всем телом. Тео грубо подхватил её за бёдра и впился поцелуем в нежную кожу на животе. Колечко в его губе зацепилось за пирсинг в пупке Офелии — маленькую серебряную звёздочку с крошечным топазом, который блеснул в свете луны. Он потянул украшение зубами, растягивая кожу и тут же зализывая тупую, щемящую боль, которая обычно следовала за таким жестом. Офелия тихонько всхлипнула и прикрыла рот рукой, чтобы сдержать стон. — Нет, дикарка, — Тео оторвался от её живота и посмотрел на неё сверху вниз, его черные глаза горели в темноте, как угли. — Ты не будешь прятаться от меня. Я хочу слышать тебя и чувствовать твои острые ноготки на своей коже. Я заслужил это. Она убрала руку и медленно кивнула, прикусывая нижнюю губу, чтобы снова не закричать. Её глаза были огромными, расширенными, в них отражался лунный свет. — Умница, — он улыбнулся, обнажая зубы, и в этой улыбке было что-то хищное и опасное. — Надо же, а ты способная ученица. Умеешь слушаться, когда попросят. Кто бы мог подумать, что капитана Шармбатона так легко укротить. Тео присел на корточки и взял Офелию за лодыжку. Пальцы скользнули по тонкой косточке, обводя и гладя ее. В свете луны её кожа была гладкой, бледной и блестящей — она сильно контрастировала с его руками, покрытыми шрамами, татуировками и ожогами от работы в лаборатории. Пальчики на её ногах были аккуратными и длинными, с идеальным педикюром — тёмно-вишнёвый лак, почти чёрный, — на них виднелись тонкие серебряные колечки, которые Тео тут же поцеловал. Его тёплые, влажные губы нежно касались её ступни, затем двигались выше, к икре, к колену, к внутренней стороне бедра. Каждый поцелуй был медленным, тягучим и обещающим. Всё это время он не сводил с неё тяжелого, томного взгляда, наблюдая за тем, как вся смелость дикарки улетучивается с каждым его прикосновением. Офелию едва ли можно было назвать опытной любовницей — может, она вообще была девственницей, судя по тому, как дрожали её руки, как она зажмуривалась, когда его пальцы оказывались там, где ещё никто не был. Когда Тео касался её между ног — сначала через кружево, чувствуя, какая она влажная, горячая и готовая, — а потом, раздвинув ткань в сторону, скользя пальцами по её гладкой, влажной плоти, раздвигая складки… Офелия робела. Взгляд, такой уверенный и огненный на поле, при спорах, при драках, когда она могла одним словом поставить на место любого нахала, вмиг становился невинным, как у ягнёнка, которого ведут на заклание. Она зажмуривалась, закусывала губу и дышала так часто, будто боялась, что воздуха не хватит. — Ты боишься? — прошептал Тео над её ухом, и его горячее, прерывистое дыхание обожгло мочку, заставив её вздрогнуть всем телом. Его палец всё ещё медленно и дразняще двигался, сгибался и надавливал на то самое место, от которого у неё темнело в глазах. — Я делаю то, к чему ты не готова? Скажи мне. — Нет, — упрямо закачала головой Офелия, и её голос сорвался на хрип, почти на стон. — Продолжай, mon ange… Я хочу, правда хочу. Просто… Просто… Он смотрел на свою дикарку и не верил ни единому её слову. В ней не было той одержимости, того животного, всепоглощающего желания, которое он видел у других девушек — тех, кто смотрел на него как на кусок мяса, как на трофей и как на способ поднять свой статус. Она не была похожа на девчонку, которой важно переспать с плохим парнем для галочки в своём глупом списке «Успеть до выпускного». Офелия действительно любила его — Тео видел это в её взгляде, в том, как нежно она его целует, как зарывается пальцами в его волосы, как шепчет приятные слова, от которых у него замирало сердце. Его девушка была капитаном команды по квиддичу, могла вывернуть яйца любому парню наизнанку одним движением, а также наорать так, что потом будут сниться кошмары. Но с ним она была другой: мягкой, уязвимой и настоящей. Такую Офелию мало кто знал, и это было по-настоящему ценно для него. — Вижу, что хочешь, — Тео нежно целовал её в щёку, в уголок губ и в подбородок, оставляя на её коже влажные следы. Он медленно убирал пальцы, чувствуя, как она сжимается вокруг них, не желая отпускать. Она тихо всхлипнула от пустоты, которая тут же образовалась внутри, и ему пришлось сжать кулаки, чтобы не войти в неё прямо сейчас, не разорвать эту чёртову преграду, не почувствовать, как она сжимается вокруг него впервые: такая горячая, тугая и влажная. — Знаешь, как сильно я тебя хочу? У меня столько мыслей в голове, и одна хуже другой. Я представлял это каждую ночь. Каждую, блять, ночь. Он замолчал, прижимаясь лбом к её лбу, и она чувствовала, как он дрожит от напряжения, от желания и от того, что ему приходилось сдерживать себя. — Я хочу прижать тебя к стене, раздвинуть твои ноги и входить в тебя до тех пор, пока ты не забудешь, как тебя зовут, — его голос был хриплым, низким, почти рычащим. — Я хочу, чтобы ты кричала так громко, чтобы весь замок слышал, кому ты принадлежишь. Я хочу наполнить тебя собой, чтобы ты ходила с моим семенем внутри и знала, что ты моя. Я чертовски порочный, понимаешь? Именно об этом я говорил, дикарка. Это моя тьма и моё проклятие. Это то, что я пытался в себе убить. Офелия покраснела до корней волос — её щёки, шея, даже грудь покрылись румянцем, — но не отвела взгляд. Её глаза блестели в темноте, и в них было что-то такое, от чего у него защемило в груди. Желание, страх и любовь. Такая огромная, что не помещалась в груди и разрывала её изнутри. — А ты, дикарка, — Тео внимательно проследил за её взглядом, в котором на секунду мелькнуло сомнение. — Ты сводишь меня с ума и пробуждаешь самые тёмные желания, которые дремали во мне долгое время. Я хочу тебя так, что готов разорвать этот чёртов мир на части. Но я хочу, чтобы ты была готова. Чтобы ты сама захотела. Не для меня, а для себя. — Возможно, я немного боюсь, — призналась она. Её пальцы теребили край простыни, комкали ткань, и он накрыл их своей рукой, успокаивая. — Но я хочу тебя, mon ange. Почему я так сильно хочу тебя? Это ненормально. Мы же… мы же просто друзья были. — Потому что я бесподобный? — ухмыльнулся Тео, за что тут же получил подзатыльник. — Ай! А у тебя неплохой удар. Знаешь, когда ты меня бьёшь, я хочу тебя ещё сильнее. Это какая-то зависимость. — Это тебе за то, что напугал, — Офелия надула губы, и это выглядело так по-детски, так невинно, что он не выдержал и оставил нежный, почти целомудренный поцелуй на её подбородке. — Чем напугал? — Тем, что сказал… — она отвела взгляд, и её щёки снова вспыхнули. — Тем, как описал всё это. Это… это было грязно и горячо. Слишком горячо. — Каждое слово — правда, — он перехватил её руку и медленно поцеловал пальцы один за другим, обводя каждый сустав губами. — Каждая, блять, буква. И я не буду извиняться за то, что хочу тебя. За то, что мои фантазии такие грязные. За то, что я думаю о тебе каждую ночь, лёжа в кровати и слушая, как храпит Забини. Офелия крепко обхватила Тео ногами за бедра и одним плавным, кошачьим движением перевернула его на спину. Он даже не успел понять, что произошло — только почувствовал, как мир перевернулся, а сверху на него опустилась она. Дикарка уселась на него, как королева, одаривая его наглой, самоуверенной улыбкой, и в этой улыбке снова была она: дикая, сильная  и непокорная. Та самая Офелия, которая еще совсем недавно угрожала ему своей шваброй, называла альпийским кретином и взрывала котлы назло ему.  Яркая луна, которая светила прямо на неё через незадернутое окно, делала силуэт девушки таким утончённым и пленительным, что Тео невольно сглотнул, чувствуя, как его член упирается в её бедро через тонкую ткань трусиков. Красивая грудь — полная, высокая, с торчащими сосками, которые просвечивались сквозь тонкое кружево, — узкая талия, худые, но крепкие бедра и длинные ноги, обвивающие его торс. Все это делало её похожей на богиню из греческих легенд, которые он читал, будучи подростком, залипая на иллюстрации и мечтая о чём-то запретном. — Ты прекрасна, — Тео зачарованно провёл пальцем по её подбородку, спускаясь ниже по тонкой шее, по ложбинке между грудей, останавливаясь там, где бешено колотилось её сердце. Оно билось под его пальцами, как птица в клетке. — Тебе бы подошло изумрудное колье. Дорогое, старинное, с крупными камнями. Оно бы лежало вот здесь, — он коснулся её ключиц, провёл пальцами по нежной коже, чувствуя, как она вздрагивает. — Il tuo corpo non è un peccato, amore mio. È arte…(Твоё тело — не грех, любовь моя. Это искусство…) — Оно дорогое, — Офелия закатила глаза, пытаясь скрыть смущение, но её губы дрогнули в улыбке. Она наклонилась, и её волосы упали на его лицо, щекоча щёки. — Папа обещал подарить, если меня возьмут в сборную. Говорит, что награда должна быть заслуженной. Сначала результат, а потом приз. Тео вышел из транса и внимательно посмотрел на Офелию. В голове тут же зазвучали слова крестной о том, что девушка всю жизнь доказывает тому, кто должен любить её абсолютной и безусловной любовью, что она достойна. О том, что её отец холоден, что он дарит подарки лишь в особых случаях, не говорит «я люблю тебя», не обнимает и не целует в макушку перед сном. О том, что Офелия привыкла, что любовь нужно заслужить. И это знание резануло Тео по сердцу острее любого ножа, острее всех проклятий, которые он когда-либо получал. Он не хотел судить его, потому что знал, каково это терять близкого человека. Но отцу Офелии, чёрт возьми, повезло чуточку больше, ведь у него осталась хотя бы память о любимой жене в виде дочери. Если бы у Тео был брат или сестра, возможно, его жизнь повернулась бы иначе. У него был бы смысл не утонуть во тьме, потому что рядом был бы родной и любящий человек, который не дал бы ему упасть. Который вытащил бы его за волосы из этого дерьма. — Почему ты так странно смотришь на меня? — спросила Офелия, наклоняясь ближе. — Будто я сделала что-то не так. — Потому что ты заслуживаешь это колье, — тихо сказал Тео, убирая прядь с её лица и заправляя за ухо. — И не только колье, а любых драгоценностей. Ты заслуживаешь весь, блять, мир. Просто за то, что ты есть. — В жизни не всё так просто, mon ange, — она покачала головой, и в её глазах мелькнула грусть, которую она тут же спрятала за привычной улыбкой. — Есть вещи, которые просто нужно заслужить. Мир не настолько добрый, чтобы делать тебе подарки каждый день. Я привыкла добиваться всего сама и доказывать, что за всё нужно платить. «Плевать, — подумал он. — Я каждый день буду дарить тебе подарки, потому что ты заслужила их все. Потому что ты — это ты. Потому что я люблю тебя, идиотка. Потому что с тобой я наконец почувствовал, что такое жить, а не существовать… Дышать, а не задыхаться». — Твоя теория, конечно, интересная, — Тео потянул её на себя и уложил к себе на грудь, чувствуя, как её тело расслабляется, будто она наконец отпустила свой страх. — Но сегодня мир впервые улыбнулся мне и подарил тебя. Это ли не грёбаное счастье? Или, по-твоему, я тоже должен был чем-то заслужить это? Может, мне нужно было выиграть войну? Или спасти пару душ? — Я твой подарок? — она ткнула его пальцем в грудь, туда, где билось сердце, и улыбнулась. — Тео Нотт, а ты, оказывается, романтик. Кто бы мог подумать, что за маской мрачного англичанина скрывается такой нежный парень. «То ли ещё будет, — ухмыльнулся он сам себе. — Ты охренеешь, когда я закажу изумрудное колье раньше твоего отца. А может, и не только колье. Может, ещё куплю виллу где-нибудь на берегу моря в Италии, чтобы ты каждое утро плавала и грела свою сладкую задницу на солнце, а я смотрел на тебя из окна и пил кофе». Офелия уснула на его груди через пять минут. Её дыхание стало ровным, глубоким, спокойным, а пальцы сильнее ухватились за его талию — даже во сне она искала объятия и тепло, прижималась ближе, тихо мурлыкала что-то нечленораздельное, похожее на французскую колыбельную. Тео нежно поцеловал её в макушку — в мягкие, пахнущие яблоками волосы, в которых запутались его пальцы, — и прошептал в потолок, глядя на серебристый лунный свет, который уже начал сменяться рассветом: — Sei quella che mi rovinerà… e sinceramente non vedo l’ora. (Ты та, кто меня погубит… и, честно говоря, я этого жду.) Он закрыл глаза и провалился в глубокий, спокойный сон без сновидений, чувствуя, как её сердце бьётся в такт его. Её тепло согревало его изнутри, сладкое дыхание щекотало шею, и впервые за долгое время Тео Нотт не боялся проснуться. Потому что знал: она будет рядом.