Часть 18

Пустые коридоры Шармбатона оглушил стук каблуков и тяжелое дыхание. Высокие стрельчатые окна пропускали утренний свет, который золотил каменные плиты пола и заставлял пылинки танцевать в воздухе, как маленьких золотых фей, кружащихся в вальсе. Старые портреты, мимо которых пробегала влюбленная парочка, возмущённо кричали вслед, требуя соблюдать тишину и уважать чужой покой. Кто-то даже погрозил кулаком — древний маг в напудренном парике, который, казалось, только и ждал повода для скандала, — но Тео лишь показал средний палец, не сбавляя скорости, и продолжил бежать, таща Офелию за собой. Большие часы в центральной башне неумолимо отстукивали девять утра, оповещая о начале занятий, и каждый удар отдавался в висках глухой, тревожной болью. — Лоран нас убьёт, — прохрипел Тео, на ходу поправляя мантию, которая съехала набок и путалась в ногах, норовя отправить его в полёт через голову. — В прошлый раз он грозился отправить меня на педагогическую практику в какую-то пижонскую школу для мелких спиногрызов в Лионе. Я кто угодно, но не педагог, Офелия. Я их в тыквы превращу. Блять, где моя брошь? — Дай сюда, — она остановила его, схватив за локоть, и осторожно развернула к себе лицом. Её тонкие, длинные пальцы начали осторожно поправлять его галстук, завязывая в более тугой узел, расправляя воротник рубашки, который задрался и торчал в разные стороны. Взгляд Офелии зацепился за дырку на плече — маленькую, но заметную, с рваными краями, — что говорило о том, что брошь была потеряна в ходе утренних сборов, когда они торопливо одевались, путаясь в простынях и друг в друге, падая обратно в кровать при каждой попытке встать. — Я дам тебе свою. Не вертись, Тео. Ты хуже ребёнка. — Милая, мы опаздываем, — он попытался вырваться, но она держала его, крепко вцепившись в рукав. — У нас нет времени на то, чтобы прихорашиваться. Хрен с этой мантией, я пойду так. Лоран видел меня и в худшем виде. Он уже привык, что я выгляжу так, будто сбежал из плена кентавров. Офелия закатила глаза, даже не думая отпускать его. Тео всегда был нетерпеливым. Как только что-то шло не по плану, он бросал всё и нёсся вперёд сломя голову, не разбирая дороги, не думая о последствиях, не глядя по сторонам и не замечая ничего, кроме цели. Она же действовала спокойно и без паники, с холодной головой и горячим сердцем. Офелия достала из сумки маленькую брошку, которую когда-то давно ей подарила крестная, и прикрепила к плечу Тео, закрыв дырку. Маленькое солнышко, усыпанное жёлтыми топазами и белыми бриллиантами, переливалось в свете утренних лучей, отбрасывая крошечные радужные зайчики на его чёрную мантию. Эта яркая, почти игривая деталь как-то по-особенному контрастировала с тёмной аурой Нотта: его чёрным костюмом, мрачным взглядом и шрамами на лице. В какой-то момент Офелия даже улыбнулась, подмечая эту милую странность. — Смешно тебе, дикарка? — ухмыльнулся Тео, не сводя с неё своих чёрных глаз, в которых плясали золотые искры от утреннего солнца, проникавшего сквозь витражи. Он наблюдал за тем, как она заботливо поправляет его одежду, как её пальцы скользят по его плечам, как она сосредоточенно хмурится, выравнивая брошь, и эта картина была такой тёплой и уютной, что внутри что-то сжалось — там, в груди, где он прятал свои чувства, за семью замками и за колючей проволокой. — Мало того, что не давала мне спать почти до утра — я не выспался, кстати, и виновата в этом только ты, — так ещё и украшаешь меня, как рождественскую ёлку. Скажи мне, любимая, я твоя игрушка? — Кто кому спать не давал, — Офелия наконец отвлеклась от броши и похлопала его по плечам. Её пальцы задержались на его груди, обводя пуговицы одну за другой, и он замер, чувствуя жар через тонкую ткань рубашки. — Это была твоя идея обмазать меня какой-то вонючей хренью, чтобы мышцы перестали болеть после тренировки. Кто бы мог подумать, что профессор Нотт забудет о том, что подобные мази вызывают бессонницу? А что касается брошки — тебе идёт. Я бы добавила больше ярких вещей в твой мрачный гардероб. Может, розовый галстук? Или бабочку с блёстками? Я серьёзно, это был бы отличный образ. — Только через мой труп, — фыркнул он, но в его глазах плясали чертики. Тео резко схватил её за талию и одним плавным, хищным движением поменял их местами. Теперь Офелия была прижата к холодной каменной стене, а он нависал над ней, обдавая её своим дыханием: мятным, свежим, без привычной сигаретной горечи. Удивительный факт, что он не успел выкурить сигарету, но как-то умудрился почистить зубы. Приоритеты, мать вашу. — Мы опаздываем, mon ange (мой ангел),— проворковала Офелия, и в её голосе не было ни капли раскаяния. Её пальцы сами потянулись к его галстуку, накручивая ткань на палец, дразня и растягивая узел, который она только что завязала. — Ты же не хочешь на ту педагогическую практику, правда? Представь: ты стоишь перед маленькими волшебниками, а за тобой наблюдают старые преподаватели. Они будут кивать и делать вид, что ты все делаешь правильно, а потом пойдут пить чай с печеньками и обсуждать, какой ты молодой и неопытный. — Мы уже опоздали, — Тео обдавал невесомыми поцелуями её висок, щеку, скулу и уголок губ, едва касаясь, дразня и не давая того, чего она ждала. — Считай, что я уже стою перед мелкими и рассказываю им о правилах безопасности на уроках зельеварения. Скука смертная, но я справлюсь. — И ты совсем не против быть педагогом? — прошептала она ему в рот, медленно обводя языком его нижнюю губу, где поблёскивало колечко. — Профессор Нотт, ммм… это звучит очень горячо. Я буду твоей любимой ученицей, которая остаётся после уроков. — Офелия, не играй со мной… Тео не выдержал. Он накрыл её губы в жёстком, почти грубом поцелуе — никакой нежности, только голод и то самое животное желание, которое он прятал за маской цивилизованного человека. Тео прижимал Офелию к стене, впиваясь в её пухлые губы своими зубами, кусал, тянул, заставлял её рот открыться шире, чтобы его язык мог проникнуть глубже, исследуя каждый сантиметр и пробуя на вкус: сладкий, с привкусом вишневой жвачки. Поцелуй начинался как ураган, но постепенно становился глубже, медленнее, чувственнее, будто они оба решили утонуть в этом моменте. Если Тео что-то и понял за последние несколько дней, так это то, что дикарке нравилась грубость, когда речь заходила о поцелуях. Она не боялась и отвечала ему на грубые ласки так, что порой ему не хватало дыхания: царапала спину ногтями через рубашку, кусала в ответ, оставляя следы на его губах, тянула за волосы, заставляя его запрокинуть голову и стонать ей в рот. Её пальцы путались в его кудрявых волосах, тянули на себя и направляли его голову туда, куда ей было нужно — чуть выше, чуть левее, глубже, сильнее, умоляя не останавливаться. Такая хорошая, но такая плохая девочка просто сводила его с ума, и Тео был бы полным идиотом, если бы отрицал, что ему это нравится. Её спина выгнулась дугой, прижимаясь к нему всем телом, и он почувствовал, как её бёдра ритмично и дразняще трутся о его, как её руки скользят по его груди, медленно расстёгивая пуговицы на рубашке одну за другой. Офелия тихо застонала в его губы — низко, гортанно, почти беззвучно, — когда он провёл рукой по её бедру, задирая платье и сжимая пальцами мягкую кожу, чувствуя, как она покрывается мурашками под его ладонью. — Если продолжишь в том же темпе, — улыбнулся он, отрываясь от её губ на секунду, чтобы перевести дыхание, и чувствуя, как её зубы смыкаются на маленьком колечке в нижней губе. Дикарка дёргала, тянула за него, заставляя Тео издать низкий, гортанный стон. — Я отведу тебя в подвал, и тебе очень не понравится, что я сделаю. Мы прогуляем все занятия, Офелия, а потом нас вызовут к директору и отчитают за нарушение дисциплины. Нас накажут и заставят чистить вольеры павлинам, ну или отправят на исправительные работы к какому-нибудь занудному профессору. Выбирай. Время пошло.  — Нельзя, чтобы меня наказывали, — сдалась Офелия, но её пальцы все еще крепко сжимались на его воротнике. — У меня квиддич и отборочные скоро. Если я пропущу тренировку, тренер меня убьёт. Он и так на меня косо смотрит после того, как я заявилась на тренировку с засосами на шее. — Думай о квиддиче, — Тео с трудом отстранился и игриво щёлкнул пальцем по её носу. — А заодно о том, как разнообразить свою диету. Ты чертовски худая, Офелия. Я чувствую твои рёбра, когда обнимаю. Это ненормально. Сколько ты весишь? — Неприлично задавать такие вопросы девушкам, Нотт, — она поправила его галстук, который съехал набок, и её пальцы задержались на узле, поглаживая шёлк, чувствуя, как бьётся его пульс под тонкой тканью рубашки. — Это чётко прописано в «Le savoir-vivre», ну или «правилах хорошего тона», если говорить на твоём языке. Глава пятая, пункт три. Или четыре. Я точно не помню. Но там чёрным по белому написано, что вес женщины — это её личное дело и точка. — Я могу поднять тебя и определить вес, — Тео прищурился, и в его глазах заплясали чертики. — У меня талант, когда речь идёт о единицах измерения. И я не шучу, если что. Я в лаборатории каждый день ингредиенты отмеряю, у меня рука набита до миллиграмма. Я могу на глаз определить плотность жидкости, массу порошка и даже вес человека. — Убийца романтики, — Офелия закатила глаза и легонько толкнула его в грудь, чтобы пройти, но он не сдвинулся с места, только шире улыбнулся, упершись ладонями в стену по обе стороны от её головы. — Так хорошо целуешься, но такой ботаник, что меня аж трясёт. Ты мог бы просто сказать «Tu es belle» (ты прекрасна), а не взвешивать меня, как посылку в совятне. Тео отступил, дав девушке короткое ощущение победы. Её плечи расслабились, а походка стала увереннее — дикарка наивно полагала, что выиграла этот раунд, что он сдался, позволив ей так просто выйти из спора. Эта уступка должна была притупить её бдительность, усыпить её, тем самым дав ему зелёный свет на то, что он собирался сделать. Едва Офелия дошла до поворота, где висела картина с каким-то древним алхимиком, как Тео в три шага нагнал её и подхватил за талию и бёдра, приподняв над полом. Она тут же возмущённо закричала и принялась вырываться, дрыгая ногами и колотя его кулаками по спине, но он лишь ухмыльнулся, скрутив её в своих объятиях как непослушного зверька, прижимая к себе. — Я бы сказал пятьдесят три килограмма, плюс-минус погрешность, — наконец сказал Тео, чувствуя, как её вес распределяется на его руках, как дикарка бьётся в его хватке, пытаясь вырваться. Он подбросил её чуть вверх — она взвизгнула, вцепившись ему в плечи, — ловя и прижимая к себе крепче. — Это очень мало для твоего роста. Ты должна весить шестьдесят, эти щёчки должны быть розовыми и пухлыми, чтобы было за что ущипнуть, а бёдра… — он ущипнул её за ягодицу, чувствуя, как она дёрнулась, и провёл пальцами по краю трусиков, скользнув под ткань платья, — должны быть мягкими. Я хочу чувствовать твои бёдра, дикарка. Мне чертовски нравится, когда девушка с аппетитными формами. Мне нравится, когда есть за что подержаться. — Я не бифштекс, Нотт! — возмутилась Офелия, но в её голосе слышался смех, запрятанный где-то глубоко. — Я не должна быть пышной и вкусной. Если ты не забыл, я как бы спортсменка со светлым будущим в большом спорте. У меня весогонка каждый месяц, диетолог и личный тренер. Если я наберу вес, они меня убьют. — Светлое будущее под вопросом, если ты скоро начнёшь падать в обморок на поле, — он прижал её крепче, чувствуя, как её сердце бьётся где-то у его шеи, быстро, как у загнанной птицы. — И это мы ещё не говорили о тех трюках, которые ты исполняешь на высоте трёх метров, в дождь и ветер, с вероятностью разбиться насмерть. Хочешь свернуть себе шею и заставить меня страдать? Потому что я буду страдать, любимая. Я не переживу, если с тобой что-то случится. У меня сердце слабое. — Это мой стиль, — Офелия пожала плечами, не отпуская его, и это движение было таким легкомысленным, таким небрежным, что он хотел задушить её и поцеловать одновременно. — Чем ярче я выступаю, тем больше скаутов меня замечают. Сейчас мало быть талантливым, нужно поддерживать постоянный интерес и вызывать эмоции у зрителя. Это шоу-бизнес, детка. — Ты безусловно вызываешь эмоции. У меня и так нервы ни к чёрту, а ты ещё больше поднимаешь мне давление. Если хочешь, чтобы я дожил до выпуска, то подумай над этими двумя пунктами: ешь больше и летай медленнее. Это не обсуждается. — Я подумаю, — она поцеловала его в щёку, и тут же провела по коже большим пальцем, чтобы стереть помаду, оставляя розовый развод на его скуле. — Но только потому, что ты меня попросил. И потому что ты целуешься как бог. Они пришли к кабинету зельеварения. Судя по той тишине, которая стояла в коридоре и классе, Лоран занял студентов чем-то вроде теста — типичная монотонная работа, от которой у нормального человека слипаются глаза. Тео мог поклясться, что слышит скрип перьев по пергаменту: сухой, напряжённый, как тиканье бомбы замедленного действия, готовой взорваться в любую секунду. Он поморщился, пытаясь вспомнить, какой сегодня день недели. В голове и так был бардак, а из-за упрямства Офелии привычный органайзер в мозгу превратился в настоящее минное поле, где каждая ошибка могла плохо обернуться. «Пятница? Среда? — взгляд Тео остановился на французских флагах, которыми был увешан коридор. — Судя по всему, пижоны празднуют день взятия Бастилии. Но он ведь в июле, да? Или это что-то другое? Я ничего не понимаю». — Не говори, что сегодня четверг, — прошептал он наконец, ставя Офелию на пол. Его руки задержались на её талии, не желая отпускать. — Любой день недели, хоть чёртово воскресенье. Я даже не расстроюсь. Мы вернёмся обратно в постель и поспим еще пару часиков. — Сегодня четверг, — непонимающе сказала она, поправляя платье, которое задралось почти до талии, открывая кружево трусиков. — А что такое? Ты забыл что-то важное? — Нам пизда, — Тео взял Офелию за руку, сжимая пальцы так сильно, что она тихо ахнула, и потянул к двери. — Сегодня проверочная работа, по которой будут выставлять оценки за семестр... Прости. Я забыл, совсем забыл. Я сожалею, дикарка. Она посмотрела на его растерянное, почти детское лицо, на котором не было привычной маски цинизма, и улыбнулась. Такого беззащитного, растерянного, почти испуганного Тео никто не видел, и это знание грело её где-то в груди. — Дашь списать? — прошептала Офелия, привставая на носочки и целуя его в щёку, оставляя ещё один розовый след. — Я сделаю, что угодно, любимый. Ты же у меня такой умный, знаешь весь материал наперёд и подскажешь мне, правда? Я буду твоей должницей. — Предложение заманчивое, — Тео дёрнул колечко в своей губе, нервно покусывая металл. — Главное, чтобы нас не рассадили. Иначе ты пойдёшь на пересдачу. А это значит, что я не смогу тебе помочь. — А пересдавать потом тебе? — А что? — Да так, — её щёки предательски покраснели, и она отвела взгляд, делая вид, что поправляет сумку. — Тогда будет ещё веселее, mon ange. — Весело не будет, — Тео взял её за подбородок — мягко, но настойчиво, заставляя смотреть на себя, — и нежно поцеловал. — Я буду очень строгим, заставлю перебирать все ингредиенты в алфавитном порядке, расписывать формулы и… Мерлин, у меня в голове очень нехорошие мысли. Ты даже не представляешь, какие. — Я тебе говорила, что ты ботаник? — Офелия укусила его за нижнюю губу: легонько, дразняще, чувствуя, как он вздрагивает. — И это комплимент, между прочим. — Второй раз за последний час, — его голос сел, стал ниже и хриплее, и она почувствовала, как его пульс ускорился под её пальцами. — Солнце, это твой последний шанс. Стучи в дверь, пока я не унёс тебя отсюда в подсобку. Я не шучу. Я реально сделаю это. Она улыбнулась, отпустила его и постучала в дверь кабинета, оставляя его стоять с покрасневшими ушами и бешено колотящимся сердцем. — Профессор Нотт, вы сегодня какой-то бледный, — сказала Офелия, оборачиваясь, и в её глазах плясали чертики. — Вам нужно больше отдыхать и есть. Я бы посоветовала мясо. Стейк с кровью, например. Вам нужно набираться сил, чтобы вести уроки. — Заткнись, жаба, — прошептал он ей в спину, но улыбнулся.

~•~•~•~

Профессор Лоран встретил Офелию и Тео довольно сухо. Вместо приветствия он приподнял тонкую бровь — ту самую, которая заставляла студентов бледнеть и покрываться холодным потом, забывая все выученные формулы, — и кивнул головой в сторону свободной парты в начале класса, прямо у его стола. Ему не хотелось слушать их шёпот и смех на задних рядах, поэтому он решил наказать их именно так — посадить у всех на виду, под перекрёстным огнём любопытных глаз и под аккомпанемент завистливых сплетен. Пока Тео шёл с Офелией между рядами — она впереди, гордо подняв подбородок, а он за ней, прикрывая её спину и бросая тяжёлые взгляды на слишком любопытных зевак, — он слышал мерзкий шёпот однокурсниц. В какой-то момент Тео и вовсе подумал, что рядом с ним шипят змеи — гадюки, которых раздавили, но вместо того, чтобы наконец сдохнуть, они продолжают извиваться в предсмертной агонии. — Regardez-les, ils sont arrivés ensemble, — шепнула брюнетка из «клана» Клэр, та самая, которая вечно смотрела на него с таким видом, будто он был её личной собственностью. Её глаза сузились, когда она окинула Офелию взглядом, полным презрения. — Ils ont passé la nuit, j'en suis sûre. (Посмотрите на них, они пришли вместе. Они провели ночь, я уверена.) — Elle ne s'est même pas changée. Elle pue le sexe, cette garce, — подхватила другая, блондинка с идеальной укладкой, которая вечно строила ему глазки в коридоре, оставляя в его книгах записки с признаниями и приглашениями на свидания. Её голос дрожал от едва сдерживаемой злобы, смешанной с завистью. — Elle porte la même robe qu'hier. C'est dégoûtant. (Она даже не переоделась. Она воняет сексом, эта сучка. На ней то же платье, что и вчера. Это отвратительно.) — Elle n'a même pas de seins, — возмутилась шатенка, проводя рукой по своей пышной груди с явным, почти вызывающим намёком. — Tu as vu le décolleté de Cécile hier? C'est ça qui attire les hommes, pas des côtes qu'on peut compter. (У неё даже груди нет. Ты видела декольте Сесиль вчера? Вот что привлекает мужчин, а не рёбра, которые можно пересчитать.) — Il doit la baiser par derrière, — предположила рыжая девчонка с длинными косичками, и её голос был таким будничным, будто она обсуждала погоду. — Comme ça, il n'a pas à regarder son visage. Ni son corps. Il imagine quelqu'un d'autre. (Наверное, он трахает её сзади. Так ему не нужно смотреть на её лицо. И на её тело. Он представляет кого-то другого.) — Moi, je lui aurais donné ce qu'il veut, — заявила блондинка, и её глаза загорелись тем особенным огнём, который обычно загорается у хищников при виде добычи. — Il n'aurait pas à attendre. Il n'aurait pas à supplier. Je serais à genoux devant lui en moins de deux. (Я бы дала ему то, что он хочет. Ему не пришлось бы ждать. Ему не пришлось бы умолять. Я была бы на коленях перед ним меньше чем в две секунды. Я бы сделала всё, что он захочет.) — Il est dangereux, c'est excitant, — мечтательно протянула брюнетка, прижимая руки к груди и прикрывая глаза. — Un vrai méchant. Tu imagines ses mains sur ton corps? Ces mains qui ont touché la mort? Mmm, j'en frissonne. (Он опасный, это возбуждающе. Настоящий злодей. Ты представляешь его руки на своём теле? Эти руки, которые касались смерти? Ммм, меня аж дрожь пробирает.) — Dommage qu'il ait choisi cette carpette, — вновь фыркнула шатенка, кивая в сторону Офелии с таким выражением, будто она была не человеком, а грязью под её идеальными туфлями. — Elle ne sait même pas quoi faire de lui. Elle le tient en laisse, mais elle ne sait pas le monter. Quel gâchis. (Жаль, что он выбрал эту тряпку. Она даже не знает, что с ним делать. Она держит его на поводке, но не умеет на нём ездить. Какая расточительность.) Тео не разбирал слов, но улавливал интонации: жадные и шипящие, как масло на сковороде. Французский Офелии по крайней мере можно было терпеть — она говорила мягко и ласково, не пытаясь выделяться на фоне других, да и не шипела, как гадюка, готовая ужалить при первой возможности. В последнее время Тео и вовсе испытывал к её незатейливым фразочкам странные чувства, которые не мог объяснить. Ему нравилось, когда дикарка шептала ему на ухо что-то на французском — её дыхание щекотало кожу, а голос вибрировал, проникая в самые потаённые уголки его сознания. Он постепенно начинал запоминать слова и выражения, чем вызывал искреннее недоумение у окружающих. Даже мадам Максим, которая и не надеялась на то, что английский хулиган продвинется дальше «Бонжур, дебилы», была удивлена тому, что на завтраке он вежливо спросил, как у неё дела, и пожаловался на давление, которое в горах чувствовалось особенно сильно. Директриса тогда чуть не поперхнулась своим чаем и долго смотрела ему вслед, подозревая подвох. Они заняли свои места и покосились друг на друга. Тео коротко кивнул, показывая тем самым, что поможет Офелии с заданиями. Хоть он и знал, что будет в этой работе, его внутри сковывал страх от того, что дикарка не справится. За последние недели она кое-как смогла закрепить оценку «удовлетворительно» — выше головы прыгнуть не смогла, но хотя бы перестала взрывать котлы и путать корень мандрагоры с корнем аконита, что уже было прогрессом, — но чёртова программа была составлена настолько хреново, что студенты до последнего не могли знать, получат они зачёт или нет. Хоть Лоран и смог добиться первого сдвига относительно своей педагогической реформы, никто толком не знал, когда именно вступят в силу изменения. Тео нужно было тянуть Офелию всеми легальными и нелегальными способами — он не мог позволить, чтобы она загубила своё будущее из-за ненужного ей предмета. — Раз все в сборе, — профессор достал старомодный, клетчатый платок и высморкался с таким звуком, что студенты на первых рядах вздрогнули. — Прошу прощения, я немного приболел. Осенние сквозняки, ничего не поделаешь... Мсье Нотт, помогите мне подготовить доску. Разделите её на две части и распишите формулы зелий, но не полностью. Студенты сами опишут реакции при взаимодействии магических элементов и катализаторов. Оставьте место для вывода уравнений. «Мерлин меня дери, — закатил глаза Тео. — Такими темпами Офелия сдаст пустую работу и провалит семестр к чёртовой матери». Пока Лоран был занят тем, что раздавал бланки и монотонно объяснял каждый пункт в заданиях — его голос звучал ровно и убаюкивающе, как колыбельная для первокурсников, — Тео взял мел и принялся исписывать доску теми самыми формулами, о которых говорил профессор. Его рука привычно выводила обозначения магических символов и связей: Σ (сигма) для обозначения магической концентрации, Δ (дельта) для температурного коэффициента, а также сложные дроби, отражающие пропорции ингредиентов, которые должны были взаимодействовать в строго определённой последовательности. Тео схематически изображал котёл и ингредиенты, стрелками показывая взаимодействия между ними, их взаимное влияние и побочные эффекты при неправильном смешивании. Corpus Luminis — зелье, которое реагировало на фазовые изменения, меняя цвет от бледно-голубого до насыщенного золотого в зависимости от температуры и концентрации активных веществ. Somnus Aeternus — снотворное, требовавшее строгого соблюдения температурного режима и точной дозировки корня асфодели, иначе пациент рисковал не проснуться вообще. Vinculum Aetheris — связующее, которое он сам модифицировал полгода назад, добавив экстракт лунного камня для стабилизации магических связей между ингредиентами, что позволяло сократить время варки на треть. Хоть это и успокаивало его — зельеварение всегда приводило мысли в нужное русло, даже когда в голове был полный раздрай, — он всё равно переживал за то, как Офелия справится с этим дерьмом. Он писал и думал о ней одновременно, и это было странное, почти шизофреническое состояние, когда тело действовало само, на автомате, а мысли были где-то далеко, в другом измерении. — Мсье Нотт, — мягко позвал его профессор, и голос эхом разнёсся по тихому классу, заставив несколько голов повернуться в его сторону. — Ещё немного и вы сами решите все уравнения за студентов. Достаточно. Вы и так оставили им подсказок больше, чем я планировал. Ваше рвение похвально, но не переусердствуйте. — Мне можно садиться? — Тео отложил мел и стряхнул пыль с пальцев, оставляя белые разводы на чёрной мантии. — К сожалению, нет, — Лоран покачал головой, и в его глазах мелькнуло что-то странное. — Вы тоже напишете свою промежуточную работу. Поскольку представленные зелья не несут для вас особой сложности — я видел ваши наработки, Нотт, и они впечатлили даже моих старых коллег из Швейцарии, — я попрошу вас поработать над Elixir Continuum. Если вы справитесь с этим этапом, то сразу же после выпуска из Шармбатона отправитесь в Institut de l'Alchimie Vivante (Институт живой алхимии). Лоран сделал паузу, давая словам осесть, и эта пауза была тяжелее любого наказания. Класс замер. Даже девчонки, которые только что шептались и бросали грязные взгляды в сторону Офелии, притихли, раскрыв рты. — Думаю, что вам не стоит говорить, что такой шанс выпадает раз в жизни? Всего два выпускника Шармбатона отправились туда за всю историю существования школы, и никто из Хогвартса. Вы можете стать первым, Нотт. Первым британцем, который ступит в эти стены. Тео открыл рот и не мог поверить в услышанное. Профессор Лоран, который что-то разглядел в нём в первый учебный день — а тот день был далеко не самым удачным, ведь он послал пижонов на три буквы и был в шаге от того, чтобы послать туда же и директрису, —  буквально подарил ему возможность выйти в люди и избавиться от тени фамилии отца. Тео мог наконец начать всё с чистого листа, перечеркнув своё кошмарное прошлое. Его могли запомнить по новым лечебным формулам и исследованиям, которые спасут сотни жизней, а не по тому, чей он сын. Теодор Корбан Нотт наконец исчезнет и превратится в Тео — парня, который просто хотел нормальной жизни. Который хотел варить зелья, помогать людям и спать в обнимку с девушкой, пахнущей яблоками. Студенты, которые подслушали разговор, начали шептаться. Если парни просто пожимали плечами и одобрительно кивали — мол, заслужил, трудяга, не зря ночами в лаборатории сидел, — то девушки уставились на Тео так, будто он был последним глотком воды в пустыне, будто перед ними был не просто талантливый зельевар, а сам Мерлин в обличье мрачного англичанина. Они облизывались, подсчитывая, как сильно выросли перспективы «плохого парня», и строили новые планы по его охмурению, перешёптываясь и стреляя глазками. Клэр, сидящая в третьем ряду, поправила вырез своего платья, оголяя плечи, и смотрела на Тео так, будто он уже был её трофеем. Тео закатил глаза и посмотрел на единственную девушку, которая имела для него значение. Офелия искренне улыбалась — её губы растянулись в той самой улыбке, от которой у него подкашивались колени, а в глазах стояли слёзы, — и беззвучно прошептала «А я ведь говорила, что ты ботаник. Самый лучший ботаник в мире». Она показала на пергамент и отмахнулась, пытаясь заверить его, что спишет как-нибудь сама, без его помощи, что он не должен о ней волноваться и отвлекаться. Для неё главнее был он и его будущее в сфере зельеварения, а не хороший промежуточный балл. Офелия хоть и дразнила Тео, называла его ботаником и занудой, но понимала, как сильно он горит этим делом и хочет в нём развиваться. Все эти бессонные ночи в лаборатории, его любимые зелья и формулы, иногда нездоровый перфекционизм и зацикленность на деталях делали из него того профессионала, которого через пару лет с руками и ногами оторвут на рынке труда. Она гордилась им так сильно, что порой у неё перехватывало дыхание, и она не знала, как выразить это чувство. Профессор Лоран жестом пригласил Тео к своему столу, где уже лежал пустой пергамент — плотный, дорогой, с водяными знаками в виде герба института: скрещённые палочки на фоне колбы и девиз “Scientia Vincere Tenebras” (Знанием победить тьму), — и перья с разноцветными чернилами: синими для формул, зелёными для диаграмм и черными для финальных выводов. В небольшом зеркале, которое стояло на дубовом столе, отражался не класс, а силуэт мужчины в мантии. Тео не мог определить очертания незнакомца — он больше был похож на призрака, чем на простого человека. Его лицо расплывалось, а черты менялись, как в калейдоскопе, перетекая из одного образа в другой, не давая глазу за что-то зацепиться. — Это мсье Лунд, — прошептал Лоран ему на ухо, понижая голос до шёпота, чтобы никто из студентов не услышал. — С ним не нужно здороваться, лучше вообще не обращать на него внимания. Он является руководителем исследовательского отдела института и находится здесь исключительно для чистоты отбора, чтобы исключить любые намёки на предвзятость. Он будет наблюдать, но не вмешиваться. Справитесь, Нотт? Это ваш звёздный час. — Профессор, я… — его голос дрогнул, и он сам удивился этой слабости, этой трещине в броне, которую он выстраивал годами. — Я не уверен, что… — Не надо, сынок, — мужчина положил руку ему на плечо, и этот жест был таким тёплым, что у Тео перехватило дыхание. Он не помнил, когда в последний раз кто-то так называл его. Наверное, никогда. — Ты и без меня знаешь, что достоин этого. Ты работал как никто другой, ты горел этим делом, когда другие студенты спали. А теперь соберись и покажи, на что способен, чтобы я потом не краснел за тебя перед коллегами, — профессор лукаво улыбнулся, и в его глазах заплясали смешинки. — Что до твоей избранницы, то я позабочусь, чтобы ей попалось лёгкое зелье. Не думай об этом, понятно? Сосредоточься на себе. У неё всё будет хорошо. — Откуда вы знаете, что мы с Офелией… — Мальчик мой, — Лоран покачал головой и устало вздохнул, как человек, который видел слишком много влюблённых пар за свою долгую карьеру. — Я понял это ещё на первом занятии, когда вы чуть не убили друг друга камнями. Вы кидались друг в друга ингредиентами, Нотт. Это было… évidemment (очевидно). — Профессор? — Что-то ещё? — Merci, vraiment merci de croire en moi, — сказал Тео, и слова дались ему с трудом. Не потому, что он не знал французского — он знал достаточно, чтобы изъясняться на бытовом уровне, — а потому, что он редко использовал его в качестве благодарности. Это был язык его врагов, который он долгое время отказывался учить и использовать из принципа. — Je… je ne vous décevrai pas. (Спасибо, правда спасибо за то, что верите в меня. Я… я не подведу вас.) Лоран удивлённо изогнул бровь, но ничего не сказал. Потрясений на сегодня было достаточно — ещё не хватало разбираться в том, почему Нотт начал использовать французский добровольно, без принуждения и без зубовного скрежета. Хотя за объяснением далеко ходить не надо — причина столь сильных изменений сидела за первой партой и грызла перо, придавая ему нужную форму своими острыми зубками. Она покусывала наконечник, склоняла голову набок и хмурилась, озадаченно глядя в пустой лист, и была прекрасна в своей сосредоточенности. — Мадемуазель Сен-Анж, — тихо позвал профессор, наклоняясь к её парте и загораживая её от чужих взглядов. — Откройте учебник на странице пятьдесят шесть. Там вы найдёте небольшой подарок для тех, кто не спит на лекциях. Офелия зависла в моменте вместе с пером во рту. Она скептически наблюдала за профессором, который почему-то сел рядом и принялся подчёркивать нужные строчки из учебника, делая пометки на полях, словно опытный репетитор. Через минуту перед её глазами была готовая шпаргалка с выделенными ключевыми этапами, формулами и ингредиентами — всё, что нужно для сдачи, — а сам Лоран довольно улыбался, насвистывая марсельезу. — Я должна расписать, как готовить рябиновый отвар, — прошептала Офелия, не веря своим глазам. — Но это же легче простого… Мы с Тео, — она улыбнулась, вспомнив, как ещё в начале года он заставлял её по сто раз переписывать конспект, сидел с ней допоздна в лаборатории, объясняя элементарные вещи на пальцах и терпеливо разжёвывая каждую формулу. Мало того, что она наизусть выучила все составляющие, так ещё и могла приготовить отвар самостоятельно, не взорвав при этом котлы и не отравив половину класса. — Мерлин, это просто лучший день в моей жизни. Тео наконец взял в руки перо. Пергамент перед ним был пуст, но в голове уже роились формулы и уравнения, последовательности действий, выстроенные в идеальном порядке. Elixir Continuum — зелье, которое не давали студентам даже на выпускном курсе. Оно требовало понимания высшей алхимии, работы с временными потоками и магией, выходящей за рамки школьной программы. Тео знал его наизусть. Он несколько раз переписывал рецепт из старых дневников английского алхимика семнадцатого века, пока Корбан был на заданиях, пока в доме было тихо и можно было дышать, не боясь, что за каждым углом его поджидает очередное наказание. Он начал писать. Его перо скользило по пергаменту, оставляя за собой чёткие линии формул: уравнение стабилизации магического поля, расчёт временной задержки для каждого ингредиента в зависимости от фазы луны, диаграмму фазовых переходов с пометками о температурных точках кипения каждого компонента. Он не думал о студентах, которые смотрели на него с завистью и восхищением. Не думал о девчонках, которые шептались о нём на задних рядах, пережевывая его имя, как дорогой деликатес. Он думал только о зелье и о том, что это его шанс. Его единственный шанс вырваться из тени отца. Офелия смотрела на Тео со своего места. Она видела, как его пальцы сжимают перо, как он сосредоточенно хмурится и как его глаза бегают по пергаменту, проверяя каждую формулу, каждую запятую и каждую лишнюю чёрточку. Он был в своей стихии: уверенный, спокойный и гениальный. Она гордилась им так сильно, что у неё защипало в глазах. По щеке скатилась тёплая слеза, которую Офелия тут же вытерла тыльной стороной ладони, оставляя на коже фиолетовое пятно от чернил, и улыбнулась. «Ты справишься, любимый, — подумала она, глядя на его склонённую голову и разлетевшиеся кудри. — Ты будешь варить зелья, а я буду летать на поле и забрасывать квоффлы. И мы будем счастливы, чёрт возьми. Мы просто обязаны быть счастливыми». Тео поднял голову и посмотрел на неё. Их взгляды встретились, и в его чёрных глазах она увидела то же самое, что чувствовала сама: надежду, страх и такую огромную любовь, которая не помещалась в груди, разрывала её изнутри и требовала выхода. Он улыбнулся одними уголками губ и вернулся к работе. Перо снова заскрипело по пергаменту. Тео исписывал лист вдоль и поперёк, оставляя формулы, комментарии, поправки и примечания. Его почерк был мелким, но разборчивым, как когда-то учила его мама. Он знал, что это зелье — его билет в новую жизнь. И, видит Мерлин, Тео Нотт не собирался упускать этот шанс.