Часть 19

Офелия стояла в коридоре и нервно сжимала метлу. Древко под ее ладонью было гладким, отполированным до блеска — она провела час прошлым вечером, нанося защитные чары и специальный раствор на каждую прутьевую щепку. Сегодня был отборочный матч, на котором решалась судьба всех будущих спортсменов, мечтающих о контракте в профессиональной лиге. На такие мероприятия родители игроков брали выходные на работе, чтобы поддержать отпрысков, занимали лучшие места на трибунах, трясли плакатами с колдографиями своих деток и срывали голос до хрипоты, громко скандируя их имена. Журналисты, которых тоже приглашали, чтобы зафиксировать факт состоявшегося драфта в профессиональную команду, готовы были убивать за сенсации. Они буквально перегрызали друг другу глотки за эксклюзивный комментарий будущей звезды, за возможность сделать колдографию, которая в конечном итоге попадет на титульную страницу «La Tribune Aérienne». В этом году мало того, что Шармбатон впервые за пятьдесят лет принимал британскую квиддичную команду у себя на поле — солидный клуб «Огненные драконы», игроки которого имели за плечами не один десяток профессиональных матчей, — так ещё и имел козырь в рукаве в лице Офелии Сен-Анж. Многие считали, что она родилась с серебряной ложкой во рту и только благодаря громкой фамилии знаменитого отца сумела выбраться на последний этап профессиональльного отбора, перешагнув через головы более достойных и талантливых конкурентов. Но те, кто действительно разбирался в квиддиче, кто провел не один час на трибунах и не одну ночь за разбором тактик, видели в ней феномен — игрока, который появляется раз в десятилетие, и чью игру следует воспринимать отдельно от сплетен и пересудов. Но не это было главным для Офелии сейчас. Она уже привыкла к мерзким статьям и журналистам, абсолютно лишённым стыда и совести, которые писали о ней гадости, не проверив ни одного факта. Всего через пару минут она увидит папу — а не виделись они почти полгода, с тех самых пор, как он уехал на сборы в Новую Зеландию, даже не попрощавшись как следует. Офелия уже раз сто проверила свою причёску и спортивную мантию, начистила до блеска кожаные сапоги, защитные щитки и поправила эмблему Шармбатона на груди. Папа всегда был её главным критиком, особенно когда дело касалось спорта. Он мог часами разбирать её игру, указывать на ошибки и заставлять пересматривать записи матчей по десять раз. После смерти мамы это была одна из немногих ниточек, которая как-то их связывала — их общая любовь к квиддичу, их общий язык, на котором они могли говорить, не боясь непонимания. Если Офелия провалится и разочарует его, то… Ей даже думать не хотелось о таком раскладе. Сердце сжималось от одной только мысли. «Я идеальна, — думала она, прокручивая в голове свои показатели. — У меня лучшая статистика за последние два месяца: восемнадцать голов в восьми матчах, семь перехватов и три блок-шота. Вес чуть ниже нормы, но не страшно. Я должна быть лёгкой, чтобы скользить по эшелонам, и сильной, чтобы отбирать у соперника квоффлы. Я справлюсь. Я должна справиться». Её пальцы стучали по древку метлы, а сама Офелия смотрела то в окно, где виднелось серое ноябрьское небо, готовое вот-вот разразиться снегопадом, то на дверь, откуда вот-вот выйдет папа вместе со скаутом, который к тому же был неофициальным представителем английской профессиональной лиги. Играть со взрослой сборной, особенно британской — командой, которая в прошлом сезоне дошла до финала Кубка Европы и уступила только из-за спорного судейского решения, — было тем ещё вызовом, сравнимым разве что с прыжком в пропасть с завязанными глазами. Она не хотела уезжать из Франции и играть за туманную и холодную Британию, где вечно идёт дождь и где даже солнце выглядит бледным и больным, но спортсмен не выбирает, а следует за возможностью, которую подкидывает судьба, хватая её зубами и не отпуская. Драфт есть драфт. Дверь скрипнула, и в коридор вошли двое: Себастьян Сен-Анж и Эдвард Уайт. Скаута она знала по его портфолио — он объездил весь мир, пересмотрел тысячи матчей, переговорил с сотнями тренеров и нашёл таких талантливых игроков, что волосы дыбом становились: его воспитанники выигрывали чемпионаты, устанавливали рекорды и заканчивали карьеру в Зале Славы. Мужчина был одет с иголочки: чёрный костюм от лучшего портного Лондона, шерстяное пальто с кашемировым воротником и белоснежная рубашка с серебряными запонками. Типичный английский стиль, который ей был хорошо знаком благодаря Нотту — такой же чопорный, сдержанный и немного пугающий своей безупречностью. «В этой Британии их всех штампуют на одной фабрике и подбирают одинаковую мрачную одежду», — фыркнула Офелия, крепче сжимая метлу. Папа шёл следом: высокий, подтянутый, с чуть отросшими светлыми волосами, привычно зачёсанными назад, и голубыми глазами, от взгляда которых можно было умереть. Он мало улыбался — можно было по пальцам сосчитать поводы за последние десять лет, когда уголок его губ хотя бы немного поднимался кверху. Он был одет в тёмный свитер крупной вязки, простые джинсы, тяжёлые ботинки на толстой подошве и чёрную кожаную куртку, потёртую на локтях. Папа был хорош — определённо хорош для своих пятидесяти с лишним лет, подтянут, спортивен, с лёгкой сединой на висках, — но сломан. Ни дочь, ни её достижения не могли починить ту дыру, которая зияла в его груди даже по прошествии десяти лет. Она зияла и кровоточила, и он носил эту боль в себе, не делясь ни с кем, даже с собственной дочерью. — Приветствую вас, мистер Уайт, — на выдохе произнесла Офелия, стараясь, чтобы голос не дрожал. Она чувствовала, как всё внутри сжимается от напряжения, как сердце колотится где-то в горле. — Папа, рада тебя видеть. Себастьян посмотрел на дочь и коротко кивнул — одно резкое движение головой, без намёка на улыбку. Хоть она и привыкла к такому холодному приветствию со стороны родителя, что-то в её сердце болезненно кольнуло, как игла. Каждый раз она надеялась на большее. Каждый раз она страдала от своих ожиданий. «Мерлин, почему ты не можешь обнять меня наконец? — подумала она, чувствуя, как к горлу подступает комок. — Неужели ты вообще не скучал? Неужели я тебе безразлична?» — Мадемуазель Сен-Анж, — мистер Уайт крепко пожал ей руку. Его жаркое прикосновение сильно контрастировало с её холодной кожей, покрытой мурашками. — Много о вас слышал. Недавно вышла статья о вас и о том, что вы хотите повторить успех своего отца. «Маленькая принцесса идет по стопам великого и ужасного Себастьяна Сен-Анжа», так, кажется, называлась? — Боюсь, что это невозможно, — перебила его Офелия, выпрямляясь и глядя скауту прямо в глаза. — Папа — великий игрок. Трехкратный чемпион Европы, обладатель Кубка мира, лучший бомбардир в истории французского квиддича. Глупо полагать, что я могу затмить его. Я даже близко не подобралась. — А она у тебя скромная, Себастьян! — Уайт рассмеялся, но смех вышел натянутым и каким-то дежурным. — Очень полезное качество для девушки в наше время. Редкость, я вам скажу. Обычно молодые игроки думают, что они уже звёзды, даже не сыграв ни одного профессионального матча. — Простите? — прищурилась она, чувствуя, как в груди закипает злость. — Что значит «для девушки»? — О, — мужчина театрально стукнул себя рукой по лбу, изображая раскаяние. — Вы же плохо понимаете по-английски. Могу помедленнее, а то привычка. Забываю, что имею дело с разными игроками. Кто-то учит язык годами, а кто-то берет переводчика. — Дело не в языковом барьере, — Офелия скрестила руки на груди, и её голос стал холоднее. — Мой английский стал намного лучше за последние месяцы. Меня смутило ваше утверждение о том, что скромность — полезное качество именно для девушки. Как будто для мужчины это не важно. Себастьян, который всё это время стоял в стороне, прислонившись к стене, и наблюдал за разговором дочери и скаута, встал между ними. Он посмотрел на Офелию долгим, тяжёлым взглядом — тем самым, который она так хорошо знала с детства, — предупреждая её держать язык за зубами. Хоть она и была скромной, как правильно заметил Уайт, но всё же могла быть несдержанной, когда речь заходила о том, как ей себя вести. Гордость Сен-Анжей была как благословением, так и проклятием. — Офелия хотела сказать, что ей нужно отойти к команде и пообщаться с ними перед матчем, — голос Себастьяна был ровным, почти безжизненным. — Вам ли не знать, как важны брифинги перед игрой. Последние тактические указания, настрой и разбор прошлых ошибок. — К слову об этом, — хлопнул в ладоши скаут, и его глаза загорелись деловым азартом. — Мадемуазель, вам же сообщили о том, что мы будем смотреть вас как ловца? Это было в письме, которое я отправил вашему отцу две недели назад. Офелия смотрела на папу и не могла вымолвить ни слова. Мало того, что он перебил её и заткнул, как нашкодившего ребёнка, так ещё и умолчал о самом главном. Неужели он забыл? Неужели он не посчитал нужным сказать ей? Неужели она для него настолько не важна? — Моя дочь может играть на разных позициях, — спокойно сказал Себастьян, не глядя на неё. Его взгляд был устремлён куда-то вдаль, за окно, где кружились первые снежинки. — Но я не ловец, — её голос дрогнул, и она ненавидела себя за эту слабость. — У нас в команде есть игрок, который прекрасно ловит снитчи. Его зовут Драко Малфой. Он британец, и у него отличная реакция, он… — Мистер Уайт приехал смотреть на тебя, Офелия, а не на парня со странным именем, — Себастьян наконец повернулся к ней, и в его глазах было что-то такое, от чего она сжалась внутренне. — Tu l’as voulu, maintenant il faut assumer (Ты этого хотела, вот и отвечай за свой выбор). Она не поднимала взгляд ни на отца, ни на скаута. Внутри всё разрывалось от боли и от того, что папа всё равно не видит ни её, ни её желаний. Он разговаривает с ней не как с дочерью, а как с одним из своих игроков: холодно, отстранённо, оценивая лишь её полезность. Порой с ними он более приветлив, чем с ней. Гадство. «Почему ты не слышишь меня? — хотела крикнуть она. — Почему ты смотришь сквозь меня, будто я призрак?» — Мы будем сидеть на трибуне, — Уайт похлопал её по плечу. — Думаю, что вам нужно вернуться в комнату брифинга и сделать перестановки. Удачи, мадемуазель Сен-Анж. Офелия дождалась, когда шаги за её спиной стихнут: сначала тяжёлые ботинки отца, потом элегантные туфли скаута. Она уже не плакала, когда отец вёл себя подобным образом — эту привычку она оставила в прошлом, ещё в двенадцать лет, когда поняла, что слёзы не помогают. Ей было больно, потому что он забыл о том, как сильно она не любит играть на позиции ловца. Ещё во время весенних сборов Офелия детально описала ему, почему ей нравится быть охотницей. Её привлекала свобода манёвра, возможность контролировать игру, а также командная работа. Тогда ей казалось, что папа понял её — он кивал, задавал вопросы, даже сделал несколько пометок в своем толстом блокноте. Но нет. Он просто кивнул головой и ушёл в свои мысли, оставив её одну с её надеждами. Офелия махнула рукой и направилась к команде. В голове был абсолютный бардак — ни одной здравой мысли или решения, только обрывки фраз, формулы, которые не складывались, и голос отца, эхом отдающий в ушах. Обычно матчи помогают ей настроиться, забыть о проблемах, сосредоточиться на цели, но теперь она не знала, что делать: ни как капитан, ни как игрок, ни как дочь. Она просто вошла в комнату, где команда привычно расселась по кругу — прямо на полу, положив метлы в центр, как символ единства. Ребята перекидывали мяч друг другу, тренируя координацию и разминая пальцы. Они шутили, смеялись и толкались, когда кто-то промазывал и бросал мяч не в ту сторону, попадая в люстру или в голову зазевавшемуся товарищу. Офелия смотрела на них и не знала, как строить игру. Мало того, что матч омрачался присутствием скаута, который будет внимательно оценивать каждого игрока, словно скот на рынке, так ещё и профессиональной командой, которая в лучшем случае выбьет им всем зубы, а в худшем отобьёт последние мозги бладжером и отправит в больничное крыло на месяц. — Эй, кэп, чего такая хмурая? — спросил её загонщик Нокс, ловя мяч на лету и зажимая под мышкой. — Неужели британцы всё настроение испортили? Эти их вечные «чоп-чоп» и «ай эм сорри»? — У меня уже иммунитет к мрачным британцам, — фыркнула Офелия, отворачиваясь к доске, чтобы никто не увидел её лица. — Без обид, Малфой. — Я не обижаюсь, Сен-Анж, а делаю выводы, — ухмыльнулся он, откидываясь на спинку стула. — Не хочешь рассказать о предстоящей игре? Что за команда? Насколько они отбитые? Мне нужно знать, кого бить первым. — Это «Огненные драконы», — спокойно сказала она, беря в руки мел и стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Игроки опытные и знают своё дело. Это не те школьники, с которыми мы обычно играем. Три их игрока в прошлом сезоне вошли в символическую сборную Европы, а вратарь признан лучшим по проценту отраженных бросков. У них жесткая линия защиты и быстрые контратаки. Офелия замолчала и принялась чертить новую схему для игры, описывая формулы скорости и времени принятия решений, анализируя слабые места соперника: их манеру игры, привычные комбинации, ошибки, которые она выискивала в записях прошлых матчей ночами напролёт. Хоть игроки и были опытными, но есть шанс, что их бдительность немного притупится ввиду возраста, усталости и недооценки соперника. Тогда у её команды будет возможность забросить пару квоффлов в первой трети матча, а также побороться за снитч, когда соперник начнет уставать. — Драко, ты рассматриваешь карьеру в профессиональном спорте после выпуска? — неожиданно спросила Офелия, не поворачиваясь к нему. — Сегодня будет присутствовать скаут, и ему нужен ловец в британскую команду. Он ищет молодые таланты, хочет вырастить новую звезду. — Поэтому ты подумала, что, раз я британец и ловлю снитчи, то можно меня сосватать? — в голосе Драко послышалась усмешка. «Сосватать хотят меня, а я не хочу, — она закрыла глаза, чтобы прогнать непрошеные слёзы, которые снова подступали к горлу. — Я не хочу уезжать. Я не хочу быть ловцом. Я не хочу быть там, где меня никто не ждёт». — Я просто решила уточнить, потому что всё внимание сегодня будет на ловце. Если у тебя есть желание, я могу… — Подожди, — перебила её Манон, бросая мяч в сторону. — Но они ведь ради тебя приехали. Почему ловец? Они знают, что ты охотница… Или как? Ты же им сказала? Вы же обсуждали это? Офелия повернулась к команде. Впервые за всё время своего капитанства ей было нечего сказать. Она стояла у доски, с мелом в руке, и её губы дрожали. Будь её воля, она и вовсе бы отменила матч и пошла бы реветь в комнату, уткнувшись лицом в подушку, чтобы никто не видел её слабости. Но по иронии судьбы Офелия была «матерью» этих ребят — она вела их в бой и обещала светлое будущее. Быть капитаном — это не только красивая форма и белоснежная улыбка для журналистов. Это ответственность, умение держать себя в руках и направлять других, когда они сдаются. У неё не было времени на жалость к себе, как и на то, чтобы плакать по тому, что безразлична своему же отцу. — Они хотят, чтобы я была ловцом, — наконец выдавила она, и её голос сорвался. — А я очень хреновый ловец, когда дело касается игры. Я могу побаловаться со снитчем на тренировке, но в реальности не чувствую его. Я не умею просчитывать его траекторию. Это не моё. Драко, который сидел с непроницаемым лицом, чуть склонил голову и внимательно посмотрел на неё. Он не пытался лезть в её мысли — он дал слово, что больше не будет этого делать, — а просто считывал то, что было в её взгляде: боль, отчаяние и страх. — Тебе нужно поменяться местами? — наконец спросил он. — Хоть я и люблю квиддич, но не думаю, что стану спортсменом. Я не такой… заряженный, как ты. Ты живёшь этим, Офелия. Думаю, каждый в этой комнате это подтвердит. Квиддич — это не просто игра для тебя, это воздух. В ответ на это ребята согласно кивнули. Даже вечно молчаливый Шарль, который обычно отмалчивался на брифингах, кивнул с такой серьёзностью, что это было красноречивее любых слов. — Я могу посидеть на скамейке, — продолжил Драко, пожав плечами. — Буду откачивать Нотта, который, наверное, уже хорошенько надрался, чтобы не упасть в обморок от твоей игры, и прятать плакат Забини с блёстками. Мне всё равно, что делать, капитан. Всё будет, как ты скажешь. Офелия быстро смахнула слезу со щеки и всхлипнула. Впервые за долгое время она позволила себе минутку слабости при команде. И, странное дело, ей не было стыдно. — Знаешь, Малфой. Ты единственный, кто может довести меня до слёз перед игрой. Это чёрт знает как неспортивно, но спасибо. — Не за что, — он улыбнулся одними уголками губ. — Впервые за долгое время я не чувствую себя лишним. — Впервые за долгое время я не знаю, как поступить, — призналась Офелия, сжимая мел в пальцах так, что он рассыпался в белую пыль. — Знаешь, Сен-Анж, — перебил её Шарль, вратарь, который обычно был самым немногословным в команде. Он поднялся с места и поправил щитки на груди. — Я хоть и самый молчаливый здесь, но далеко не тупой. Ты охрененный охотник и капитан. Если какому-то скауту этого мало, то у меня, блять, для него плохие новости. Он уедет отсюда с больной башкой. — Пусть соснет мою биту! — подпрыгнул Нокс, размахивая своим любимым оружием. — Я ему по самые гланды её… — Мы поняли, Нокс, — перебила его Офелия, и в её голосе снова зазвучали командные нотки. — Мне приятно, что ты готов ради меня на такие смелые поступки, но всё же держи себя в руках, хорошо? Мне не нужны проблемы с директрисой. — Лады, но это не значит, что я не сделаю это, — он ухмыльнулся, сверкнув глазами. — Я готов, ты меня знаешь. Офелия посмотрела на доску, где были изображены схемы и формулы, показатели температур, давления, влажности и другие важные данные, без которых было невозможно рассчитать успех матча. Отсутствовали лишь имена игроков, которые она должна была вписать в стартовый состав. Она взяла зелёный мел — её любимый цвет, который приносил ей удачу — и подошла к доске. — Шарль, — она обратилась к первому номеру. — Ты у нас сегодня вратарь. Будешь отбивать квоффлы и сбивать прицел наших британских гостей. Они любят бросать с дальней дистанции, так что пользуйся этим. Выходи из ворот и сужай угол обстрела. Согласен? — Да, капитан! — его голос эхом разнёсся по комнате. — Отлично. Нокс и Антуан — вы мои ангелы смерти на сегодняшнем матче. Даю вам полную свободу действий, но постарайтесь обойтись без откровенных фолов. Покажите, на что способны. Ясно вам? — Да, наша любимая госпожа! — они вскочили и отсалютовали ей битами. Офелия подняла бровь, но улыбнулась. Она обожала этих приколистов. Они разряжали обстановку даже в самые напряжённые моменты. — Манон и Нико, ваша задача забить как можно больше квоффлов в первом тайме, пока соперник не адаптировался к нашей высоте. Британцы плохо играют в условиях низкого атмосферного давления, по моим расчётам они быстро выдохнутся. Давите на них с первых минут, заставляйте ошибаться. Они кивнули, делая записи в своих блокнотах. Манон осторожно посмотрела на подругу, ожидая, что именно она решит насчёт себя и Драко. Девушка прикусила губу от нетерпения. — Драко, — голос Офелии чуть дрогнул, но она тут же взяла себя в руки. — Ты очень классный ловец. Я ценю тебя как игрока и как друга. Твоя реакция, твое чутье — это то, чему нельзя научиться. Мне всё равно, что скажет скаут. Даже если он встанет и уйдёт после первого свистка, я не изменю своего решения. Драко, ты — ловец. А я с радостью сыграю на позиции охотницы. Согласен? — Выбьем из них всё дерьмо, Сен-Анж, — Малфой поднялся со своего места и подошёл к ней. Он тепло улыбнулся ей и по-братски протянул кулак. — Команда? — Команда, — она стукнула его в ответ, и этот глухой, но уверенный звук разнёсся по комнате, как клятва. Офелия повернулась к остальным игрокам, и в её глазах снова горел тот самый огонь, который они так любили. — Ну и чего расселись? Быстро на разминку, пока я не заставила каждого летать по десять штрафных кругов! Живо, я сказала! И не забудьте очки — туман обещают до конца игры. — Да, капитан! Надерём задницы этим британцам! — команда выбежала из комнаты, гремя щитками и смеясь. Офелия задержалась на секунду. Она посмотрела на доску, на схемы, на формулы — на все, что создала за эти недели, и улыбнулась: — Я беру ответственность за свой выбор, папа. Очень надеюсь, что ты наконец поддержишь меня. Она взяла метлу и вышла из комнаты, готовая к бою.

~•~•~•~

Тео шёл по пустому коридору, засунув руки в карманы, и слушал музыку в наушниках. Если говорить точнее, то пытался слушать. Офелия отдала ему свой старый плеер, чтобы он мог познакомиться с популярной магловской музыкой. По её словам, подобранные ей песни должны были перевернуть мир даже такого мрачного парня, как он. Она заботливо добавила французские композиции для улучшения восприятия языка, чтобы Тео наконец научился полезным вещам, а не просто мычал что-то нечленораздельное и пугал французов своим акцентом. Офелия также не забыла об американских новинках, которыми пестрили чарты Billboard в этом году, запихав туда Britney Spears, Backstreet Boys и Eminem. Тео прокручивал треки один за другим, и его лицо становилось всё более недовольным. — Что это за дерьмо? — он выгнул бровь, пытаясь понять, кто исполняет очередную песню. Какая-то девушка с пронзительным голосом пела о том, что её сердце разбито, и она никогда больше не будет любить. Слишком сладко, слишком приторно и слишком громко. — Солнце, что ты мне подсунула? Это похоже на крик раненого павлина. Ты ведь обещала, что добавишь рок… Тео остановился у мраморной колонны, прислонился к холодному камню спиной и рассеянно посмотрел по сторонам. Коридоры Шармбатона были пусты — все нормальные люди уже собрались на стадионе, готовясь к матчу, запасаясь попкорном и флагами. Только он, как всегда, торчал в стороне, пытаясь собраться с мыслями и унять дрожь в теле. Его рука потянулась к пачке сигарет в кармане и выудила одну. Перед матчем Тео решил использовать все виды успокоительных, чтобы не сойти с ума от трюков дикарки. Он обещал ей, что будет хорошим мальчиком, что не встанет с места, не будет кричать на судей и не полезет в драку с другими болельщиками. Тео даже взял её плеер с музыкой, чтобы продемонстрировать серьёзность своих намерений, но это дерьмо лишь усилило желание курить и выпить чего-нибудь покрепче. Он хорошенько затянулся — глубоко, с наслаждением, чувствуя, как табачный дым заполняет лёгкие, успокаивая нервную систему и разгоняя панику по углам сознания, — и пустил струю дыма в холодное ноябрьское небо. Дым клубился, извивался и таял в серой мгле, как маленький призрак. С прошлой недели Шармбатон окружил какой-то непонятный атмосферный фронт, в результате которого вокруг были одни туманы: густые, молочные и влажные. Они окутывали замок, как старое одеяло, как траурный саван, сквозь который едва пробивались очертания башен и шпилей. Это даже напомнило ему любимую Англию, что тут же вызвало болезненный укол в сердце. Чёрт, как же сильно он скучает по дому. По серому небу, по дождю, по запаху мокрого асфальта и даже по этим дурацким чайкам, которые орали по утрам за окном, будто их резали. — Avez-vous une cigarette? — раздался за ним грубый мужской голос. (Не найдётся сигареты?) Тео лениво повернул голову, выпуская струю дыма в сторону, и увидел мужчину со светлыми волосами и в кожаной куртке. Незнакомец стоял в нескольких шагах, засунув руки в карманы, и смотрел на него с усталым, почти безразличным выражением лица. Если бы Тео не знал, что это школа магии, он подумал бы, что перед ним обычный магловский байкер с кризисом среднего возраста, который сбежал от семьи и теперь ищет себя на дорогах Европы, мотая километры под рёв мотора и заливая тоску дешёвым бухлом. Нотт поднял бровь, понимая, что с радостью бы хотел выглядеть так же в свои пятьдесят, если, конечно, доживёт до них и не сгинет в какой-нибудь тёмной передряге. На незнакомце были тёмный шерстяной свитер, потрёпанные джинсы, тяжёлые ботинки и чёрная кожаная куртка, которая видела лучшие дни. В нём было что-то странное — какая-то усталая элегантность, смешанная с тоской, и Тео вдруг поймал себя на мысли, что этот человек ему симпатичен. — Je ne vous ai jamais vu auparavant, — задумчиво сказал Нотт, вытаскивая из пачки черную сигарету с золотистым ободком. — Voilà. (Я не видел вас раньше. Держите.) — Вы англичанин? — незнакомец благодарно кивнул, взял сигарету и тут же закурил, щёлкнув старой, потёртой зажигалкой. Он выдохнул дым и повернулся к Тео, разглядывая его с ног до головы. — Ваш французский такой же дерьмовый, как и моё настроение сегодня. Я едва понял, что вы сказали. — Какая проницательность, — фыркнул он, скрещивая руки на груди и откидываясь спиной на колонну. — Да, я англичанин. А вы — француз. А ещё сегодня среда, и температура воздуха составляет минус два градуса по Цельсию. Хотите еще какой-нибудь очевидный факт? Мужчина продолжал курить и не сводил своих голубых глаз с наглого парня перед собой. В его взгляде не было злости или раздражения, а лишь холодное, профессиональное любопытство — совсем как у скульптора, который разглядывает кусок мрамора, решая, что из него можно вылепить. Он видел сотню таких мальчишек за свою жизнь — сам был таким же лет тридцать назад: дерзкий, колкий, с вечно вздёрнутым подбородком и готовностью послать весь мир на три буквы, не моргнув глазом. На этом парне были странные татуировки, виднеющиеся из-под ворота рубашки — чёрные, замысловатые руны и еще какие-то символы, смысла которых мужчина не понимал, — и пирсинг в губе, маленькое серебряное колечко, которое поблёскивало в свете магических светильников. Да и несло от него табаком с другого конца коридора, как от заядлого курильщика. — Учитесь в Шармбатоне? — спросил он невзначай, стряхивая пепел в пустую банку, стоящую на подоконнике. — К сожалению, — фыркнул Тео, и в этом фырканье было столько обречённости, что мужчина невольно усмехнулся краем губ. — Осталось пару месяцев. Жду не дождусь. Чемодан уже наполовину собран. — И какие планы после выпуска? Вернётесь в родную страну? Или останетесь во Франции? — голос незнакомца был спокоен, но в нём чувствовалось искреннее любопытство, будто ему действительно было важно, что ответит этот наглый парень. — А вы чертовски любопытный для того, у кого дерьмовое настроение, мсье… — Тео сделал паузу, давая возможность представиться. — Себастьян, — блондин протянул руку для рукопожатия, глядя прямо в глаза, как учат в военных училищах. — Просто Себастьян. Прошу прощения, обычно я более вежливый, но сегодня нервы ни к чёрту. Тео усмехнулся, пожимая протянутую руку. Ладонь мужчины была сухой и твёрдой, как у человека, который много работал руками, с мозолями на подушечках пальцев и на основании ладони. На безымянном пальце особенно выделялось обручальное кольцо, потускневшее от времени, с крохотными бриллиантами, которые тускло блестели в свете ламп. Очевидно, что он не просто так здесь. Судя по масштабу мероприятия, мужчина запросто мог бы быть скаутом, членом делегации «Огненных драконов», журналистом, который хочет взять интервью после матча, или родственником одного из игроков. А может, это и вовсе чиновник из министерства, который приехал поглазеть на молодые таланты забавы ради. — У нас с вами много общего, — сказал Тео, выпуская дым в потолок, наблюдая, как он расползается серыми кляксами. — Оба любим покурить и ненавидим квиддич. Правда, я ненавижу его больше, чем вы. У меня на это есть довольно веские причины. — Почему вы думаете, что я ненавижу квиддич? — мужчина приподнял бровь, и в его голосе послышалось искреннее недоумение, смешанное с обидой. — Это мой хлеб, молодой человек. Моя жизнь, можно сказать. «Значит, журналист, — подумал он, кидая очередной оценивающий взгляд в сторону Себастьяна. — Прибился ко мне и пытается вытащить грязные подробности о команде, ну-ну. Такие, как он, всегда ищут сенсации, чтобы потом продать их подороже, желательно с кричащим заголовком и колдографией на первой полосе. Но у меня для него плохие новости». — Тогда чего вы нервничаете? — спросил Нотт, решая сменить тактику и зайти с другой стороны. — Если это ваш хлеб, вы должны быть спокойны, уверены в себе и не дёргаться лишний раз. — Я приехал к своему ребёнку, — сказал Себастьян, и его голос стал тише, будто он боялся, что кто-то услышит. — У нас сложные отношения. Очевидно, что я что-то сделал не так, потому что стою сейчас с вами и курю. Хотя курю я редко, друг мой. Очень редко. Только когда совсем плохо. — Вы запирали своего ребёнка в подвале? — внезапно спросил Тео, и его голос прозвучал жестче, чем он хотел, с налётом той самой тьмы, которая жила в нём с детства. — Морили голодом? Обучали всякой херне вроде Круциатуса? Себастьян замер. Его лицо на секунду потеряло всякое выражение, а потом он медленно покачал головой. — У вас очень странные критерии «сложных отношений» с родителем, мсье, — сказал он, и в его голосе не было осуждения, а лишь тихое, почти профессиональное любопытство, смешанное с болью. — Спешу заверить, что ничто из того, что вы перечислили, я не делал. Мой ребёнок не голодал, не сидел в подвале и не подвергался пыткам. Но, кажется, этого недостаточно, чтобы считаться хорошим отцом. Нотт горько усмехнулся, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой комок, и как желчь подкатывает к горлу. Очевидно, что только он такой неудачник, у которого всё пошло через одно место. У нормальных людей сложности возникают от банального недопонимания, от желания поскорее сепарироваться от родителей, от глупых ссор из-за одежды или музыки. А у него — от пыток, крови, смерти и запаха страха, который въелся в стены родного дома. — Тогда вы идеальный отец, — ровно сказал Тео. — Один из многих, кто просто запутался. Но по крайней мере вы не пытали своего ребёнка. Это уже плюс. Огромный плюс… Себастьян задумчиво уставился на паренька. Что-то внутри говорило ему о том, что этот колючий, наглый англичанин знает куда больше, чем говорит. Кроме того, его не покидало стойкое ощущение, что он видит себя на его месте. Но не потому, что он был молодым и глупым, а потому, что его собственные родители творили с ним то дерьмо, о котором только что упомянул паренёк. Тот же холод, то же безразличие, те же требования, которым невозможно соответствовать. И этот бесконечный, въевшийся в кожу страх быть недостаточно хорошим сыном для зажравшегося чистокровного семейства. — Возможно, вы правы, — наконец сказал Себстьян, затягиваясь сигаретой так глубоко, что та почти догорела до фильтра, обжигая пальцы, но он не обращал внимания. — Но это не снимает с меня ответственность за то, что я не могу быть тем, кем был раньше для своего ребёнка, и не уверен, что в принципе могу быть в будущем. После смерти… — он сглотнул. — После того, как я потерял жену, я… я стал другим. Более холодным и закрытым. И не знаю, как вернуться к тому, кем был раньше. — Но вы приехали, — сказал Тео ровным голосом. — Могли бы забить, сослаться на занятость и прислать шоколадную лягушку в качестве утешительного подарка, как делают многие. А вы приехали. Я, конечно, не эксперт, но это уже что-то значит. — Это выглядит немного не так, — поправил он его, криво усмехнувшись. — Лучше бы я вообще не приезжал и прислал бы шоколадную лягушку, как вы и сказали. Мой приезд имеет скорее мрачный подтекст. Я здесь не как отец, а как… как человек, который должен оценить её игру. Как профессионал, а не как родитель. — Знаете, я думал, что у меня беды с башкой, — Нотт показал на него пальцем с зажатой сигаретой, и в этом жесте было что-то почти дружеское. — Но вы, тот ещё философ, друг мой. После разговора с вами мне нужна бутылка огневиски, не иначе. — У меня есть предложение, — ухмыльнулся Себастьян, и в его голосе впервые за весь разговор появилась какая-то живость. — Хотите посмотреть со мной матч с самой верхней трибуны? Там, откуда видно всё поле, но не слышно криков болельщиков. Вам ведь, друг мой, тоже нужна компания, чтобы не сойти с ума раньше времени. — Лучше бы вам захватить что покрепче на трибуну, — фыркнул Тео, затушив сигарету о каменную стену, оставляя чёрное пятно на светлом камне. — Вы недооцениваете, как сильно меня бесит эта дурацкая игра. — Вам же есть восемнадцать? — вдруг спросил он. — Мне двадцать вообще-то. А что с вашим лицом? Слишком молодой для вас? Слишком дерзкий? — Нет, — Себастьян покачал головой, и его улыбка стала шире. — Просто вы выглядите чуть старше своих лет. Наверное, потому что не улыбаетесь и всё время хмуритесь. Улыбка омолаживает, знаете ли. И добавляет пару очков к привлекательности. — Не учите меня улыбаться, мсье, — Тео поправил воротник пальто и застегнул пуговицы, готовясь к выходу на холод. — У меня и так проблем хватает. — У меня к вам много вопросов, — задумчиво кивнул блондин, глядя на него с каким-то странным, почти отеческим интересом, от которого у Тео по спине побежали мурашки. — Поговорим на трибуне, пока один британский придурок будет оценивать игру команды. Вы мне расскажете, почему ненавидите квиддич, а я вам расскажу, почему я хороший спортсмен, но плохой отец. Идёт? Тео посмотрел на мужчину. В его голубых глазах не было ни насмешки, ни жалости, а лишь усталость и какое-то странное понимание. Словно он видел в Тео не просто наглого парня с татуировками, а кого-то большего. Кого-то, кто тоже носит в себе боль и не знает, как с ней жить. — Идёт. Но если вы начнёте плакать в конце разговора, то я уйду. Я не умею утешать взрослых мужиков. Обозначу сразу же, что это не входит в мои обязанности. — Договорились, — Себастьян кивнул и жестом пригласил его следовать за собой. Они пошли по пустым коридорам к лестнице, ведущей на верхние трибуны. Их шаги эхом разносились по каменным сводам. — И всё-таки, — продолжил мужчна, когда они поднимались по ступеням, перешагивая через две сразу. — Почему вы не наймете себе репетитора по французскому? У вас ужасный акцент, друг мой. С таким акцентом вы никогда не сможете нормально объясниться с местными. — Я уже нанял, — ответил Тео, и в его голосе появилась лёгкая хрипотца, которую он сам не заметил. — Моя девушка — идеальный репетитор. Она спит в моей постели и берёт плату поцелуями. Я считаю, что это справедливо. Себастьян посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом, в котором смешались и удивление, и неодобрение, и какая-то странная зависть. — Очень по-французски, юноша, — наконец сказал он. — Мне определённо нравится ваш подход к жизни и изучению языков. — Я же говорил, — усмехнулся Тео. — Вы меня недооценили. Это ваша главная ошибка. Они поднялись на трибуну, которая возвышалась над всем стадионом и открывала прекрасный вид на поле. В отличие от тех мест, где раньше сидел Тео с Блейзом, здесь было гораздо удобнее: несколько кресел, обитых бархатом, столик из чёрного дерева и брошюры с именами игроков, напечатанные на дорогой бумаге с золотым тиснением. Себастьян хлопнул в ладоши — один короткий, звонкий звук, от которого эхо разнеслось по пустой трибуне, — и перед ним тут же появился эльф. Маленький, сморщенный, с большими глазами, в которых читалась вековая преданность, как у пса, который готов умереть за хозяина, не задумываясь ни на секунду. Он ёжился от холода, двигая длинными ушами, похожими на лопухи, и кутался в наволочку, которая служила ему одеждой. Тео приподнял бровь, потому что не привык к такому взгляду от эльфов. Отец их кошмарил до такой степени, что они порой вообще отказывались выходить из своего укрытия, предпочитая голодную смерть встрече с ним. — Шайни, — Себастьян удобнее устроился в своём кресле, откидываясь на спинку и закидывая ногу на ногу, — принеси мне и моему юному другу лучшую бутылку огневиски. Проследи, чтобы выдержка была не меньше пятидесяти лет. И закуски какие-нибудь: сыр, оливки, может, трюфели. И пледы. Два пледа. Холодно здесь, чёрт возьми. — À vos ordres, monsieur! — эльф поклонился так низко, что его длинный нос едва не коснулся пола, и исчез с тихим хлопком, оставляя после себя лёгкий запах озона. (Слушаюсь, мсье!) — А вы богат, — одобрительно кивнул Тео, глядя вслед исчезнувшему эльфу, и в его голосе послышалась лёгкая зависть. — Или просто щедрый? Такое не каждый день пьёшь. — Скорее первое, чем второе, — усмехнулся Себастьян, и в этой усмешке было что-то одновременно циничное и грустное, как у человека, который видел слишком много фальшивых улыбок. — Я действительно богат, но делиться не люблю. Знаете поговорку, что деньги любят счёт? Это обо мне. — Понимаю, сам такой же, — парень пожал плечами, доставая новую сигарету. — Хотя недавно я получил наследство и разделил его поровну между друзьями. Так что иногда я бываю добрым. Матушка постаралась. Она всегда говорила, что деньги — это пыль, а друзья — это всё. И, знаете, она была права. Тео замолчал, наблюдая за тем, как команда Шармбатона поднялась в воздух. Офелия носилась между игроками и давала последние указания перед игрой — её голос, звонкий и уверенный, разносился по всему полю, перекрывая гул трибун и ветер, который свистел в ушах. Она показывала жестами, куда двигаться, поднимала руку, привлекая внимание, и её форма мелькала среди зелёного газона, как язык пламени, как молния, как что-то неуловимое и прекрасное. — У вас хотя бы матушка была адекватной, — горько улыбнулся Себастьян. — Моя проклинала меня за то, что не разделяю её философию относительно ценности чистой магической крови. А когда я женился на магле, то и вовсе заказала убийство моей любимой, потому что я посмел осквернить благородную кровь своего семейства. Тео уставился на мужчину так, будто только что увидел себя в зеркале, но лет через двадцать — постаревшего, уставшего, но всё ещё держащегося прямо, как солдат, который не сдаётся даже перед лицом смерти и не собирается кланяться. Они были похожи в своей сдержанности и холодности, оба носили в своём сердце тяжёлую ношу в виде потери любимого человека, и оба ненавидели свои семьи — те самые семьи, которые должны были любить их безусловно, а вместо этого пытались уничтожить, как сорняк на грядке. Корбан мог бы с лёгкостью сойти за мать Себастьяна в этой истории, ведь он вечно переживал о статусе чистоты крови семьи Нотт. Он мог также с лёгкостью причинить боль Офелии, которая мало того, что была француженкой, так ещё и полукровкой. Для отца это было хуже, чем родиться сквибом. Тео поёжился, представляя столь мрачную картину, и почувствовал, как внутри закипает глухое, животное бешенство, которое он привык подавлять годами. Он бы не задумался и убил ублюдка Авадой, если бы тот посмел пальцем коснуться его любимой дикарки. — У меня отец такой же, — сказал Тео, и его голос стал ниже, будто он признавался в преступлении. — Мы пугающе похожи с вами, старина. Это наводит на странные мысли. — И какие же? — Себастьян повернулся к нему, и в его глазах горели любопытные искры, как у человека, который наконец нашёл родственную душу в этом холодном и негостеприимном мире. — Поделитесь. — О том, что все чистокровные семьи — это клетки с одинаковыми обитателями, — он тяжело вздохнул и выпустил пару дымных колец в холодное небо и почувствовал, как они тут же рассеялись ветром, превратившись в ничто, растворились, как будто их и не было. — Мне срочно нужно выпить, а ваш эльф чертовски медленный. Я мог бы сбегать сам и вернуться быстрее, чем он доползёт. — Он уже старый и не такой шустрый, — усмехнулся мужчина, откидываясь на спинку кресла. — Имейте терпение, друг мой. Вам очень не хватает этого качества. Судя по тому, как вы смотрите на поле, терпение — не ваша сильная сторона. За спиной раздался стук мужских ботинок — чёткий, чеканный, как шаги солдата на плацу, который идёт в атаку, не оглядываясь. Мужчина в английском шерстяном пальто до колен, с кислым лицом, которое, казалось, видело всё дерьмо этого мира и пропиталось им, и с программкой в руках, где были напечатаны имена всех игроков и их статистика, двигался в сторону Себастьяна и Тео. Он смотрел по сторонам, проклиная мерзкую французскую погоду, и ёжился от ветра, который здесь, в горах, был куда холоднее, чем в Лондоне. Его туфли были начищены до блеска, но на них уже появились грязь, которую он то и дело вытирал о края штанов. — Знаешь, что я тебе скажу, — мужчина уселся в кресло, стоящее прямо между Тео и Себастьяном, даже не спросив разрешения, — терпеть не могу климат в твоей стране. Я правда старался, но у меня голова трещит из-за этого проклятого давления. И горы, и туман, и этот ветер, и этот холод — всё против меня. Я, кажется, начинаю ненавидеть Францию зимой. — Вам стоит пожить тут пару месяцев, — спокойно сказал Нотт, даже не взглянув на незнакомца. — Мне тоже было плохо первые недели, но вроде привык. Хотя признаю, что с радостью бы сейчас сидел где-то в Шотландии, в каком-нибудь пабе у камина, с пинтой тёмного эля и газетой в руках. Будь моя воля, я бы вообще купил поместье около Бен-Невиса и никуда не выезжал оттуда. — Вы британец? — восторженно спросил мужчина, и его лицо просветлело, будто он нашёл союзника на вражеской территории, собрата по оружию в тылу врага. — Я ведь тоже! Рыбак рыбака видит издалека, как говорится! Меня зовут Эдвард, и я скаут. Приехал сюда по работе, ищу таланты для британских команд. А вас, молодой человек, как величать? Себастьян приподнял бровь, посматривая на обоих. Его лицо оставалось непроницаемым, как маска, за которой он прятал свои эмоции. Сегодня он уже дважды провалился. Сперва забыл представиться, а потом — спросить имя собеседника, с которым проговорил полчаса. Он тяжело вздохнул, понимая, что это всё из-за Офелии. Нервы ни к чёрту из-за того, что его девочка сегодня играет. Сегодня решается её судьба, и она может покинуть Францию после выпуска, уехать в чужую страну, где у неё никого нет, кроме коллег по команде. — Меня зовут Тео. Я просто студент и был приглашён этим мсье. Он обещал мне огневиски, чтобы матч стал более интересным. Пока что я не разочарован. — Любите квиддич, да? — Уайт улыбнулся, обнажив большие белые зубы, и в этой улыбке было что-то хищное, как у акулы, которая учуяла кровь. — Мы, британцы, знаем толк в играх. Это наша национальная гордость, знаете ли. Наш вклад в мировую культуру. — Терпеть не могу этот спорт, — фыркнул Тео, выпуская дым прямо в лицо скаута. — Нихрена в нём не понимаю. До недавнего времени я вообще не отличал, кто есть кто на поле. Теперь я шарю, что в игре три охотника и один ловец. Представляете? Прогресс на лицо. Уайт ошарашенно уставился на парня, не зная, что сказать. Его рот приоткрылся, а глаза расширились. Впервые он встречал такого ярого противника его любимой игры — человека, который не просто не интересовался квиддичем, а активно его ненавидел, и при этом занимал лучшее место на матче. Себастьяна же искренне забавляли слова парня. Давно он не слышал, как кто-то так отзывается о его любимом спорте, да ещё и с таким невозмутимым лицом, что хотелось врезать или рассмеяться. Вместо этого он поджёг кубинскую сигару, лежащую в бархатной коробке на столе, и с интересом уставился на Тео — беседа принимала довольно неожиданные обороты. — Тогда что вы здесь делаете? — наконец выдавил Уайт, приходя в себя. — Любой нормальный человек отдал бы душу, чтобы посмотреть на такую игру! Это же «Огненные драконы»! Это легенды, которые почтили эту рядовую школу своим присутствием. Если бы не дело, я бы и на пушечный выстрел не подступил к Шармбатону. — Вы слишком быстро заводитесь. Это во-первых. Во-вторых, пусть хоть сам Мерлин летает передо мной на швабре — мне поебать. Если уж и продавать душу, то по делу, согласны? Я сижу здесь и молюсь, чтобы моя девушка просто вернулась на землю живой и невредимой, — Тео посмотрел на поле, где Офелия выполняла очередной трюк, закладывая крутой вираж на скорости, от которой у него захватывало дух и сжималось сердце. — У неё есть отвратительная привычка исполнять такие трюки, что мне самому хочется убить её. Хочется подняться и забрать её оттуда, связать и увести домой. Это чертовски опасный спорт, но ей нравится. Вывод: я должен научиться контролировать свою ненависть к этому дерьму, потому что она отсюда не уйдёт так просто. Себастьян озадаченно посмотрел на Тео. Он видел на поле всего двух девушек в команде Шармбатона: свою дочь и её подругу Манон. Его взгляд скользнул по чёрным волосам, по синему плащу и по цифре «4» на спине его девочки, которая с этого ракурса особо сильно походила на свою мать. Себастьян ненавидел себя за то, что до сих пор видел свою погибшую жену в живой дочери, что не мог отделить счастливые воспоминания от реальности, в которой хочется выть. «Офелия никогда не стала бы встречаться с таким парнем, как он, — сказал он сам себе, пытаясь унять внутреннюю панику, которая разгоралась в груди, как лесной пожар. — Ей нужен спокойный и добрый спутник, а не вторая копия меня в молодости. В конце концов, она бы написала, что у неё кто-то появился? Я ведь не такой хреновый отец, чтобы дочь скрывала это от меня». Эльф, о котором все уже успели забыть, возник перед троицей с тихим хлопком, от которого Уайт подпрыгнул на месте и чуть не выронил программку. В маленьких морщинистых ручках он держал бутылку огневиски с этикеткой, которая датировалась чуть ли не началом столетия — золотые буквы на тёмном стекле, пробка, запачканная вековой пылью, которая осыпалась при малейшем движении, как конфетти на ветру. Он поставил её на столик рядом с бокалами, откупорил и щёлкнул пальцем, поджигая напиток. Синее пламя взметнулось вверх, осветив лица троих мужчин, и в этом свете их морщины и шрамы стали чуть глубже. — Благодарю, Шайни, — сказал Себастьян, беря в руки бокал и поворачивая его в свете, любуясь игрой огня, который плясал на поверхности, как живой. — Ну что, джентльмены. Хватит ругаться и спорить на трезвую голову. Выпьем за начало игры. Он не сводил тяжёлого взгляда с Тео, который залпом осушил бокал и даже не поморщился. Парень выпил дорогой огневиски, от которого у нормального человека пошли бы слёзы и перехватило бы дыхание, точно воду, и поставил бокал на стол с глухим стуком. В его бездонных чёрных глазах даже не было намёка на опьянение, наоборот, он с ещё большим напряжением уставился на поле, где игроки уже заняли свои позиции, застыв в ожидании старта. Судья дал свисток — резкий, пронзительный звук, от которого заложило уши, — и игроки разлетелись в разные стороны точно рой испуганных бабочек. Разноцветные мантии замелькали на фоне серого неба, как конфетти на ветру. Тео наблюдал за командой соперников, которые уже вовсю предпринимали попытки атаковать Шармбатон. Их охотниками были двое парней — коренастые, широкие в плечах, с бычьими шеями и кулаками, похожими на гири, — а также рыжая девчонка, которая играла почти так же безбашенно, как и Офелия. Тео прищурился, чтобы разглядеть её фамилию на мантии. — Нихрена себе, — он опёрся о ручку кресла, подаваясь вперёд, и его глаза округлились. — Это Уизли что ли? Джинни Уизли? Когда она успела попасть в профессиональную команду? Тео было тяжело осознать то, что девчонка, которая ещё совсем недавно пряталась по углам с Дином Томасом в Хогвартсе и носила смешные свитера, теперь была взрослой девушкой, которая билась на равных с мужиками и не уступала им ни в скорости, ни в силе. Последний раз они виделись на одном из процессов после войны, где рыжая давала показания в его защиту. Она буквально подтвердила слова Поттера, сказав, что помощь Тео была весьма ценной в последней схватке. Он помнил, как она смотрела на него — без страха, без осуждения, без той животной ненависти, которую он видел в глазах других, — и говорила правду. — Мисс Уизли уже пару месяцев играет за «Драконов», — гордо заявил Уайт, поправляя галстук. — Она выпустилась из Хогвартса полгода назад и практически тут же пополнила эту команду. Я лично её отбирал на драфте. Прекрасная охотница. Лучше неё никого нет в Европе. — Я бы поспорил, — усмехнулся Тео, и в его голосе зазвенел вызов. — При всём уважении, но наши девчонки играют круче. Уизли — просто выскочка, которой всё досталось благодаря военным подвигам и близкому знакомству с Поттером. Хоть я и уважаю их всех, но всё же я терпеть не могу, когда в команду набирают людей с закрытыми глазами просто потому, что их хочет публика. Тем временем Офелия наносила свой первый удар по воротам соперника. Она, как всегда, неслась на рекордной скорости с квоффлом под мышкой и исполняла такие трюки, от которых у Тео кружилась голова и сжималось сердце. Она ушла в пике, обошла двух загонщиков, выкрутила метлу почти вертикально и с разворота запустила квоффл в кольцо. Гол! — Почему Сен-Анж не на позиции ловца? — возмутился Уайт, обращаясь к Себастьяну, и его лицо покраснело от негодования, как перезревший помидор, готовый лопнуть. — Она ведь должна была ловить снитч! Мы обсуждали это! Я специально приехал, чтобы посмотреть на неё в деле! — Может, потому что она — охуенный охотник? — фыркнул Тео, щедро наливая себе второй бокал, так что огневиски расплескался и оставил тёмное пятно на скатерти, впитываясь в дорогую ткань. — Я бы присмотрелся к ней на вашем месте. Где вы ещё найдёте такую дикарку, а? Она уже два гола забила, а вы даже виски свой не выпили до конца. — Мне казалось, что вы терпеть не можете квиддич, — парировал он, скрещивая руки на груди и надувая губы, как обиженный ребёнок. — Вот и придерживайтесь своей позиции дальше. А я скаут, и мне нужен ловец! Охотников полно, все команды ими забиты. Снитчи же ловят единицы. Это штучный товар. — А вы попробуйте навести ревизию в командах вместо того, чтобы шляться по отборочным, — Нотт откинулся на спинку кресла, скрещивая руки на груди, и в его глазах загорелся опасный огонёк. — Уверен, что в ваших базах куча игроков, которые пригрели свои нежные задницы на скамейках запасных и получают деньги просто за то, что когда-то были хороши. А эта девушка пашет каждый день. Если кто-то и заслужил быть охотником, то именно она. — Вы что себе позволяете! Вы вмешиваетесь в мою работу, молодой человек! Вы не имеете права! Кто вы вообще такой? — А вы портите будущее классной девчонке, которая летает как богиня, — Тео поставил бокал на стол с таким грохотом, что бутылка подпрыгнула и огневиски расплескался, залив скатерть. Он резко вскочил на ноги, отодвинул кресло, которое с грохотом отъехало назад, и подошёл к перилам, чтобы посмотреть на Офелию. Его королева уже успела забить парочку квоффлов, а теперь вновь делала передачу, отдавая мяч Манон. — Давай, дикарка! — заорал он, не стесняясь в выражениях, и его голос разнёсся по всей трибуне. — Надери им всем задницы! Покажи им всем, кто здесь лучший охотник! Девушка повернулась, услышав знакомый, любимый голос, который перекрывал гул трибун и ветер, и её сердце быстрее застучало в груди от того, что Тео не косо смотрел на её игру, как это бывало раньше, скрежеща зубами и сжимая кулаки, а горячо поддерживал её, стоя на трибуне и не стесняясь кричать. Она подняла руку в ответном жесте и улыбнулась так широко и так искренне, что он увидел эту улыбку даже с высоты птичьего полёта. Офелия тут же перевела взгляд на тех, кто сидел рядом с её парнем. Её глаза округлились, когда она увидела отца и скаута. На Уайта ей было плевать — этот тип уже успел ей не понравиться своей манерой разговаривать, будто он центр вселенной, — но вот папа уже выглядел так, будто готовился посадить её под домашний арест на пару лет, как только игра закончится. Его холодный взгляд метался то к ней, то к Тео, то снова к ней, как маятник, и в этом взгляде было что-то нечитаемое: смесь гнева, удивления и какой-то странной, необъяснимой гордости. Её сердце пропустило удар. Неужели они познакомились? Папа же убьёт его, а потом и её за то, что посмела связаться с чистокровным волшебником из древнего тёмного рода, не предупредив его заранее. Чёрт, чёрт, чёрт. Офелия покачала головой, отгоняя навязчивые мысли, и улетела, пока её не сбил бладжер. Просто висеть на метле было опасно, но куда более опасно было находиться в радиусе нескольких метров от дорогих ей мужчин, которые сейчас, наверное, обсуждали её дальнейшую судьбу, не спрашивая её мнения. — Вы знаете друг друга? — внезапно спросил Себастьян, и его голос стал чуть хриплее, чем обычно. Судя по взгляду, он и вовсе хотел препарировать парня, вскрыть его, как лягушку, и посмотреть, что у него внутри. — Я же говорил, что моя девушка играет в квиддич, — закатил глаза Тео, возвращаясь на своё место и падая в кресло с тяжёлым вздохом. — У неё напрочь отсутствует инстинкт самосохранения, понимаете? Ей плевать на правила, плевать на риск, плевать на то, что я схвачу инфаркт. Но сегодня я хочу, чтобы она показала себя. Чтобы мистер Уайт собрал свои яйца в кулак и определил её в достойную команду, а не пытался переквалифицировать в ловца. — Вы что позволяете… — начал возмущаться скаут, но его тут же перебили. — Как зовут вашу девушку? — резко спросил Себастьян, и в его голосе зазвенел металл. Он уже знал ответ — сердце подсказывало ему это задолго до того, как Тео открыл рот, — но до последнего надеялся, что прозвучит имя не его дочери, а её подруги Манон. — Офелия, — ответил Нотт, не отрывая взгляда от поля, где его дикарка в очередной раз уходила от загонщиков. — Вот она только что смотрела на нас и улетела. А что? Вы журналист? Или просто любопытный? — Давно вы встречаетесь? — мужчина проигнорировал вопрос, продолжая сверлить парня взглядом. — Всего пару недель, если считать официально, — Тео пожал плечами, не придавая значения вопросам. — Если неофициально, то больше. Мы долго шли к этому. Спорили, дрались и ненавидели друг друга, а потом перестали. К чему эти вопросы, старина? — он наконец повернулся к собеседнику, и в его глазах мелькнуло подозрение. — Вы знаете, какая у меня фамилия, молодой человек? — Себастьян посмотрел на него своим фирменным испепеляющим взглядом — тем самым, от которого у игроков подкашивались колени и они начинали заикаться. — Вы снова играете в эту игру со мной? — усмехнулся Нотт, и в этой усмешке не было ни капли страха. — То вы просто Себастьян, а теперь загадочный незнакомец с важной фамилией. Окей, сделаю вид, что заинтригован. Кто же вы, старина? Британский шпион? Французский разведчик? Или может, тайный агент Министерства, который следит за мной? Признаюсь, я польщён. — Моё полное имя — Венсан Себастьян Сен-Анж, — произнёс мужчина, и каждое слово было как удар хлыста, как приговор и как пощёчина. — Я отец Офелии. И ваш ночной кошмар, молодой человек. На вашем месте я бы выбирал слова тщательнее. Тео замер. На секунду его лицо потеряло маску циничного безразличия, но вместо ожидаемого страха на нём появилось… облегчение. Как будто он наконец понял, почему этот незнакомец так сильно напоминал ему кого-то. — Охуеть, — сказал он, смакуя каждую букву и растягивая удовольствие. — Вы знаете, мсье Сен-Анж, я должен был догадаться. Та же упрямая складка между бровями. Тот же взгляд, которым можно убить наповал. Тот же тон, когда вы говорите «я нервничаю». И тот же невыносимый характер, который передаётся по наследству, как я погляжу. Себастьян прищурился, ожидая, что парень сейчас начнёт оправдываться, лепетать или пытаться произвести хорошее впечатление, как делали все предыдущие кавалеры его дочери, стоило им узнать, кто он такой. — Это всё, что вы хотите мне сказать? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал как можно более угрожающе. — Нет, не всё, — Тео откинулся на спинку кресла, закинул ногу на ногу и с вызовом посмотрел на отца своей девушки. — Ещё я хочу сказать, что вы, мсье, облажались как отец. Но не так сильно, как вы думаете. Но вы приехали — это уже чёртов подвиг. Себастьян опешил. Он ожидал чего угодно — слёз, мольбы, обещаний, угроз, — но только не этого. Не холодной, спокойной правды, которая резанула по живому. — Вы… вы что, не боитесь меня? — спросил он, и в его голосе проскользнуло недоумение. — А должен? — Тео усмехнулся, доставая новую сигарету и даже не думая спрашивать разрешения. — Вы не первый, кто пытается меня запугать. Поверьте, старина, я видел вещи, после которых ваш испепеляющий взгляд кажется мне не более чем ласковым обещанием. Себастьян смотрел на этого наглого, дерзкого, татуированного парня, который курил в его присутствии, даже не думая извиняться, и не видел в нём монстра. Он видел себя. Молодого, злого, сломленного, который нашёл ту, ради кого готов был сражаться, убивать и умирать. Который не боялся никого и ничего, кроме одного — потерять её. — Вы ненормальный... — Слышал уже, — улыбнулся Тео, выпуская дым в небо. — Обычно это произносят после того, как узнают, кто мой отец. — И кто же ваш отец? — Себастьян решил, что хуже уже не будет. — Пожиратель смерти, — спокойно ответил он, даже не моргнув. — Один из самых жестоких генералов в армии Тёмного Лорда. Надеюсь, теперь вы понимаете, почему меня так сложно напугать? Себастьян молчал долгую минуту. В его голове крутились мысли: Офелия, его девочка, его единственная дочь, связалась с сыном Пожирателя смерти. Сын Пожирателя — это приговор, клеймо и вечное подозрение. Но этот парень не выглядел как монстр. Он выглядел как человек, который прошёл через ад и вернулся из него с ожогами. — Почему вы здесь? — наконец спросил Себастьян. — Почему вы не прячетесь, не бежите от своей фамилии, не пытаетесь забыть, кто вы? — Потому что мне нечего скрывать, — пожал плечами Тео. — Я не выбирал своего отца. И не выбирал ту жизнь, которую он мне навязал. Но я выбираю свою девушку. И я выбираю быть рядом с ней. Себастьян не выдержал. Где-то глубоко внутри, под слоем льда и боли, что-то треснуло. Он вдруг вспомнил себя — такого же молодого, такого же дерзкого, который пришёл к отцу своей жены и сказал: «Я буду заботиться о вашей дочери, хотите вы этого или нет». — Ты хоть понимаешь, что моя дочь заслуживает лучшего? Она заслуживает спокойного и надёжного парня. А ты — сплошной хаос. Татуировки, пирсинг, сигареты. Ты — ходячая проблема, молодой человек. — Возможно, — согласился Тео, и в его глазах мелькнула искра. — Но она выбрала меня. И знаете что? Я, может быть, и хаос, но я её хаос. И я скорее отрежу себе руку, чем сделаю ей больно. Себастьян смотрел на него долгую минуту, изучая каждую черту его лица, каждую татуировку и каждый шрам. А потом — неожиданно для самого себя — усмехнулся. — Знаешь, что самое смешное? Ты мне нравишься. Чёрт возьми, ты мне реально нравишься. Ты не боишься меня, не лебезишь, не пытаешься казаться тем, кем не являешься. Ты просто есть. — Это потому что я офигенный, — Тео ухмыльнулся и подмигнул. — Не наглей, — Себастьян покачал головой, но улыбка не сходила с его лица. — И всё же, есть один вопрос. Ты живёшь с моей дочерью? — Нет, — ответил он, даже не смутившись. — Но я бы очень хотел. — Я не об этом. Ты спишь с моей дочерью? Надеюсь, что нет, потому что моя Офелия хранит себя до брака согласно давней семейной традиции. Тео напрягся. На секунду его лицо потеряло свою ленивую расслабленность, и в глазах мелькнуло что-то опасное. Он долго смотрел на Себастьяна, изучая его, прикидывая, шутит тот или говорит серьёзно. Потом — неожиданно для самого себя — громко рассмеялся и стукнул отца Офелии по плечу. — А вы, старина, оказывается, с юмором! — захохотал он, запрокидывая голову. — Я уж думал, вы сейчас начнёте читать мне лекцию о том, что такое честь семьи и всё такое. А вы шутите! — А кто сказал, что я шучу? — Себастьян поднял бровь, но в его глазах плясали чёртики. — Ладно, — Тео вытер выступившие слёзы. — Если вас это успокоит, то нет, мы не спим. Но не потому, что я не хочу, а потому что она — правильная девочка. И я уважаю её выбор. Хотя, честно говоря, это убивает меня. — Я бы на вашем месте выбирал слова, — усмехнулся он. — А я бы на вашем месте радовался, что ваша дочь нашла парня, который готов ждать, сколько нужно, — парировал Нотт. — И который не собирается её бросать, даже если она будет отказывать ему до самой свадьбы. Они смотрели друг на друга — два упрямца, два человека, которые привыкли добиваться своего. И в этом взгляде было что-то странное, почти родственное. — Ладно, — наконец сказал Себастьян, откидываясь на спинку кресла. — Допустим, я тебя принимаю. Но это не значит, что я тебе доверяю. — Я и не прошу доверия, — пожал плечами Тео. — Просто дайте мне шанс доказать, что я не мудак. — Это будет сложно. Ты выглядишь как мудак. — А вы выглядите как человек, который не обнимал свою дочь десять лет, — спокойно ответил он. — Но мы оба знаем, что внешность обманчива. Себастьян замер. Эти слова попали в самое сердце, в ту боль, которую он носил годами, не показывая никому. Но этот наглый парень увидел. Просто увидел. — Ты опасный, — тихо сказал он. — Ты видишь то, что другие не замечают. — Я просто внимательный, — ответил Тео. — И я люблю вашу дочь. Поэтому я замечаю всё, что с ней связано. Включая её отношения с вами. Они замолчали, и в этом молчании было больше понимания, чем в любых словах. Уайт, который всё это время сидел, раскрыв рот и наблюдая за этой странной перепалкой, наконец не выдержал. Он поднялся с кресла, поправил галстук и с кислой миной посмотрел на поле, где Офелия как раз забивала очередной гол, уходя от загонщиков. — Знаете, — сказал он, обращаясь к обоим. — Я не такого ожидал от этого матча. Я приехал смотреть на ловца, а увидел какую-то непонятную самодеятельность. Вы, мсье, — он повернулся к Себастьяну, — не сдержали обещания. А вы, молодой человек, — он кивнул в сторону Тео, — вообще не имеете права голоса в этом вопросе. Ваша девушка пролетает с драфтом. Я не буду рекомендовать её ни одной команде. Ловец из неё никудышный, а как охотник она слишком опасна. Такие игроки травмируют своих же. — Да пошёл ты, — спокойно сказал Тео, даже не поворачиваясь к нему. — Ты, твои рекомендации и твоя британская гордость. Иди в задницу, Эдвард. Себастьян поднял бровь, глядя на парня с явным удивлением, но потом медленно кивнул и повернулся к скауту. — Мой юный друг, — сказал он, и в его голосе зазвенела сталь, — выразился, конечно, грубовато. Но суть передал верно. Я, в отличие от него, человек дипломатичный. Поэтому скажу иначе: вы можете забрать свои рекомендации, свои драфты, своё высокомерное британское мнение и засунуть их в то место, которое мой друг только что упомянул. Офелия найдёт команду и без вас. Уайт побагровел, открыл рот, чтобы что-то сказать, но передумал. Он развернулся и зашагал прочь, на ходу бормоча что-то про «французскую дипломатию» и «охреневших англичан». — Вы тоже хороши, — усмехнулся Тео, провожая его взглядом. — «Место, которое мой друг упомянул». Это было почти поэтично. — Я же сказал, я дипломатичный человек, — пожал плечами Себастьян, пряча улыбку. — Дипломат, который только что послал скаута куда подальше. — Я послал его не куда подальше. Я послал его в конкретное анатомическое место. Это большая разница. Тео искренне засмеялся. Себастьян смотрел на него и понимал, что этот парень, этот наглый, татуированный, вечно курящий парень, возможно, именно то, что нужно его дочери. Не потому, что он идеален. А потому, что он настоящий. — Выпьем? — предложил Себастьян, поднимая бокал. — За что? — За семью, — сказал отец Офелии. — Формально я принимаю тебя. Но не путай доброту со вседозволенностью, друг мой. — За это действительно стоит выпить, — Тео чокнулся с ним, и огневиски расплескался, оставляя на их пальцах липкие следы. Они пили молча, глядя на поле, где Офелия — его девочка, его дикарка, его единственная — носилась между игроками, забивая гол за голом, и, казалось, сама была счастлива, как никогда прежде.