Часть 20

You're still the oxygen I breathe I see your face when I close my eyes It's torturous

— Måneskin - The Loneliest

Маленькая комната в подвале клуба была слабо освещена, и в этом полумраке было что-то уютное, почти интимное. Зачарованные свечи, меняющие цвет от янтарного до глубокого бордового, переливались на чёрных вельветовых стенах, отбрасывая танцующие тени, похожие на силуэты призраков, застывших в вечном танце. Воздух был пропитан запахом дорогого табака — кубинские сигары, которые Блейз курил по особым случаям, — старой бумаги и сладкого ликера, который вчера кто-то пролил на ковёр. На фоне играл старый граммофон, из которого доносились итальянские песни: тягучие, меланхоличные, про любовь и смерть, про маму и родину, про то, как хорошо быть итальянцем и как плохо, когда ты далеко от дома. Блейз слушал их с закрытыми глазами, когда уставал, и представлял себе Сицилию: море, солнце, запах олеандров, бабушкин голос, зовущий его ужинать, и аромат домашней пасты, которая готовилась по секретному рецепту. Una mattina mi son svegliato, o bella ciao, bella ciao, bella ciao ciao ciao… Блейз подпевал, не открывая глаз, и его пальцы отбивали ритм по столу, где лежали стопки бумаг и бухгалтерские книги. Он был в ударе сегодня: налоги сошлись, поставщики подтвердили заказы, а призраки — эти вечные соседи по подвалу — наконец согласились на компромисс по поводу уровня шума после полуночи. Хороший день для бизнеса. Он даже улыбнулся, когда открыл глаза и увидел ровные колонки цифр, которые сходились с точностью до галлеона. На столе царил идеальный порядок, который мог организовать только человек с железной самодисциплиной. Стопки счетов были аккуратно разложены по папкам с цветными наклейками, на каждой была пометка: «Поставщики», «Зарплата», «Налоги», и «Непредвиденные расходы». Рядом стояла тяжёлая чернильница из чёрного стекла с золотым пером, на котором Блейз выгравировал своё имя — изящная вязь, которую он сам придумал, когда открывал клуб. Старые бухгалтерские книги в кожаных переплётах с пожелтевшими страницами, которые достались ему от деда, были раскрыты на последних записях, и на них уже появились свежие строчки, выведенные его аккуратным почерком. Здесь же лежали несколько каталогов с алкоголем: итальянское вино, шотландский виски, французский коньяк, а также прайс-листы поставщиков, с которыми он вёл переговоры последние две недели. На крючке у двери висела его любимая кожаная куртка, на спинке кресла — пиджак от Армани, который он надевал для особых гостей, когда нужно было произвести впечатление. На полу стояли туфли от лучшего обувщика Милана, которые он снял, чтобы дать ногам отдохнуть, и они стояли аккуратно, носок к носку. Блейз сидел в расстёгнутой рубашке, закатав рукава до локтей, и в его образе было что-то расслабленное, почти домашнее. Но темные и глубокие глаза выдавали напряжение, которое он пытался скрыть за маской беззаботности. Блейз Забини в такие моменты чувствовал себя самым счастливым и самым уставшим человеком на свете одновременно. Он чувствовал ответственность за своё детище, поэтому вопреки всем сплетням и слухам проводил большую часть времени, работая над бухгалтерией в своём кабинете. Он заказывал алкоголь и табак, считал прибыль и расходы, договаривался с поставщиками о новых партиях, решал конфликты с соседями по подвалу (которых, к счастью, было немного, и они оказались вполне адекватными привидениями), а в самом конце работал над программой мероприятий, чтобы атмосфера в "Obscura" продолжала радовать посетителей и удивлять их каждый раз. Это была чёртова куча работы, и иногда Блейз жалел, что вообще ввязался в эту авантюру. Но когда он видел улыбки гостей, когда слышал, как они благодарят его за лучший вечер в их жизни, когда получал счета и понимал, что бизнес идёт в гору, — вся усталость уходила, сменяясь гордостью. В воздухе раздался хлопок, больше похожий на вежливый стук в дверь. Из ниоткуда буквально выскочил эльф Альфонсо, который уже двадцать лет работал на Донателлу Забини. Это было маленькое, морщинистое создание с большими печальными глазами и длинными ушами. В отличие от остальных домовиков этот носил новый аккуратный костюм из тёмно-синего бархата и маленькие ботинки с пряжками, которые блестели при каждом шаге. Деньги он получал в конверте, а также имел пару недель отпуска в году, которые проводил в Италии, на вилле синьоры Забини, где пил вино и ловил рыбу в озере. В реалиях волшебного мира это считалось сумасшествием. Но синьору Забини мало интересовало мнение других — сплетни на то и сплетни, чтобы обиженным людям было о чём посудачить на досуге. — Добрый вечер, синьор, — Альфонсо почтенно поклонился, и его длинный нос едва не коснулся пола. — Ваша матушка желает пообщаться с вами по каминной связи. Будет ли вам удобно сейчас ответить ей? Блейз отложил перо на специальную подставку из слоновой кости, которую ему подарил дядя Марчелло на совершеннолетие, и посмотрел на камин, из которого уже выпрыгивали угли, разбрасывая искры по каменному полу. Его ответ мало кого интересовал — мама уже была на связи и прислала Альфонсо приличия ради. Донателла знала, что сын любит проводить вечера в объятиях девушек, в дорогих ресторанах и на виллах друзей. Однажды сама стала свидетельницей такого «свидания», когда вместо «Здравствуй, мамуля, я скучал» лицезрела голую задницу сына и его пассии, которая пыталась прикрыться простынёй. С тех пор она решила, что будет присылать эльфа за пять минут до визита — она стара, её нервные клетки восстанавливаются не так быстро, как раньше. — Я знаю, что ты в камине, — закатил глаза Блейз и пододвинул кресло поближе к огню, жестом отпуская эльфа. — Ciao mamma, come stai? (Здравствуй, мама, как дела?) — Тебе напомнить, как выглядит мой ремень, Блейз Данте Забини? — раздался из камина строгий, но в то же время тёплый голос. Донателла Забини была прекрасна даже в пламени: её чёрные волосы, уложенные в элегантную причёску, блестели, как полированный антрацит, а тёмные глаза сверкали, как угли, готовые разгореться в любой момент. — Что за тон, сын мой? Я буквально видела, как ты закатил глаза. — Извини, — улыбнулся он, чувствуя, как напряжение в плечах немного спадает. — Я просто заработался. Все эти цифры сводят меня с ума. У меня уже в глазах двоится, понимаешь? — А чего ты ожидал? — фыркнула Донателла. — Добро пожаловать во взрослую жизнь, где полно математики и мало веселья. Ты один или с друзьями? Только не говори, что опять один. Я хочу слышать, что у тебя есть нормальная компания, а не только голые задницы. Блейз тяжело вздохнул. Из-за работы он пропустил матч, о котором вся школа говорила на протяжении нескольких недель. Мало того, что там выступала британская профессиональная команда по квиддичу, так ещё и приехал скаут. Блейз знал, что будут смотреть его подругу Офелию, и искренне хотел пойти поддержать её, но, как правильно сказала мама, жизнь — это не только веселье, но и чёртова математика, налоги и поставщики, которые вечно путают заказы и присылают вместо красного вина белое. — Я один. — Признался парень. В его голосе не было привычной бравады. — Тео и Драко, скорее всего, отмечают победу со своими девушками, — он скривился, когда произнёс последнее слово. — Я за них рад, но не от всего сердца. Точнее, рад, но мне немного обидно. — И кто тебе мешает завести себе девушку, сынок? — мягко спросила Донателла, и её голос стал почти ласковым, как в те времена, когда он был маленьким и боялся темноты. — На моей памяти через тебя прошли сотни. Я видела столько голых задниц в твоей постели, что порой мне хочется выколоть себе глаза. Неужели среди всех этих девушек не нашлось ни одной, кто заслуживает большего, чем одну ночь? Ты никого не выделял? — Ты поэтому позвонила? — фыркнул Блейз, пытаясь перевести тему. — Хочешь внуков? Ты стареешь, матушка. Становишься сентиментальной, и это меня пугает. Неужели моя мать, которая держит в страхе всю Италию, хочет нянчиться с младенцами и менять им подгузники? — Нет, — перебила она его, и в её голосе снова зазвенела сталь. — Внуков мне сейчас не надо. Слишком нестабильное время. К тому же наша семья связана с Тео, поэтому спокойная жизнь нам только снится. — Ты что-то узнала? — Марчелло вывел меня на того ублюдка, который выкупил все игрушки Корбана, — голос Донателлы стал ледяным, и в этом холоде чувствовалась угроза, от которой даже у Блейза, который знал мать с пелёнок, по спине побежали мурашки. — Я пытала беднягу лично несколько часов, но он не смог назвать имена конечных покупателей. Только кого-то из посредников. Бесполезный мешок с костями. — Конечно, не смог! — возмутился Блейз, вскакивая с кресла, и его стул с грохотом отлетел к стене. — Ты, наверное, язык ему отрезала после первого отказа. Ты с мужиками вообще не церемонишься. Я знаю твои методы. Он услышал щелчок винтажной зажигалки матери — тот самый звук, который знал с детства, когда она была в бешенстве или в глубокой задумчивости. Она прикурила и сделала пару глубоких затяжек, и в этом молчании было что-то тяжёлое, почти осязаемое, как удар колокола перед казнью. — Марчелло обучал тебя похожему ремеслу, — фыркнула Донателла, выпуская дым в потолок камина, и дымные кольца поплыли вверх, тая в воздухе. — Ты моя достойная замена, поэтому не возникай. В общем, я залезла в его мысли после того, как он заговорил, и выудила кое-что интересное. Он отправил парочку вещиц в Лондон. Угадай, кто позавчера получил доставку? — Корбан? — Блейз закрыл лицо руками и глухо застонал, как раненый зверь. — Живучий таракан! Когда он сдохнет наконец? Madonna Santa (Святая Мадонна), когда это закончится? Блять… У Тео только всё начало налаживаться. Он стал спокойнее, мама, ты представляешь? Он перестал лезть в драки. Он улыбается, мама! Он реально улыбается, как нормальный человек, а не как маньяк. И это всё обнулится, потому что его папочка получил обратно свои игрушки? Он встал с кресла и начал расхаживать по комнате, пиная ногой журнальный столик и стулья. Те отскакивали в сторону и с глухим стуком ломались о стену, оставляя вмятины на дорогих обоях. Блейз тяжело дышал, его кулаки сжимались и разжимались, а в глазах горел такой огонь, что Донателла, даже будучи в камине, почувствовала его ярость через пламя. — Вы сами в этом виноваты, — вздохнула она, и в этом вздохе было столько усталости, сколько Блейз не слышал никогда. Даже когда умер отец, даже когда ей пришлось взять на себя всё управление семейным бизнесом, мама не выглядела такой измождённой. — Ты знаешь, что мои полномочия заканчиваются на Лондоне. Я не смогу исправить это дерьмо. Я не всемогущая, сынок, но я могу предложить кое-что другое. — Что же? Ты видишь выход из этого дерьма? Потому что я — нет. — Родовая магия, — невозмутимо произнесла мама. — Тео и Офелия связаны. Ни ты, ни я не будем это отрицать, потому что видели всё своими глазами. То поместье матери Тео около Марселя… Я проверила документы, как и просил мой крестник. Он действительно является собственником. Я уже вызвала парней из Рима, чтобы почистили поместье от грязи и уничтожили все следы Корбана. Офелии и Тео нужно как можно скорее оказаться там. — Помедленнее, — перебил её Блейз, чувствуя, как в голове начинает пульсировать боль, а виски сжимает стальной обруч. — Мне нужно затащить друга туда, где его в прошлый раз чуть не прикончили? Ещё как-то уговорить его притащить туда его любимую девушку? Да Тео меня поджарит в адском огне за такое предложение! Он меня живьём сожрёт и даже не подавится! — Если бы он был тут, я бы ему всё объяснила, — голос Донателлы стал мягче, почти умоляющим, и он понял, что мать действительно боится за Тео. — Но знаешь что, сын? По иронии судьбы, из всех Забини только ты получил язык без костей и обаяние, которое может растопить лёд. Задействуй всю свою харизму, заставь его отправиться в поместье и провести там ночь. Если магия матери признает его и Офелию, то оба будут под защитой. Древняя магия Ван Доренов сильнее любого проклятия Ноттов. — А если не признает? — спросил он, и его голос сорвался. — Что тогда, мама? — Тогда после выпуска Тео переедет в Италию ко мне, — твёрдо сказала она. — На моей территории Корбан даже не посмеет причинить мальчику вред. Я лично прослежу, чтобы он не сунул свой нос за Альпы. А если сунет — пусть пеняет на себя. Блейз подошёл к столу и схватил бутылку огневиски — ту самую, которую открыл вчера, когда готовился к встрече с поставщиками и они сорвали сделку в последний момент. Он посмотрел на бокал, который разбился от его гнева, махнул рукой и отпил крепкий напиток прямо с горла, не беспокоясь о том, что подумает мать. Жидкость обожгла горло, разлилась теплом по груди, но не успокоила. Сейчас он был очень зол на неё и едва сдерживался от того, чтобы не закрыть камин и не сбежать в клуб, к музыке, к людям, к шуму, который заглушил бы мысли. Ему нужно выпустить пар. Мерлин бы побрал всё это дерьмо! — У меня два сына, Блейз, — сказала Донателла, и в её голосе появилась та самая редкая теплота, которая пробивала любую броню. — Я не могу оставить Тео одного, понимаешь? Мы семья, а семье нужно помогать. Даже когда это тяжело. — Да, я знаю, — он опустился на стул, чувствуя, как его плечи тяжелеют под грузом ответственности. — Сам поклялся на крови, что буду защищать его, как своего брата. Я помню. Я не забыл. — Горжусь тобой, мальчик мой. Береги себя и присматривай за остальными. Если что — вызывай Альфонсо. Он сообщит мне быстрее, чем долетит твоя Картошечка. — Ага, — он засунул руки в карманы, сжимая в пальцах пустую пачку из-под сигарет, и посмотрел на огонь в камине. — Ты тоже себя береги. Люблю тебя. — Ti amo anche io, figlio mio, — прошептала мать, и её силуэт начал таять в пламени, становясь всё прозрачнее. (Я тоже тебя люблю, сын мой.) Она улыбнулась и наконец исчезла в зелёном огне, оставив после себя столб из угольной пыли и искр, которые кружились в воздухе. Блейз наблюдал, как они летают по комнате и приземляются на пол точно маленькие мотыльки, и чувствовал, как внутри разливается какая-то странная, щемящая тоска. Ему было невыносимо грустно. Так хотелось, чтобы кто-то просто взял и обнял его. Одно быстрое объятие, которое приведёт мозг в порядок и успокоит. Одна пара рук, которая скажет: «Всё будет хорошо, ты не один». — Santo cielo (Боже мой), — прошептал он, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы. — Che palle. (Вот дерьмо.) — Синьор Забини, — в комнату вошла рыженькая официантка, которая подрабатывала еще и помощницей. Её яркие волосы были собраны в высокий хвост, а передник был перепачкан вином. Она запыхалась и явно была не в духе. — Там в клубе фанаты и какая-то британская команда, которая сегодня выиграла. Они громят сцену и хотят петь караоке. Кричат, что заплатят любые деньги, только дайте им микрофон. — Чёртовы британцы, — прошипел Блейз, чувствуя, как новая волна раздражения накрывает его с головой. — Подожди, Шармбатон проиграл им? Что они тут вообще делают? У них что, нет своего клуба в Лондоне? — Да, ваши друзья пригласили их по старой дружбе, — девушка пожала плечами, и её голос дрогнул. — Они сказали, что там играет их старая знакомая, которая училась на… — она запнулась, и её щёки залились краской. — Не заставляйте меня произносить это. В общем, эта девушка сидит одна на балконе, пока её команда крушит сцену. Она сказала, что ей всё равно, что эти дикари сделают со сценой. — Как зовут девушку? — Джинни, вроде. А что, синьор? Блейз тяжело вздохнул и посмотрел на камин, который потихоньку начал затухать, оставляя после себя только тлеющие угли, и на стены, где ещё плясали тени от свечей. Матушка, его всевидящая матушка… Она точно что-то знала. Она всегда что-то знала, даже когда молчала. — Дай этим варварам караоке, — быстро распорядился он, проводя рукой по лицу, чтобы стереть остатки усталости. — Пусть поют, пока не охрипнут. А мне дай бутылку лучшего шампанского из наших запасов. И два бокала. — Вы её знаете? — в голосе девушки слышалась лёгкая обида, и она отвела взгляд, теребя край передника. — Первая школьная любовь, милая, — Блейз взял со стола пиджак и накинул его на плечи, поправляя воротник. — Такое не забывается. Даже если прошло сто лет. Он вышел из кабинета, оставляя за собой открытую дверь, и в коридоре уже слышались крики и музыка. Блейз усмехнулся, чувствуя, как прошлое настигает его, как поезд, который мчится на всех парах. — Ciao, Ginevra (Здравствуй, Джиневра), — прошептал он, направляясь к лестнице. — Давно не виделись, тигрица.

~•~•~•~

Джинни сидела на балконе и неторопливо пила вино. Сладкая жидкость стекала по горлу, принося то самое облегчение, которое она ждала весь день. Матч, команда и вся эта шумиха с прессой уже порядком успели ей поднадоесть. Она была уверена, что даже в этом Мерлином забытом подвале, спрятался маленький и юркий папарацци с камерой-невидимкой, готовый сделать самую провокационную колдографию той самой рыжей девчонки Поттера, которая спасла магический мир от Тёмного Лорда. В газетах любили писать о ней всякую чушь: то она тайно встречается с очередным знаменитым спортсменом, то ссорится с братьями из-за наследства, то покупает особняк в Кенсингтоне. Правда была куда скучнее: она просто хотела играть в квиддич и чтобы её оставили в покое. С Гарри Джинни толком и не встречалась. Они быстро и неуклюже поцеловались однажды, а потом он ушёл спасать мир, оставив её в объятиях Дина Томаса — того самого парня, который бросал и обманывал её бесчисленное количество раз. Все это время она не жила, а пыталась свести концы с концами и не сойти с ума от количества военных жертв, от имён погибших, которые она читала в списках, от похорон, на которых она стояла в чёрном и не плакала, потому что слёз уже не было. Квиддич был единственной отрадой — этот бесконечный полёт и свобода. Есть только ты и небо, так она думала, пока не попала в профессиональную команду, полную озабоченных мужланов, которые считали, что женщина на метле — это либо украшение, либо проблема. Во время тренировок и матчей Джинни давала отпор, угрожая своей метлой и парочкой хорошо выученных заклинаний. Но в обычное время, как сейчас например, пряталась по углам, как последняя трусиха. Она смотрела на наручные часы и ждала, когда этот странный день закончится. Ей хотелось обратно домой, в Нору, где её ждут родители и рыжий спаниель Рокси, которого девушка нашла на улице Лондона совсем малышом и спасла от стаи чаек. С тех пор пёсик стал ей другом — тем, с кем она могла помолчать и не думать о том, как выглядит. Рокси не пытался её сфотографировать, не сливал её комментарии в прессу, как это делали бывшие знакомые, ну и конечно же не лез под юбку, как остальные парни-приматы, которые видели в ней только рыжие волосы и громкую фамилию. Дверь балкона скрипнула, на что девушка закатила глаза. Если это снова Ланселот — капитан команды, который уже дважды пытался пригласить её в свой номер после матча, намекая на «деловую встречу», — то она выльет вино прямо на его светлые волосы, уложенные душистым гелем. Она уже подняла бокал и повернулась, как вдруг… — Забини?! — ахнула девушка. Её зелёные глаза расширились от неожиданности, а губы застыли в форме маленького «о». — Ты что тут забыл вообще? — Всегда восхищался тем, какая ты приветливая, — закатил глаза парень, беря стул с зала и с лёгкостью затаскивая его на балкон. — Сто лет тебя не видел, а ты всё такая же ласковая. Совсем как моя матушка в юности. Та же улыбка и тот же тон. Che meraviglia! (Какое чудо!) — Я тебя не приглашала, — огрызнулась Джинни, но бокал опустила. — Я вообще хотела тут посидеть и уйти к себе в комнату. — А я тебя и не спрашивал, — Блейз наконец сел, поставил на столик бутылку шампанского и два бокала, которые предусмотрительно захватил с собой. Он посмотрел на девушку, которая снесла ему голову еще на втором курсе. Тогда о ней ходили разговоры, мол, в Хогвартс наконец явилась самая красивая из Уизли, единственная девочка в многодетной семье, которая помимо всего прочего вела себя как принцесса, задрав нос. Несмотря на все предупреждения Драко и косые взгляды Тео в сторону рыжих гриффиндорцев, Блейз отважился представиться девчушке, когда та с любопытством поглядывала на его метлу и изумрудную квиддичную форму. Вопреки всему бреду о Джинни, который разносили длинные языки по школе, она была далеко не принцессой. Она носила красные кеды, красила ногти чёрным лаком и жевала клубничную жвачку, надувая огромные пузыри, которые лопались с громким хлопком на её лице. Она носилась по коридорам, как сорванец, играла на гитаре и закидывала ноги на стол, читая книги о тёмных проклятиях, которые её братья считали «неподходящими для юной леди». Блейз был восхищён обаянием Джинни, её непохожестью на остальных, а также колким языком, из-за которого она часто попадала в передряги, но никогда не жаловалась. Они сразу нашли общий язык. Забини и Уизли по вечерам носились по стадиону, споря о лучших спортсменах и забрасывая квоффлы в ворота друг друга, пока не падали от усталости на траву и не смотрели на звёзды. Блейз слушал Duran Duran, крутя кассеты в своём магнитофоне, а Джинни пинала его в плечо и ставила Nirvana, громко напевая популярную Smells Like Teen Spirit, перекрикивая ветер. Она надувала пузыри из жвачки и пахла клубникой, делала колесо на газоне и убегала от Филча, держа Блейза за руку. Это было лучше, чем любовь. Это была свобода, которую он искал и не мог найти после неё. — Мы давно не виделись, тигрица, — сказал он, наливая шампанское в бокалы. — Умерь свой пыл и выпей со мной по старой дружбе. У меня был паршивый день, дай мне хотя бы на пять минут забыть обо всём. — Хочешь поиграть в ностальгию? — фыркнула Джинни. — Или мне напомнить, как ты всё испортил? — Я испортил?! — воскликнул Блейз, размахивая бокалом. Шампанское вылилось и залило ему все брюки, оставляя тёмные пятна на дорогой ткани. — Cazzo! (Блять) — Ну не я же засунула язык в глотку Миранде на пятом курсе, — она смотрела на него в упор, и в её глазах горел старый, знакомый огонь. — Милая, если я начну вспоминать твои проколы, то нам ночи не хватит. Я просто назову имя — Дин Томас. Мне продолжать? Сколько раз вы оба трепали мою нервную систему? — он отставил бокал и скрестил руки на груди. — Надо было быть смелее, — тихо произнесла Джинни, отводя взгляд куда-то в темноту, где горели огни клуба. — Как только появились сложности — ты сбежал. Ты сам бросил меня в объятия Дина, Забини. Так что если кого и винить, то себя. Блейз ненавидел её за то, что она была права. Каждый день он проклинал себя за то, что хотел всё сделать правильно и красиво. Как только он понял, что Джинни для него нечто большее, чем минутное увлечение, он начал заваливать её подарками. Букеты из сотен роз? Плевать, заверните три. Дорогие украшения? Блейз был готов буквально ограбить ювелирную лавку, чтобы его королева носила золото и бриллианты. Он не жалел ни средств, ни сил на то, чтобы ухаживать за ней. Всё испортил вездесущий Дин Томас, который писал стихи в тетрадке и носил ей шоколадки после игр, смотрел на неё щенячьими глазами и вздыхал, как ненормальный. Увидев это, Блейз так разозлился, что впечатал ублюдка в стену своим весом: грубо, по-итальянски, совсем не думая о последствиях. Он хотел выбить всё дерьмо из Томаса и проклясть, чтобы тот больше не думал распускать свои грабли в сторону его девочки. Но Джинни, его Джинни… Она встала на сторону гриффиндорца, назвав Блейза тупым мужланом, который не умеет решать проблемы словами. Тогда Забини отпустил их обоих, а сам замкнулся в себе и пошёл во все тяжкие. Он уходил в алкотуры с Ноттом, менялся с ним девчонками, ночами напролёт играл в карты на деньги, делал ставки на подпольные бои драконов и перестал понимать, что вообще происходит. Блейз любил Джинни и понимал, что её гриффиндорское благородство заставило принять сторону Томаса в ту ночь, ведь этот доходяга был «невинной жертвой» нападения, но это не лечило раны. Он закупорил те тёплые чувства внутри себя и пытался найти Джинни в других девчонках. Конечно же не нашёл… Уизли одна такая, будь она неладна. — Тогда выпьем за ошибки, — безэмоционально сказал Блейз, поднимая бокал. — Они делают нас теми, кто мы есть. Как сказал один мудрый итальянец, клеймо поставить легко, тяжело увидеть истину, скрытую под ним. Он осушил бокал залпом и с грохотом поставил его на стол. Хрустальная ножка тут же отлетела, осколки разлетелись в разные стороны, а ладонь защипала от мелких, почти невидимых порезов. Алая кровь залила поверхность и продолжала капать на пол, на его брюки и туфли. — Приятного вечера, Джиневра. Был рад тебя видеть, — тихо сказал он. Блейз встал и направился к выходу, сжимая ладонь, с которой струйками стекала кровь. Он не дрогнул — матушка учила терпеть и не такую боль. Внутри него всё сжималось от того, что всё закончилось. Все эти годы Блейз надеялся, что они оба поумнеют и отпустят юношеские обиды. Он дал Джинни свободу, позволил встречаться с Томасом и другими ублюдками, которые были недостойны её. Ему было всё равно, лишь бы тигрица была счастлива. Блейз продолжал следить за её жизнью через газеты и общих знакомых, присылал ей анонимные подарки на Рождество и дни рождения, а также регулярно пополнял благотворительный фонд, созданный Джинни для помощи пострадавшим после войны. Он отдал на это свои последние деньги, а она даже не догадывалась. Может, это и к лучшему. Блейз шагал сквозь толпу, которая веселилась и напевала песни, не замечая его боли. Алкоголь лился рекой, а парочки, сидящие в креслах, утопали в любви и ласках друг друга. Он скривился, прижимая руку ближе к груди, будто пытался унять боль, которая была глубже любого пореза. Одиночество — это тупое, болезненное одиночество — скручивало его изнутри, сжимало внутренности и не давало дышать. Блейз покачал головой и поспешил к своему кабинету. — Espresso, — сказал он помощнице, хотя это было скорее шипением раненого зверя. — Приноси мне espresso каждые полчаса. Сегодня будет длинная ночь. Девушка кивнула и тут же убежала исполнять просьбу своего босса, не задавая лишних вопросов. Блейз запер дверь на все замки и скатился по стене. Все это время он смотрел в одну точку — на свои окровавленные пальцы, на капли крови, которые уже начали подсыхать, — и не понимал, чем же заслужил все эти муки. Он не заметил, как по щеке скатилась предательская слеза, и как эта слеза в одну минуту превратилась в истерику. Блейз всхлипывал, как маленький мальчик, которого лишили десерта из-за того, чего он по сути не делал. Он просто поступал так, как чувствовал: хаотично, эмоционально и горячо… Но это было по-настоящему. Это был он и его другая сторона. Та, которую он никому не показывал. — Кому нужен сраный Пьеро, когда есть Арлекин? — прошептал Блейз, вытирая слезы тыльной стороной здоровой руки. — C'è una maschera per la famiglia, una per la società, una per il lavoro. E quando stai solo, resti nessuno. (Есть маска для семьи, для общества и для работы. А когда остаешься наедине с собой, ты остаёшься никем.) Его мысли прервал тихий, почти робкий стук в дверь, не похожий на уверенные удары его помощницы. Блейз резко встал с пола, думая, что ему наконец принесли кофе. Рука всё ещё кровоточила, а порезы саднили. Он оторвал зубами кусок ткани от своей дорогой рубашки и перевязал рану. Палочка была хрен знает где, наверное валялась где-то среди бумаг, а искать её не было сил. — Войдите, — он встал к шкафу, где лежали нужные папки с документами, делая вид, что очень занят. — Поставь кофе на стол и… Забини повернулся и замер. Бумаги выпали из его рук, рассыпавшись по полу, как осколки разбитого зеркала. Его взгляд устремился на Джинни, которая стояла в его кабинете, в этом святилище его одиночества. В янтарном свете ламп он заметил, что она всё так же красива: длинные мягкие волосы, стройная фигура с аппетитными бёдрами и грудью, всё те же красные потрёпанные кеды под короткое вечернее платье и джинсовая куртка одного из её братьев, украшенная старыми нашивками и цепями, которые звенели при каждом движении. — Я была не права и пришла извиниться. Блейз продолжал моргать. Он искренне не понимал, что происходит. Надо проверить рану, может, у него галлюцинации от кровопотери? Может, он спит? Может, это всё ему только кажется? — Ты поранился, — она сделала шаг в его сторону и осторожно ухватилась за перевязанную руку. — Сейчас залечу, подожди. Джинни достала палочку и произнесла заклинания. Первое очистило рану и залечило её, второе убрало остатки крови и осколков бокала. Она нежно провела пальцем по крохотному шраму, образовавшемуся на месте пореза, и Блейз почувствовал, как его сердце пропустило удар. Он тут же вытащил свою руку и прижал её к груди, будто обжёгся. — Спасибо за то, что поиграла в целителя, — сказал он, и его голос был холоднее, чем обычно. — Я тронут твоей заботой. Извинения приняты, можешь идти и наслаждаться вечером. — Почему ты такой, Блейз? — она не двинулась с места. — Что с тобой не так? — Со мной всё так, — он начал собирать бумаги с пола, не глядя на неё. Идеальная отмазка, чтобы не смотреть в эти зелёные глаза цвета весенней листвы, в которых он когда-то тонул. — Просто у меня тут работа. Это мой клуб, понимаешь? Я тут, знаешь ли, занят. — Я уже поняла это по названию, — Джинни улыбнулась краешком губ, и в этой улыбке мелькнуло что-то от той девчонки, которая когда-то делала колесо на газоне. — Тогда, на стадионе, ты говорил, что мечтаешь открыть заведение. Ты хотел назвать его "Obscura", хотя не сомневаюсь, что были попытки придумать что-то новое. «Логово Забини», например? Или «Танцы с драконами»? Блейз опешил. Она помнит. Она помнит тот разговор, когда он мечтательно смотрел на звёздное небо, лёжа на трибуне, и представлял, как станет самым крутым владельцем клуба, где будут собираться самые интересные люди со всей Европы. Ему тогда было пятнадцать. В этом возрасте всё выглядит очаровательно, а взрослая жизнь так вообще кажется сладким ягодным пирогом с горячей начинкой, который можно съесть и не подавиться. — Было дело, — признался Блейз, не поднимая головы. — Мои новые друзья предлагали мне французские названия, но я решил не предавать старую добрую латынь. — Новые друзья, — задумчиво произнесла Джинни. — Ты про Офелию и Манон? Хорошие девушки, весьма… — Прежде чем начнёшь ревновать, предупрежу. Они обе заняты и встречаются с нашими общими друзьями. Офелия с Тео, а Манон с Драко. Так что даже не думай... — Я не про это, Забини, — она вздохнула. — Усмири свою гордость наконец. Мир не крутится вокруг тебя! Блейз тяжело вздохнул и взглянул на неё. Джинни стояла рядом, её рыжие волосы блестели в свете ламп, как медь. От неё пахло шампанским, той самой клубничной жвачкой и цветочными духами, от которых он некогда сходил с ума. Он покачал головой и отвернулся, чтобы не видеть её. — Девчонки хорошо играли сегодня, — уже спокойнее продолжила она. — Они и пригласили меня в клуб, чтобы повеселиться. Меньше всего меня сейчас волнуют отношения, поверь. Забини ухмыльнулся и снова повернулся к ней. В его глазах мелькнула искра — та самая, которую он прятал годами. — Как и меня, тигрица. Я свободный парень, которого уже месяц как трахает бухгалтерская фигня. Я не в настроении с тобой спорить и ругаться, поэтому если это всё, о чём ты хотела поговорить, — дверь там. — Я не хочу уходить, — тихо сказала она. — Можно я останусь здесь и переночую? — У меня тут не ночлежка, Уизли, — отрезал Блейз, чувствуя, как внутри всё закипает. — Иди к своим парням, которые, держу пари, уже разгромили весь мой бар. Они явно скучают по твёрдой женской руке. Джинни поджала губы и горько улыбнулась. Она редко плакала, но сегодняшний вечер станет одним из тех самых вечеров, о которых она предпочтёт не вспоминать никогда. Блейз изменился. В нём ничего не осталось от того мечтательного и милого мальчугана, который готов был победить весь мир и скупить ей все запасы клубничной жвачки. Перед ней был парень, который повзрослел и помрачнел. Который нёс на своих плечах слишком много, чтобы позволить себе быть слабым. — Ты козёл, Забини, — сказала она, и в её голосе было столько боли, сколько она никогда не показывала. Джинни быстро вытерла слёзы тыльной стороной ладони, будто наказывала себя за слабость, и развернулась, направляясь к двери. Это была ошибка. Ей нельзя было поддаваться своим эмоциям и искать его. Ей нужно было просто уйти и забыть. — Подожди, — Блейз схватил её за руку и развернул к себе. Девушка почувствовала знакомый аромат табачной ванили, который так обожала ещё в Хогвартсе, и её сердце пропустило удар. — Я тоже хочу попросить у тебя прощения за всё. Да, я мудак, но я не хотел делать тебе больно, понимаешь? Признаю, что тогда переборщил с Томасом, но он тоже был виноват. Он хотел тебя трахнуть, Джинни. Этот ублюдок нагло прикрывался стихами, пока сам составлял план по обольщению «рыжеволосой бестии Гриффиндора». Конечно, мне снесло крышу от злости. Я не умею быть спокойным, когда дело касается тебя. — А ведь он так и поступил, — кивнула Джинни, и в её глазах стояли слёзы. — Томас использовал меня, а я его всё прощала и прощала, сама не знаю почему. Мне вообще не везёт с мужиками. Это карма, наверное, за то, что не поверила тебе тогда. За то, что выбрала не того. — Думаешь, я был счастлив все эти годы? — Блейз сделал шаг вперёд, сокращая расстояние, и теперь они стояли так близко, что он чувствовал тепло её тела. — Я потерял девчонку, которую обожал, по своей же глупости. Я видел тебя в каждой, понимаешь? В каждой, блять, девушке, которая была рядом. — Ты обожал меня? — шепотом спросила она. — Senza di te, ogni momento è vuoto. Sei il mio sole, anche di notte, — он погладил её щеку, наслаждаясь тем, как хорошо ощущается кожа под его пальцами. — Fragolina. (Без тебя каждое мгновение пусто. Ты моё солнце, даже ночью. Клубничка.) — Я не понимаю… — Джинни зажмурилась, и слеза скатилась по её щеке. — Это звучит красиво. Дурой буду, если стану отрицать. Но… Он не дал ей договорить. Блейз притянул Джинни к себе и впился в её губы своими. Он не был нежным, требовал своё и забирал то, что принадлежало ему по праву все эти годы. Та боль последних лет горела в каждом его прикосновении к ней, в каждом движении губ и в каждом сбитом дыхании. Его тигрица, которую он любил всем сердцем, теперь была в его руках и даже не думала убегать. Она охотно отвечала на его поцелуи, сжимая в кулаках его волосы, заплетённые в тонкие косички, и направляла его голову ближе к себе, ближе, ещё ближе. Её губы были мягкими и пахли клубникой и шампанским. Он пил этот вкус, как воду в пустыне, не в силах остановиться. Её пальцы запутались в его волосах, её тело прижималось к его телу, и она тихо стонала в его рот, когда он прикусывал её нижнюю губу. — Извинения приняты, Забини, — прошептала Джинни сквозь поцелуй. — Пожалуйста, не останавливайся, хорошо? Ты мне нужен, ты мне так чертовски нужен… Блейз низко зарычал и одним движением ухватил её за бёдра, приподнимая с пола. Он смел все папки со стола — бумаги разлетелись в стороны, чернильница опрокинулась, оставляя чёрное пятно на ковре, — и усадил Джинни на край, раздвигая её колени, чтобы встать между ними. Его пальцы ласкали её тело, изучали, надавливали на чувствительные точки, вызывая сладкий стон его любимой. — Regina mia, — шептал Блейз, целуя её шею, вдыхая её запах и чувствуя, как её пульс бьётся под его губами. — Quando ti guardo, dimentico tutto il resto. Tu hai rubato il mio cuore, piccola mia… (Моя королева. Когда я смотрю на тебя, я забываю обо всём остальном. Ты украла моё сердце, моя малышка…) Джинни говорили много приятных вещей. За всю свою жизнь она слышала сотню комплиментов от разных парней: от тех, кто хотел залезть к ней под юбку, от тех, кто мечтал погреться в лучах славы, от тех, кто просто был пьян и готов был говорить любую чушь. Но все эти слова меркли с тем, как чувственно Блейз шептал ей что-то на итальянском — этом странном, тягучем языке, который звучал как музыка, обещание и грех одновременно. Джинни не понимала ни слова, но то, как нежно он касался её, как его голос — этот низкий, хриплый голос, от которого у неё подкашивались колени, — ласкал её слух, ей хотелось взорваться от переполнявшего счастья. Бабочки в её животе бились о мышцы и готовы были выпорхнуть на свободу. — Che cosa vuoi, amore? (Чего же ты хочешь, любовь моя?) — Блейз проводит своим горячим языком по ее уху. Он уже знает ответ. Понимает это по тому, как их переплетённые тела трутся друг о друга, как она подаётся бёдрами вперёд и как её пальцы впиваются в его плечи. Джинни закрыла глаза и сладко застонала: низко, гортанно, совсем не стесняясь. Ей так хотелось, чтобы он взял её прямо здесь и сейчас на этом столе, где совсем недавно лежали бумаги, счета и налоговые декларации. Она чувствует его твёрдую, пульсирующую эрекцию на своём бедре и умоляет всех богов поторопить Забини, потому что ещё немного, и она сойдет с ума. — Teбя, — Джинни шепнула ему в губы, и в этом коротком слове было всё: боль, надежда и желание. — Пожалуйста, Блейз… Я такая дура, такая дура, что не сделала этого раньше. — Zitta (замолчи), — он вновь накрыл её губы своими, не давая говорить глупости. — Не говори ерунду, хорошо? Мы оба виноваты, но мы можем всё исправить. — Мне так жаль, — она всхлипнула, глядя на него своими зелёными глазами, в которых отражался свет ламп. — Ты же был тем самым, понимаешь? Но я боялась, я так чертовски боялась признать, что ты мне нравишься. Что ты для меня больше, чем просто друг. — Сейчас боишься? — он провёл пальцем по её щеке, вытирая слезу. — Немного, — призналась она, и её голос дрогнул. — Но я правда хочу этого. Хочу тебя и то, что мы можем построить вместе. Я скучаю по тому, как ты поёшь песни, воруешь мои конфеты и смеёшься. Мне не хватало твоих шуток и твоего голоса. Я так люблю твой голос. Джинни сногсшибательна, всегда была такой дерзкой, огненной, с искрой в глазах. Теперь, когда Блейз увидел её самые уязвимые места, когда она позволила ему заглянуть в свою душу, он действительно думал, что не встречал более красивого человека. И когда она прижималась к нему своим почти обнажённым телом, когда её грудь касалась его груди, а её бёдра сжимали его бёдра, он понял, что ему конец. Era finito. Он продолжает ласкать её, растягивая то сладостное чувство, которое повисло в воздухе, как утренний туман над озером. Сколько раз девушки признавались ему в любви, говорили о том, как хотят его и просили не отпускать так быстро, как на коленях умоляли остаться? Это всё меркнет в сознании Блейза, заставляя сердце биться сильнее, потому что ни одна из них не была Джинни. Джинни хочет его. Она хочет именно его и никого больше. Маленькая упрямица отрицала это, убегала от него и пряталась в объятиях других, боясь чего-то настоящего, боясь того, что может разбить сердце. И вот спустя пару лет они встретились, поругались, помирились и были готовы строить то, что не смогли построить раньше в силу своей юношеской глупости и наивности. — Я не хочу, чтобы это было на один раз, — прошептал Блейз в её волосы, жадно вдыхая сладкий аромат клубники. — Я устал от этого непостоянства. Это не я, понимаешь? Я могу сколько угодно строить из себя мачо, но блять… Все эти годы я думал о тебе, мечтал о тебе и хотел только тебя. Мне было так чертовски больно, Джин. Mi faceva male. (Мне было больно.) Он всхлипнул, не боясь её осуждения — впервые за долгое время позволил себе быть слабым, уязвимым и настоящим перед девушкой. Он чувствовал, как тонкие пальцы Джинни гладят его по спине и волосам, а сама она нашептывает нежности на ухо, целует в висок, в щёку и уголок губ. — Покажи мне, — прошептала она. — Покажи мне. Не бойся меня, милый. Я никуда не уйду. От этих слов Блейз окончательно теряет голову. Он хватает Джинни, отчего та тут же взвизгивает от неожиданности и восторга, и садится вместе с ней на диван. Мягкая бархатная ткань тут же принимает форму влюблённых и заставляет проваливаться в свои объятия, как в пуховое облако. — У меня нет зелья, Джин, — признаётся Блейз, и в его голосе слышится досада. —Нотт обещал сварить, но не упомянул, что эта хрень ещё настаивается неделю. Che stronzo. (Какой придурок!) Она достаёт палочку из подтяжки на бедре и призывает сумочку, которая валялась где-то в углу. Через секунду в её руке оказывается презерватив: обычный магловский, в хрустящей серебряной обёртке. — Ты прелесть, — благодарно улыбнулся Блейз. — Моя готовая ко всему девочка. — Это комплимент? — Джинни разрывает упаковку зубами, и этот дерзкий жест заставляет его член дёрнуться. — Ты тоже не промах, милый. Можешь постараться быть нежным со мной? — она медленно растягивает презерватив, глядя ему прямо в глаза, и он чувствует, как его дыхание сбивается. — Пожалуйста? — Parla, Gin (Говори, Джин), — выдыхает он, чувствуя, как её пальцы скользят по его члену. — Мне нравится слышать твой голос. Она улыбается той самой улыбкой, которая когда-то заставила его потерять голову, и удобно устраивается на нём. Блейз пользуется моментом, чтобы провести руками по её бёдрам и оценить её тело: каждый изгиб, родинку и веснушку. Он ласкает большими пальцами её заострённые соски, накрывает ладонями её живот и бёдра, обхватывает пальцами ягодицы. Джинни такая потрясающая, и она хочет его. Спустя столько лет она наконец это признала. Приподнявшись на коленях, она находит его член и направляет его. Как только головка трётся о её влажную и готовую киску, она откидывает голову, и из её груди вырывается тихий, почти жалобный стон. Блейз с трудом отрывает взгляд от места, где она раздвигается вокруг него, где её плоть пульсирует в ожидании, и смотрит на свою рыжую королеву. Он не может пропустить её взгляд, когда войдёт в неё. — Ты такая тесная, amore (любовь моя), — наконец выдыхает он, крепче сжимая её мягкие бёдра. — Я мечтал об этом, видел этот момент во снах, но это даже не близко к тому, как ты ощущаешься. È molto meglio. (Намного лучше) — Мерлин, Блейз… — её голос срывается на шёпот. — Это слишком, я не могу. — Ш-ш-ш, — он прижимает её к себе и накрывает губы нежным, успокаивающим поцелуем. — Ты справишься. Мы справимся, понятно? Нам незачем торопиться. Привыкнув, она упирается о спинку дивана, опускаясь на последние сантиметры, пока полностью не усаживается и не растягивается вокруг него, принимая его целиком. — Così (Вот так), — шепчет Блейз. — Такая хорошая девочка. Её грудь прижимается к его, и они дышат в унисон, как одно целое. — Я знал это. Знал, что мы идеально подойдём друг другу. Джинни медленно покачивает бедрами. Она не торопится, и он позволяет ей двигаться в собственном темпе: медленном, тягучем и мучительно сладком. Блейз хочет, чтобы она знала, что она ведёт, что сейчас главнее её ощущения и комфорт, а не его. Она стонет ему в рот, и он проглатывает этот звук, впитывая его, как изголодавшийся. Ни один из них не ведёт себя тихо: всхлипы и стоны эхом отражаются от стен, смешиваясь с шумом музыки из соседнего зала. Схватившись за его шею, Джинни откидывается назад, выпячивая грудь, запрокидывая голову и открывая Блейзу вид, которого хватило бы на всю его грёбаную жизнь. Он наблюдает, как груди Джинни подпрыгивают вместе с ней, а её нежная кожа, усыпанная веснушками, раскраснелась и покрылась капельками пота. Рыжие волосы прилипли ко лбу, губы припухли и стали алыми, как вишни, которые она так любила в детстве. Мерлин, как же она прекрасна. Com'è bella. (Какая же она красивая) Блейз наблюдает за ней и ловит себя на том, что вот-вот расплачется из-за того, как всё хорошо складывается для него. Он не сводит взгляд со своей королевы и умоляет Мерлина растянуть время, чтобы насладиться этим долгожданным моментом на полную. Джинни задыхается, когда он сильнее толкается в неё, попадая точно в нужное место — в ту самую точку, от которой у неё темнеет в глазах, — а затем она хватает его волосы и сжимает в тисках, притягивая к себе. Звуки касания влажной кожи наполняют комнату. Блейз держит Джинни за бёдра, двигая её вверх и вниз по своей длине. Смесь тёплого дыхания и горячих поцелуев обжигает его шею и щёку. Он посасывает её соски, а она царапает его кожу ногтями, оставляя красные полосы, пока он снова и снова наполняет её. В том, что происходит между ними сейчас, нельзя уловить ни фальшь, ни притворство, ни страх. Это что-то слишком особенное, слишком взаимосвязанное, чтобы называть это пустым трахом. И когда Джинни шепчет о том, как много Блейз для неё значит, что она выберет его во всех вселенных, именно тогда он понимает, что больше не станет прежним. — Блейз, — кричит она, умоляя ускориться, и её голос срывается на визг. Большим пальцем он касается её внизу и подталкивает к пропасти, с которой она вот-вот сорвется. — Ты ведь тоже, да? — хрипит Джинни, и её тело дрожит в его руках. — Я хочу, чтобы мы вместе… — Sì, tesoro mio (Да, сокровище), — он чувствует, как она сжимается вокруг него, как пульсирует, как её тело начинает конвульсивно сокращаться. — Считай до трёх… Она сжимается вокруг него, сжимает всё сильнее, и когда её рот беззвучно раскрывается в экстазе, он кончает вместе с ней, изливаясь в презерватив. Блейз полностью раскрывается, впервые за долгое время отдавая себя под чей-то контроль. Её имя в сочетании с несколькими отборными ругательствами на итальянском слетает с его губ, оставляя сладкое послевкусие того, что только что произошло между ними. — Ginevra… Madonna santa… Sei incredibile… (Джиневра… Святая Мадонна… Ты невероятная…) Он падает на спинку дивана, тяжело дыша, и притягивает её к себе. Джинни, его любимая девочка, простила и поверила в него. Она лежит на его груди, и её дыхание постепенно выравнивается, а сердце бьётся в такт его сердцу. — Ti amo, — шепчет Блейз в её волосы, и это не игра, не ложь и не очередной комплимент. — Ti ho sempre amata. (Я люблю тебя. Я всегда тебя любил.)