Часть 21

День зимнего солнцестояния в Шармбатоне всегда отмечали на широкую ногу. Мадам Максим, как порядочная директриса элитной магической школы, делала всё, чтобы её воспитанники не выпустились невежами, не знающими своих корней. Каждый год она давала им задания, которые порой затягивались на всю ночь, превращаясь в настоящие магические квесты. Студенты носились по замку в поисках волшебного белого оленя — призрачного существа, которое появлялось только в самую длинную ночь, — зажигали янтарные фонари, цвет пламени которых предвещал судьбу на следующий год, и проводили дуэли по изящным магическим искусствам, демонстрируя владение самыми древними заклинаниями. Всё это было частью французской магической истории, которую она любила сама и прививала молодёжи, не уставая повторять, что народ, забывший своё прошлое, не имеет будущего. Этот год стал особенным. Многие маги не сводили глаз с неба чуть ли не с января и предсказывали, что декабрь станет поистине интересным в контексте астрономических наблюдений. Звёзды выстраивались в редкостные конфигурации, планеты сближались на расстояние, которое не наблюдали уже несколько столетий, а Полярная звезда, по слухам, должна была засиять особенно ярко. Мадам Максим приняла к сведению этот факт, поэтому дала довольно символичное название для одной из самых важных ночей для магического мира: Le Serment sous l’Étoile Polaire (Клятва под Полярной звездой). Вечером, перед началом празднования, она вышла в центр зала к своим студентам и объяснила, что нужно предпринять, чтобы провести ночь с толком. Большой зал был украшен гирляндами из омелы и падуба, свечи мерцали мягким золотистым светом, а в воздухе пахло корицей, имбирём и чем-то сладким, неуловимым, как предвкушение чуда. — Les anciennes familles prêtent des serments magiques sous l’Étoile Polaire, symbole de fidélité et de vérité éternelle, — говорила она, прохаживаясь между рядами, и её голос эхом разносился под высокими сводами. (Древние семьи дают магические клятвы под Полярной звездой — символом верности и вечной истины.) Мадам Максим ходила по залу и рассказывала о древних традициях, берущих своё начало задолго до рождения мира, когда магия была ещё дикой и непокорной, а люди жили в тесной связи с природой. Ещё во времена язычников племена собирались вместе в этот день, чтобы предсказать будущее по движению звёзд и полёту птиц. Они давали обещания защиты, забывали о вражде и конфликтах, выкуривали трубку с волшебными травами, которые открывали третий глаз, и пытались восстановить мир с природой и друг с другом. Сегодня эта традиция претерпела изменения. Мало кто высиживал всю ночь и высчитывал траектории созвездий — на это уходили часы, а студенты хотели спать и веселиться. Всем хотелось мира и спокойствия, поэтому маги просто собирались вместе, ужинали, а после выглядывали из окон, чтобы загадать желание или признаться в любви. Никто не разжигал костры, не проводил обряды и уж тем более не приносил жертву древним магам, как это было принято тысячи лет назад. Время шло, традиции менялись, но суть оставалась: это была ночь надежды. — Надеюсь, что вы будете вести себя как подобает, — предупредила мадам Максим, отпуская студентов в свои гостиные, в которых эльфы уже разместили всё необходимое для праздника: пледы, подушки, горячий шоколад, имбирное печенье и, конечно, янтарные фонари для желаний. — По'т'еты следят за всеми, имейте это в виду. Мои глаза и уши видят и слышат всё, что п'оисходит в стенах этого замка. Услышав это, Блейз кашлянул, чтобы скрыть смех, и отвернулся к стене, делая вид, что его внезапно заинтересовала трещина в штукатурке. Он уже приучил портреты в своём коридоре держать язык за зубами, пригрозив им самой страшной карой, которую только мог придумать. Маги на холсте знали, что если ослушаются, то он выпустит из своего подвала привидений. А портреты, как всем известно, ненавидели их до скрежета зубов, считая безвкусными и назойливыми. Была лишь одна монахиня — старая, иссохшая, с глазами-бусинками и вечно поджатыми губами, — которую не пугали угрозы Блейза. Эта негодница появлялась в самый неподходящий момент и кричала, как раненая хвосторога, когда Тео и Драко водили своих девушек на ночёвку. Она махала кулаком, проклинала их и обещала донести директрисе об упадке нравов современной молодёжи. Но судя по тому, что Офелия и Манон продолжают появляться в башне парней после полуночи, негодница не исполнила своих обещаний — то ли испугалась привидений Блейза, то ли просто устала бороться с течением времени. — Думаешь, у нас будут проблемы с той истеричной монахиней? — спросил Тео в коридоре, когда они поднимались по лестнице. — Мне кажется, что ей просто нравится бесить нас, — пожал плечами Блейз, перепрыгивая через две ступеньки. — Её же все ненавидят, даже другие портреты. А с нами у неё хоть какое-то общение. Мы для неё как… внуки, которых у неё никогда не было. — Не хотелось бы, чтобы она всё испортила, — кивнул Драко, поправляя воротник мантии. — Мы с Манон ждали эту ночь. Она рассказала, что желания действительно исполняются, если смотреть на Полярную звезду и думать о чём-то очень искренне. — Не знаю про желания, amico, но вот от текилы я бы не отказался. Эта неделя вынесла мне мозг. Девчонки, вы там как? Хотите попробовать un regalo dello zio Marcello (подарок от моего дяди Марчелло)? Он прислал мне ящик на Рождество. — Как тебе вообще удалось протащить текилу в замок? — удивилась Офелия, оглядываясь по сторонам, будто ожидала, что из-за угла выскочит мадам Максим и отберёт у них контрабанду. — Я думала, что это… — Ты забыла, как меня зовут, bambina? — закатил глаза Блейз. — Пока вы все спите, я договариваюсь. Мадам Максим уже знает о моём бизнесе и разрешила мне вести дела официально… при условии, что я не буду спаивать первокурсников и не устрою публичный дом в подвале. — До сих пор не понимаю, как ты уговорил её, — усмехнулся Тео, прижимая Офелию к себе и целуя её в висок. — Да вы мне и слова не даёте сказать, — он развёл руками. — В обоих случаях я договорился при помощи одного и того же аргумента. Проверенного и надёжного. — Какого же? — спросил Драко, еле сдерживая усмешку, которая уже расползалась по его лицу. — Что нравится женщинам? Чего хотят женщины? Что любят женщины? — Блейз резко остановился и посмотрел на друзей, которые едва сдерживали смех. — Деньги? — предположил Тео, закатывая глаза. — Не знаю, бриллианты, золото, норковые шубки… — Сочувствую, bambina, — Забини повернулся к Офелии и картинно прижал руку к сердцу. — Будешь в брюликах, но неудовлетворённая. Печальная участь. — Что? — непонимающе спросила она. — Ты о чём сейчас? — О том, что женщинам нравятся члены, — он произнёс это с такой интонацией, будто объяснял что-то очевидное. — Большие и толстые члены. Мадам Максим с моей подачи познакомилась с великаном и радуется жизни. По-настоящему радуется, если ты понимаешь, о чём я. А ты, bambina, судя по всему, до сих пор не познакомилась с членом своего парня. Иначе бы… — Che stronzo! — Тео со всей силы замахнулся и отвесил другу такой подзатыльник, что тот отпрыгнул на пару шагов вперёд. (Какой же придурок!) — Это шутка, — Блейз виновато улыбнулся и поднял руки в примирительном жесте. — Просто шутка. Давайте не будем ссориться. Просто пойдём в комнату, бахнем по текиле и посмотрим на звёзды, как просила мадам Максим. В комнате парней, как всегда, царил бардак, достойный гордого звания «холостяцкая берлога». Их постели были смяты, простыни спутаны, подушки разбросаны в разные стороны. На них валялись учебники по нумерологии и трансфигурации — верный знак приближающихся тестов и проверочных, которые никто не хотел сдавать, но все боялись завалить. Страницы были исписаны заметками на полях, а закладки торчали в разные стороны. По полу были раскиданы энергетические батончики, пустые банки из-под газировки и чьи-то носки, которые, казалось, жили своей собственной жизнью, переезжая с места на место каждую ночь. На столе стояла лампа с абажуром в виде дракона, который был зачарован и иногда выпускал маленькие струйки дыма из пасти. Офелия и Манон как могли боролись со своими парнями, пытаясь приучить их к порядку, но они были непреклонны в своей любви к хаосу, утверждая, что «творческий беспорядок стимулирует мозговую активность» и «гениальность не терпит чистоты». Иногда Офелия подозревала, что они просто ленивы, но вслух этого не говорила, потому что Тео в ответ начинал перечислять все её недостатки по порядку, и этот спор никогда не заканчивался победой. — Располагайтесь на полу, — Блейз кивнул на ковёр, где уже валялись подушки, некоторые из которых были явно не первой свежести, с вылезшими нитками и пятнами, происхождение которых лучше было не выяснять. — Я несу текилу, так что готовьтесь. Сегодня вы увидите не только звёзды. Офелия села рядом с Тео и положила голову ему на плечо. Он нежно гладил её по волосам, перебирая мягкие пряди, и целовал в макушку, жадно вдыхая её сладкий аромат, смешанный с запахом дыма. Он пытался успокоить свою девушку после неудачной фразы друга. Тео хорошо знал, что Офелия была слишком требовательна к себе не только в вопросах квиддича, но и личной жизни. Неудачная шутка в очередной раз могла подкосить её, показывая, что она отстаёт, что это её вина, что она недостаточно хороша для него, хотя он повторял ей обратное каждую ночь. — Ты в порядке? — прошептал Тео, касаясь губами её уха, и его дыхание обожгло нежную кожу, заставляя её вздрогнуть. — Да, просто уже поздно и холодно к тому же, — она поёжилась, кутаясь в толстовку. — Вы, мальчики, вообще не привыкли топить камин? Здесь как в склепе. — Зачем, если почти каждую ночь я ночую у тебя, — он взял её за подбородок и заставил посмотреть на себя. В его глазах было что-то такое, от чего она забыла, как дышать. — Почему ты мне врёшь, дикарка? Ты явно не в порядке. Я вижу это по твоим глазам. — Потому что все будто давят на меня, — призналась она, и её голос дрогнул. Она отвела взгляд, не в силах смотреть на него. — Все буквально кричат мне о том, что я неправильная, понимаешь? Тео тяжело вздохнул и резко встал с пола. Драко с Манон удивлённо посмотрели на него, но он лишь махнул рукой, будто говоря, что всё в порядке, что им не о чем беспокоиться. Тео поднял Офелию и закинул её к себе на плечо. Она пискнула, крепче прижимаясь к нему, а потом рассмеялась, когда он начал качать её во все стороны. — Отпусти меня, Нотт! Меня сейчас вырвет! — закричала она, задыхаясь от смеха. — То есть когда ты делаешь свои трюки на швабре на высоте ста метров, то всё в порядке, — усмехнулся он, не переставая качать её. — А как только я беру тебя на руки, ты кричишь? Это, между прочим, очень обидно. — Это другое! Я тяжёлая, отпусти! — Офелия, детка, не зли меня, пожалуйста, — Тео повернулся к друзьям. — Мы отойдём на балкон ненадолго. Не начинайте без нас, мы быстро. — Даю пять минут, Нотт, — крикнул Блейз из-под своей кровати, где он что-то искал, гремя бутылками и чертыхаясь на итальянском. — Я как раз собираю лаймы для нашей попойки. Малфой, куда ты дел мой нож, мать твою? На балконе открывался завораживающий вид на величественные заснеженные горы. Белоснежные исполины, словно древние стражи, выстроились вдоль горизонта, гордо вознося к небу свои острые вершины. Их склоны были укрыты серебристым инеем, который под лунным светом сиял тысячами искр, напоминая россыпь драгоценных камней. Над ними раскинулось бездонное бархатное небо. В самую длинную ночь года оно было густо усыпано звёздами. Одни светила горели ослепительно-белым светом, другие переливались мягкими голубыми, серебристыми и золотистыми оттенками. Созвездия будто жили собственной жизнью: они мерцали, дрожали и пульсировали, словно откликаясь на таинственный ритм Вселенной. Тео поставил Офелию на пол, прислонив к перилам, а сам потянулся за пачкой сигарет в карман штанов. — Слушаю тебя, — он щёлкнул пальцами, поджигая чёрную сигарету, и огонёк вспыхнул в темноте, как маленькая звезда, которую он держал в руках. — Что тебя беспокоит? Только честно. — Ты сам всё знаешь, — она прислонилась к перилам, глядя вдаль, на горы, на звёзды, куда угодно, только не на него. Её пальцы нервно теребили край толстовки, и он заметил, как дрожат её руки. — Знаешь лучше, чем я сама. Я ведь мучаю тебя, Тео. Ты мог бы взять любую, а по итогу… — По итогу я выбрал девушку, которая мне нравится, — он подошёл к ней и встал рядом, облокотившись на перила. — А не куклу на вечер. Я знал, что понадобится время. Вроде как я с самого начала обозначил, что не тороплю тебя и не наседаю. Я ждал много месяцев, дикарка, и подожду ещё. — А если я сама хочу большего? — она повернулась к нему, и в её глазах горел вызов, смешанный со страхом, сомнением и отчаянной надеждой. Глаза блестели в свете луны, и он видел в них отражение звёзд. Тео подавился дымом и закашлялся, выпуская струю в морозный воздух. Он посмотрел на Офелию так, будто видел её впервые. Перед ним будто стояла не его дикарка, а совершенно незнакомая женщина, смелая и отчаянная, готовая на всё. — А вот это интересно, — его голос стал ниже. — Расскажи, милая, что стало причиной для столь светлой мысли? Не забывай, что я могу с лёгкостью залезть к тебе в голову и проверить твои намерения, но я бы предпочёл не нарушать своих обещаний и доверять тебе. Офелия тяжело вздохнула и закрыла лицо руками. Её щёки горели, даже сквозь пальцы он видел этот румянец, который спускался на шею и дальше, под толстовку. Она стояла так несколько секунд, собираясь с мыслями, а потом медленно убрала руки. — Это не из-за Блейза, — сказала она твёрдо. — И не из-за его шутки. Я хочу это объяснить, чтобы ты понял. — Я слушаю, — Тео скрестил руки на груди в ожидании. — Я думала об этом уже давно, — начала Офелия, и её голос дрожал и срывался на шёпот. — Недели две. Может, больше. Я просто не знала, как подойти к этому разговору. Боялась, что ты подумаешь, будто я… будто я пытаюсь тебе угодить. Или что я не уверена. — А ты уверена? — Да, — кивнула она и посмотрела ему прямо в глаза. — Уверена. Я хочу этого. Не для тебя, а для себя. Потому что… потому что ты мне нравишься, Тео. Ты мне очень нравишься. — Ты мне тоже нравишься, — улыбнулся он краешком губ. — В прошлый раз, когда ты остался на ночь у меня, — Офелия отвела взгляд, снова уставившись на перила и на свои пальцы. — Мы долго целовались и попробовали кое-что, отчего мне стало так хорошо, что аж дыхание перехватило. Это было… Она замолчала, прикусывая губу. Её щёки стали ещё краснее, и она спрятала лицо в воротник толстовки, будто пыталась спрятаться от него, от себя и от этих слов. — Это было очень приятно, — продолжила она, и её голос стал тише. — Я не знала, что так можно. Я не знала, что ты можешь быть таким нежным. Твои руки, твои губы… Я чувствовала твоё дыхание на своей шее, и у меня внутри всё переворачивалось. — Это был фроттаж, — подсказал он ей мягко, не сводя с неё глаз, наблюдая за каждым её движением. — Мне тоже понравилось, солнце. Ты очень хорошо ощущалась подо мной. Офелия всхлипнула то ли от смущения, то ли от желания, которое разгоралось в ней всё сильнее. — Твои бёдра, — продолжал он, и его голос стал чуть хриплее. — Как ты двигалась. Как твои пальцы впивались в мою спину. Как ты стонала, когда я касался тебя там… — Тео… — выдохнула она, и её глаза закрылись. — Ты стонала так сладко, — прошептал он, делая шаг вперёд, сокращая расстояние. — Я чуть не кончил прямо в штаны, как мальчишка. Потому что не мог слышать твой голос. Потому что ты сводишь меня с ума. Офелия открыла глаза и посмотрела на него. В её взгляде было столько откровенности, что у него перехватило дыхание. — Да, и я тогда подумала, что хотела бы зайти чуть дальше, — сказала она, и её голос стал твёрже. — Я на самом деле хочу тебя, mon ange… Она замолчала, сглотнула и продолжила: — Ты мне снился. Не один раз. Я просыпалась… я просыпалась вся мокрая, понимаешь? Я чувствовала тебя внутри себя. Твои руки, твои губы. Я хочу, чтобы это стало реальностью. Тео медленно выдохнул, затягиваясь сигаретой, и выпустил дым в сторону, чтобы он не попал ей в лицо. — И что тебе снилось? — спросил он, и его голос был низким, почти мурлыкающим, как у кота, который играет с мышью. — Расскажи мне, Офелия. Что ты чувствовала? Она замялась, теребя край толстовки дрожащими пальцами. — Я… — она сглотнула. — Я чувствовала, как ты входишь в меня. Медленно, глубоко... И мне было так хорошо, что я кричала. — Кричала? — его бровь приподнялась, и в глазах заплясали чертики. — Громко? — Очень громко, — прошептала она, и её щёки стали пунцовыми. — Ты говорил мне, чтобы я не останавливалась. Ты говорил, что хочешь слышать меня. — Это был хороший сон, — его руки легли на перила по обе стороны от неё, заключая в ловушку. — Но я хочу, чтобы ты знала: когда это случится на самом деле, я не буду просто входить в тебя. Я буду любить тебя. — Как? — выдохнула она. — Я буду чувствовать, как ты сжимаешься вокруг меня, — его губы коснулись её уха. — Как твоё дыхание сбивается. Как ты шепчешь моё имя. Я хочу, чтобы ты кончала для меня, Офелия. Много раз. Снова и снова. Я хочу, чтобы ты потеряла счёт времени, чтобы ты забыла, как тебя зовут. Чтобы ты знала только то, что ты моя. — Mon Dieu… — прошептала она, и её колени подкосились. (Боже мой...) Тео подхватил её, прижимая к себе, и его руки скользнули по её спине, по её бёдрам, притягивая ближе, так близко, что она чувствовала его сердцебиение через ткань одежды. — Ты хочешь этого? — спросил он, и его губы коснулись её уха. — Скажи мне честно. Не для того, чтобы угодить мне. Не потому, что кто-то давит. А потому, что ты сама этого хочешь. — Хочу, — выдохнула она, и её пальцы вцепились в его плечи. — Я хочу тебя, Тео. Я хочу, чтобы ты был внутри меня. Я хочу чувствовать тебя. Я хочу, чтобы ты делал со мной всё, что захочешь. — Всё? — его голос стал почти рычащим. — Ты уверена, что готова к этому? — Я готова... Я хочу, чтобы ты научил меня всему. Я хочу быть твоей. Тео медленно и нежно поцеловал её, не торопясь, будто закрепляя их клятву. Его язык скользнул по её нижней губе, и она открылась ему навстречу. Он ласкал её губы, его язык сплетался с её языком, и в этом поцелуе было всё: обещание, надежда, страх и такая огромная любовь, что не помещалась в груди, выплёскиваясь через край. Он целовал её так, будто хотел запомнить этот момент навсегда, будто боялся, что он может исчезнуть, как утренний туман, как сон или как дым от его сигареты. Тео оторвался от её губ, и его лоб коснулся её лба. — Я люблю тебя, — прошептал он дрожащим голосом. — Моя дикарка… Моя Офелия… — Я тоже тебя люблю, — тут же ответила она. — Больше всего на свете, Тео. Ты даже не представляешь, как сильно. В этот момент на небе, прямо над их головами, вспыхнула Полярная звезда — ярче, чем когда-либо, заливая их серебристым светом, который был похож на обещание, на клятву, на что-то древнее и нерушимое. Она горела так сильно, что казалось, будто весь мир замер, слушая их признание, записывая его в историю, в легенды, в звёздную пыль, которая потом разлетится по вселенной и останется там навсегда. — Ты видел это? — прошептала она, указывая на небо. — Видел, — он улыбнулся и поцеловал её в лоб. — Это знак, дикарка. Звёзды услышали нас. Они стояли на балконе, обнявшись, глядя на звёзды, и в этой тишине было больше смысла, чем в тысяче слов. — Эй, вы там живы? — крикнул Блейз из комнаты. — Мы без вас начинаем! Текила стынет! Лаймы уже нарезаны! — Идите к чёрту, — ответил Тео, не оборачиваясь. — Мы заняты. — Ты издеваешься?! — возмутился друг, и было слышно, как он хлопает дверцей портативного холодильника. — Тащи свою тощую задницу сюда, Нотт! А то я выпью всё сам и буду петь итальянские песни до утра! А ты ненавидишь, когда я в таком состоянии. — Он прав, — рассмеялась Офелия, уткнувшись в плечо Тео, и он обнял её крепче, чувствуя, как её тело вибрирует от смеха. — Мы должны идти. Они зашли в комнату и сели прямо на ковёр, сбившись в тесную компанию. Ребята расставили по центру бутылку текилы, рюмки, а также дольки лайма с блюдцем, полным крупной морской соли. Офелия, которая до этого не пила ничего крепче вина, недоверчиво уставилась на угощения и покачала головой, будто перед ней поставили не текилу, а настойку с ядовитым скорпионом, который в любую секунду мог выскочить и ужалить. — Bambina, — мягко позвал её Блейз, беря в руки стопку и лайм с видом заправского бармена, который вот-вот покажет высший пилотаж. — Не бойся, это очень вкусно. Просто берёшь стопку, лайм и соль. Соль сыпешь на ладошку, слизываешь, запиваешь текилой и закусываешь лаймом. Всё гениальное просто. Никакой магии, только чистая физика удовольствия. — Звучит как-то не очень, — она скривилась, но в её глазах уже загорелся азартный огонёк. — Но ради тебя попробую. Зря старался что ли? Не каждый день дядя Марчелло присылает такие подарки. — Мне нравится твой настрой, — подмигнул он. — А теперь тост, дети мои. Пока что я не видел звёзд на небе, но я вижу их в этой комнате. За вас, придурки. Люблю вас, мать вашу! Будьте счастливы, даже когда я рядом и порчу вам всю малину своей болтовнёй. Все засмеялись и чокнулись, пытаясь следовать тому ритуалу, что описал Блейз. Если Тео ловко лизнул соль — с хищной грацией, обводя языком ладонь, отчего его девушка тут же покраснела и отвела взгляд, — запил текилой и закусил лаймом, то Офелия немного перепутала последовательность и всё сделала наоборот. От лайма она скривилась и чихнула, из-за чего вся текила из её стопки вылилась на пол и впиталась в ворсистый ковёр. Тео перехватил её руку, чтобы слизать соль с ладони, мол, не хотел спугнуть счастье, после чего они оба, смеясь, упали на ковёр, путаясь в подушках. — Bambina, — покачал головой Блейз, но улыбался во весь рот, сверкая своей белоснежной улыбкой. — Штрафная рюмка. Хотя нет, есть идея получше. Сыграем в «Я никогда не…»! Классика жанра, проверено поколениями идиотов. Гарантирую веселье и полное отсутствие скуки. — Ненавижу эту игру, — закатил глаза Тео, садясь обратно и поправляя съехавшую рубашку. — Потому что я постоянно проигрываю. Мой напиток заканчивается быстрее, чем у остальных. Это нечестно. У меня слишком богатая биография. — Кто тебе виноват, что за свои двадцать лет ты перепробовал всё, что можно и что нельзя, — усмехнулся Драко, пододвигая к себе дольки лайма. — Мы можем придумать коварные вопросы. Что скажешь, Забини? — Мне нравится ход твоих мыслей, принцесса. Iniziamo! (Начинаем!) Блейз быстро разлил текилу по стопкам — ровно до половины, не больше, чтобы хватило на дольше, — и потер руки, предвкушая интересный вечер. Офелия с Манон о чём-то хихикали, с любопытством поглядывая на своих парней, перешёптывались и толкали друг друга локтями. Когда Драко услышал своё имя, он притянул свою девушку к себе и нежно поцеловал её, не стесняясь никого вокруг. — Как хозяин вечера, начну игру, — Блейз откашлялся и поднял стопку с текилой. — Я никогда не ходил голым по центру Лондона. — Это все, на что ты способен? — закатил глаза Тео, даже не притрагиваясь к своему напитку. — Никто не ходил голым по Лондону, потому что это странно, холодно и незаконно. Даже я, при всём моём безумии, не настолько отбитый. — А я и не просил пить. Это просто разминка, чтобы вы поняли, что игра не для слабаков. Здесь нужна выдержка, стратегическое мышление и умение блефовать. — Ты просто не придумал ничего получше, — заметил Драко. — Признайся, Забини, твои гениальные идеи закончились на предложении побухать вместе. — Ладно, bambina, твой выход, — он проигнорировал замечание друга и подполз к Офелии. — Сделай этот вечер интереснее. Я чувствую, что ты сможешь. Она взяла стопку, повертела ее в руках, задумчиво глядя на золотистую жидкость, которая тускло блестела в свете свечей. Ее пальцы были тонкими, длинными, с идеальным маникюром — темно-вишневый лак, почти черный, который она обновила специально к празднику. — Я никогда не целовала кого-то своего пола, — сказала Офелия и сама удивилась тому, как спокойно это прозвучало. Блейз присвистнул, откидываясь на подушки. Тео и Драко переглянулись и посмотрели друг на друга долгим, многозначительным взглядом, в котором читалось что-то общее, что-то, о чём они никогда не говорили вслух, но что связывало их крепче, чем любые слова. После минуты раздумий они синхронно выпили текилу, закусывая её лаймом, не морщась, будто пили воду, а не жгучую жидкость, от которой у нормального человека перехватывает дыхание. Офелия и Манон, которые до этого перешептывались о чем-то своем, уставились на своих парней так, будто видели их впервые в жизни. Взгляды, полные удивления, любопытства и какого-то странного, почти детского восхищения. — Я определённо хочу услышать эту офигенную историю, — выдавил Блейз сквозь смех. — Кто начнёт? Ладно ещё Нотт, с него станется. С него вообще много чего станется, он человек-загадка, человеческая катастрофа и ходячий сборник криминальных хроник. Но ты, — он показал на Драко пальцем, — как тебя угораздило, принцесса? Я думал, ты весь из себя аристократ, которому чужды плотские утехи и любые проявления человеческих слабостей. — Жизнь полна сюрпризов, Забини, — Драко усмехнулся, но в его глазах была какая-то странная, почти ностальгическая грусть. — В том числе и для меня самого. Особенно для меня самого. — Мы целовались друг с другом, — начал Тео, и его голос был слишком спокойным для человека, который только что заявил, что целовал парня в засос. — На шестом курсе в поместье Малфоев. — Нет, — поправил Драко, почесывая затылок. — Мы были у тебя дома. Помнишь, там еще диван такой старый был, на котором ты вечно спал? — Точно-точно. После того, как мы вдвоем выпили бутылку огневиски, которую ты стащил из запасов Люциуса. Ту самую с золотой этикеткой и пробкой в виде дракона. — Я не стащил, — возразил блондин. — А просто одолжил на неопределенный срок. — Твой отец до сих пор ее ищет, — хмыкнул Тео. — Мне Нарцисса рассказывала, как он перерыл весь особняк и допросил эльфов. Никто тебя не выдал. — Зато у нас был отличный вечер. Огневиски действительно был великолепен. Ровно до того момента, пока мы не упились до чертиков. — Не отвлекайтесь! — воскликнул Блейз, хлопая ладонью по ковру так, что подушка взлетела в воздух от силы удара. — К делу! Поцелуй! Как? Почему? Зачем? Кто первый начал? Я требую подробностей! — Я начал, — признался Драко. — Это была моя идея. Я был пьян, сбит с толку и запутан. — Запутан? — переспросила Манон, осторожно касаясь его руки. — В каком смысле? Ты можешь рассказать, если хочешь. Он вздохнул, провел рукой по идеально уложенным волосам — жест, который выдавал его волнение, как бы он ни старался его скрыть. — Я никогда не встречался с девушками, — сказал Драко, и его серые глаза стали почти прозрачными в свете свечей. — Они мне не нравились. Я не понимал, что во мне не так. Все вокруг начинали встречаться, целоваться, влюбляться... А я сидел в библиотеке и читал книги о древних рунах. — Звучит как типичный понедельник Тео, — вставил Блейз, но наткнулся на два недовольных взгляда и поднял руки вверх, сдаваясь. — Ладно, молчу. — Я думал, что, может быть, я гей, — продолжил Драко, и его голос чуть дрогнул. — Что я просто не понял этого раньше. Что моя проблема в том, что я смотрю не в ту сторону. Что я ищу что-то там, где этого нет. Он замолчал, будто собираясь с силами. Манон сжала его руку, и он ответил на это пожатие, чуть улыбнувшись краешком губ. — Я поговорил с Тео. Спросил, не хочет ли он... Ну, помочь мне разобраться. Мы сидели в гостиной, пили этот чертов огневиски, и я сказал ему прямо: «Поцелуй. Я хочу понять, что я чувствую». Он тогда посмотрел на меня так, будто у меня выросла вторая голова, но потом пожал плечами и согласился. — И что ты почувствовал? — тихо спросила Офелия, подавшись вперед. В ее глазах горело неподдельное любопытство. — Ничего, — честно ответил Драко, и в его глазах мелькнуло облегчение, которое он, казалось, носил в себе все эти годы, как тяжелый груз, который наконец-то можно сбросить. — Вообще ничего. Его губы были просто губами. Без искр, бабочек и желания продолжить. Я отстранился, вытер рот и сказал, что я точно не гей. — Ты мог просто сказать мне, Малфой, что я плохо целуюсь, — усмехнулся Тео. — Сэкономил бы нам обоим кучу времени и нервов. — Ты и так это знаешь, — он рассмеялся. — Твой отец может подтвердить, ведь он застал нас в самый жаркий момент. Мы сидели на диване в обнимку с красными лицами и растрепанными волосами. Рубашки расстегнуты, галстуки съехали... Картина маслом. — И что он сделал? — спросила Манон, не сводя с него глаз. — То, что умеет лучше всего, — голос Тео стал ледяным. — Устроил скандал при рекрутах, которых привел для обучения. Назвал меня испорченным отродьем, которое не способно даже на нормальные отношения. Сказал, что ему стоит подыскать мне «девочку почище», чтобы я наконец встал на путь истинный. Я послал его нахуй. — Он думал, что вы... встречаетесь? — Офелия с трудом подбирала слова. — Ублюдок думал, что я трахаю своего друга, — жестко ответил он. — Что я опустился до того, чтобы удовлетворять свои «извращенные потребности» с парнем. Он кричал так, что стекла дрожали, а портреты предков на стенах начали возмущенно перешептываться. — А вы? — спросил Блейз. — Что вы сделали? — Мы допили огневиски, — просто ответил Драко, пожав плечами. — И пошли спать, потому что устали от всего этого дерьма. — И больше никогда не целовались? — уточнила Манон. — Никогда, — заверил он ее, нежно целуя в лоб. — Я понял, что мне нужны не мужские губы, а женские. Твои... Только твои. Она покраснела, но не стала отводить взгляд. Она улыбнулась той самой улыбкой, которая, наверное, сводила Драко с ума с первого дня их знакомства. — А ты? — спросила Офелия, поворачиваясь к Тео. — Зачем ты согласился? Ты ведь мог отказаться. Он усмехнулся, и в этой усмешке было что-то темное, почти безумное. Его черные глаза сверкнули в полумраке. — Потому что я хотел разозлить отца, — сказал Тео. — Я хотел, чтобы он подумал, что его единственный сын — гей. Что все его надежды на чистокровную династию рухнули. — Ты... ты хотел его разозлить? — брови Офелии сошлись на переносице. — Я хотел уничтожить его, — поправил он. — Любым способом. Если бы я мог убить его взглядом, я бы сделал это. Если бы я мог заставить его сердце остановиться, то его кости давно бы валялись в семейном склепе. Поцелуй с Малфоем был инструментом, способом... — И что потом? — перебил его Блейз, подаваясь вперед. — Корбан ворвался ко мне в спальню после собрания, схватил меня за волосы и утащил в подвал. Он пытал меня Круциатусом всю ночь. — Mon ange... — Офелия коснулась его руки. — Но ублюдок слабел, — продолжил Тео, не замечая ее прикосновения. — Я видел это. С каждым разом его заклинания становились слабее. Он уставал, а я смеялся. Я знал, что побеждаю. — Ты смеялся после Круциатуса? — изумилась Манон. — Я ржал ему в лицо, — сказал он, и в его голосе появилась гордость. — Сказал, что он ничтожество. Что его магия не стоит и галлеона. Что я могу делать все, что захочу, и он не сможет меня остановить. — И что на это ответил твой папуля? — спросил Блейз. — Он ударил меня, — Тео коснулся своего шрама на скуле. — Это от него. На второй раз я увернулся, а он разбил кулак о стену. Кровь, крики, проклятия... Это было прекрасно. — Ты сумасшедший, amico... — Возможно, — согласился он. — Но это сработало. После того случая он больше никогда не приводил рекрутов в поместье. Боялся, что я снова устрою скандал. Боялся, что рухнет его «идеальный образ». — Ты рисковал собой, — тихо сказала Офелия. — Ради чего? — Ради свободы, — ответил Тео, и его взгляд тут же смягчился, когда он посмотрел на нее. — Ради того, чтобы он понял, что нихуя не контролирует меня. Тишина после первого раунда чуть затянулась. Свечи потрескивали, отбрасывая танцующие тени на лица друзей. Текила в стопках пошла на убыль, но бутылка была ещё почти полной — дядя Марчелло определенно знал толк в подарках. — Ладно, — Блейз потянулся, хрустнув шеей, и его взгляд стал чуть более мягким. — Хватит траура. Это игра, мать вашу, а не поминки. Он повернулся к Манон, которая до этого тихо сидела на коленях у Драко, перебирая пальцами край его рубашки. — Topolina (мышка), твой выход. — Ладно, — улыбнулась девушка, беря свою стопку. — Я никогда не флиртовала с учителем. — Моей первой влюблённостью был мсье Тере, — призналась Офелия, и её щёки залились румянцем, таким ярким, что он был виден даже в полумраке комнаты. — Он вёл у нас начальный курс по зельям. Вместо того чтобы делать конспекты, я рисовала сердечки и носила ему шоколадки. Он был такой красивый… Когда он улыбался, я забывала, как дышать. — Подожди, — воскликнула Манон, чуть не выронив стопку. — Тот самый Тере? Брюнет с зелёными глазами, от которого еще пахло, как от парфюмерной лавки? Мерлин, да… Я тоже выпью, потому что с ним буквально флиртовали все девочки Шармбатона. Даже те, у кого уже были парни. — Я смотрю, у тебя особая любовь к зельям и брюнетам? — шепнул Тео, наклоняясь к самому уху своей девушки. — Из-за симпатичных брюнетов я как раз и плоха в этом предмете, — усмехнулась Офелия, чувствуя, как его дыхание щекочет её кожу, и мурашки бегут по всему телу. — Ты меня подтягиваешь, но уже поздно. Я слишком глупая, mon ange. Это ничто и никто не исправит. — Ладно, — Блейз потянулся к бутылке и налил себе текилы. — Вы обе страдали по школьному учителю, а я нет, потому что в Хогвартсе они были или старыми, или страшными, или тем и другим одновременно. Однако у меня была своя... скажем так, образовательная программа. Он откинулся на подушки, закинул руки за голову, и на его лице появилось то самое выражение, которое обычно появляется, когда вспоминаешь что-то приятное и немного постыдное. — Синьорина Николь, — произнес Забини, смакуя имя. — Моя гувернантка... — У тебя была... гувернантка? — переспросила Манон, не скрывая изумления. — У нас, итальянцев, так принято, — пожал плечами Блейз. — Богатые семьи нанимают гувернанток, чтобы те следили за детьми. Моя мать была слишком занята, чтобы заниматься моим воспитанием, а дядя наводил порядки на Сицилии. Мы с синьориной Николь остались одни. Тогда я и начал работать над своими навыками обольщения. — И что, получилось? — спросила Офелия. — Нет, — вздохнул Блейз, и его лицо приняло трагическое выражение. — Она уволилась спустя год. Сказала, что не может работать в таком… эмоциональном напряжении. Я был разбит. Целую неделю не выходил из комнаты. — Ты так сильно расстроился? — спросил Тео. — Я был расстроен, потому что моя матушка платила Ники недостаточно, чтобы она терпела мои выходки, — честно признался он. — Если бы она получала в два раза больше, может, и осталась. Они рассмеялись, и напряжение, которое висело в воздухе, наконец рассеялось. — Ладно, — сказал Блейз, вытирая слёзы. — Дальше. Малфой, твой выход. Давай, удиви нас чем-нибудь. Драко взял стопку и внимательно посмотрел на прозрачную жидкость внутри. Судя по тому, как его серые глаза сузились, он явно размышлял над чем-то очень коварным. — Я никогда не продавал ценные вещи своих родителей, — произнёс он, и в его голосе появилась лёгкая усмешка. — Хоть это всё добро и стоит как вилла в Италии. Тео тяжело вздохнул и выпил текилу, даже не закусывая. — В общем, было дело, — сказал он, отставляя пустую стопку. — Однажды я пролез в кабинет отца и украл у него дорогие сигары, огневиски трёхсотлетней выдержки и печатку с чёрным бриллиантом. В тот же день я продал это какому-то барыге за один галлеон. У меня остался шрам после этого, сейчас покажу, — он расстегнул рубашку и обнажил ключицу, на которой красовался глубокий шрам в обрамлении татуировки — чёрной руны, значение которой знали немногие. — Тогда Корбан показал шоу, он был вне себя. Я почти довёл его до ручки. Почти. Офелия поджала губы. Она не понимала, как ей реагировать на такие откровения своего парня. Каждый новый вопрос об отце был как серпом по её сердцу. Она отвела взгляд и задумчиво посмотрела на камин, смахивая слезу рукавом от толстовки. — Нотт, можно тебя на минуту? — Блейз даже не стал разливать текилу. Он внимательно смотрел на друга и взглядом показал на балкон. — Дамы и джентльмен, не скучайте. Мы на перекур, скоро вернёмся. На улице было куда более морозно, чем час назад, когда Тео с Офелией смотрели на звёзды и целовались. Снежинки неторопливо падали на землю, застилая её мягким ковром, который блестел в свете луны, как россыпь бриллиантов. Где-то вдалеке был слышен протяжный вой волков — древний, почти мифический звук, который пробирал до костей и напоминал, что мир не ограничивается стенами замка, что есть что-то большее, дикое и первобытное. Тео вновь достал сигарету и протянул пачку Блейзу, даже не спрашивая, хочет ли тот. Они закурили молча, стоя у перил, и в этом молчании было больше, чем в любых словах. Ветер трепал их волосы, снежинки таяли на горячих кончиках сигарет, и где-то далеко, в чёрном небе, мерцала Полярная звезда, но почему-то казалось, что она смотрит именно на них. — Знаешь, amico, — наконец произнёс Блейз, выпуская струю дыма в ночное небо. — Я весь вечер следил за тобой. Так продолжаться не может. Ты сам это понимаешь. — Ты о чём? — Тео затянулся, чувствуя, как табак остужает голову, разгоняя туман в мыслях. — О том, что ты пугаешь Офелию своим поведением. Я знаю тебя и видел, что делал твой отец. Но для неё это слишком. Её всю жизнь на руках носили и пылинки сдували, а ты спокойно сидишь и рассказываешь, как сосался с Малфоем и крал вещи отца, чтобы получить Круциатусом по заднице. — Я знаю, что увлёкся, — Тео провёл рукой по лицу, чувствуя, как холодный ветер обжигает кожу. — Но и держать её в неведении нельзя. Рано или поздно Корбан появится. Я не хочу, чтобы Офелия думала о нём, как о том, кто может исправиться. Нихуя он не исправится, понимаешь? — Понимаю. Я понимаю это лучше, чем кто-либо, потому что всё это время жил с тобой и видел эту хрень своими глазами. Каждую гребаную ночь, когда ты кричал во сне. Когда просыпался в холодном поту. Когда боялся закрыть глаза. Ты думаешь, я не слышал? — Мне просто важно, чтобы она была в безопасности. Офелия… Она сильна. Я уверен, что она сумеет дать ему отпор, если придётся. Она не из тех, кто прячется за спинами. Но вот… — Что? — Она не должна платить за мои грехи, — выдохнул Тео. — Не должна страдать из-за того, что я не смог вовремя его прикончить. Из-за того, что я не довёл дело до конца. Блейз внимательно смотрел на друга. Он понимал, что пора поговорить с ним наконец о том, что обсуждал с матушкой не так давно. Блейз ждал идеального момента, потому что боялся, что Тео врежет ему за безумное предложение отправиться в особняк своей матери. Но теперь, когда друг стоял перед ним и трясся от волнения за свою девушку, Блейз решился завести разговор и расставить все точки над «i». — Мама хотела поговорить с тобой лично, но в тот день ты был занят, — начал он, осторожно подбирая слова. — А я не хотел расстраивать тебя. — Чем же? — Тео повернулся к нему, и его глаза сузились, став похожими на две чёрные щели. — У тебя плохие новости? — Да, новости отстой, и виноваты в этом мы, — Блейз вздохнул, выпуская дым. — Вернее не так. Виной всему моя жадность и твоя гордость. Дело в том, что игрушки Корбана были доставлены в Лондон в начале декабря. Мама не может помочь, ты сам знаешь её ситуацию. — Да, — он глубже затянулся дымом и поднял голову к небу, к звёздам, которые смотрели на него с немым укором. — Все её полномочия кончаются за Ла-Маншем. Она не может пересечь границу, не поднимая шум. А шум нам не нужен. — Если Корбан явится, то мы все дадим ему под хвост и отправим в ад, откуда он и пришёл в этот мир. Но вот bambina… Как ты правильно сказал, её надо защитить. — Предлагаешь спрятать её? — Тео криво усмехнулся. — Это не сработает. Она такая упрямая, что прилетит на своей швабре обратно и засунет ее бате в задницу. — Именно, в этом вся Офелия… Так она и очаровала тебя, да? Своим упрямством, смелостью и готовностью идти до конца? — Поэтому я и зову её дикаркой, — он покачал головой. — Она не от мира сего, Забини. Таких девушек больше не делают. Сегодня я признался ей в любви, представляешь? Чтобы я сказал кому-то «люблю»? Да не в жизни. Я думал, что у меня сердце из камня. — Поздравляю, для тебя это большой шаг, amico, — Блейз хлопнул его по плечу. — Твоя Офелия это нечто. Одна на миллион. Одна на миллион... Они замолчали, глядя на звёзды. Снег всё падал и падал, укутывая их плечи белым покрывалом, но они совсем не замечали холода. — Есть один выход, — наконец произнёс Блейз. — Родовая магия в поместье твоей матери. Тео замер. Его пальцы, державшие сигарету, дрогнули, и пепел упал на снег, оставляя маленькое чёрное пятно. — Нет, — сказал он тихо. — Не надо. Это не обсуждается. — Тео… — Я сказал, нет, — его голос стал жёстче. — Ты не понимаешь, о чём говоришь. — Тогда объясни, — Блейз повернулся к нему всем телом. — Я не лезу в твою душу, amico. Но я вижу, как ты страдаешь. И я вижу, как Офелия пытается тебя вытащить. И я, блять, не хочу, чтобы какой-то старый ублюдок испортил вам обоим жизнь. Тео молчал, глядя вдаль, на горы, на снег и на бесконечное чёрное небо. Его челюсть была сжата, желваки ходили ходуном. Он знал, что Блейз прав, но не хотел признавать. — Мне было десять, — наконец сказал он. — Мама позвала меня в свою комнату. Это было после того, как отец в очередной раз поднял на неё руку. Она сидела у окна и смотрела на звёзды. И она сказала… Он запнулся. — Мама сказала, что в нашем роду есть древняя магия. Она сильнее любой тёмной силы, сильнее проклятий, сильнее всего, что может придумать мой отец. Но она пробуждается только тогда, когда в дом входит хозяйка. Не любовница, а именно жена, — Тео горько усмехнулся. — Мама знала, что не доживёт до того дня, когда я приведу кого-то в этот проклятый дом. Она знала, что её магия уйдёт вместе с ней. Но она успела рассказать. Успела. Блейз молчал, боясь спугнуть этот редкий момент откровения. — Родовая магия Ван Доренов — это не игрушка, — продолжил Тео. — Это не проклятие, которое можно снять, и не заклинание, которое можно отменить. Это настоящая и нерушимая связь. Если я приведу Офелию в тот дом и магия признает её… — Что тогда? — Тогда мы будем связаны навсегда. Не браком, не контрактом, а чем-то большим. Её кровь смешается с моей, её магия — с магией моего рода. И она станет уязвимой для отца и всех, кто захочет до неё добраться. — Но магия будет защищать её, — возразил Блейз. — Ты сам сказал. — Будет, — кивнул Тео. — При условии, что я буду рядом, что буду жив. Родовая магия защищает только тех, кто находится под крышей поместья. Она не распространяется на внешний мир. — Так сделай так, чтобы она была под крышей. Перевези её туда. Живите там. Спрячьтесь от всего мира, если надо. Тео усмехнулся. — Ты думаешь, это так просто? Она не бросит квиддич. Не бросит свою команду. Не бросит свою мечту ради того, чтобы сидеть в четырёх стенах и ждать, когда я вернусь с работы. — А ты, amico? Ты готов её отпустить? Тео молчал. — Я так и думал, — вздохнул Блейз. — Ты не готов, amico. И никогда не будешь готов, потому что ты её любишь. А любовь — это не про контроль. Это про доверие. — Ты слишком мудр для итальянского мафиози, который каждый день меняет девушек. — До недавнего времени, но сейчас не об этом, — ухмыльнулся Блейз, но через секунду снова стал серьезным. — Тео, послушай меня. Ты не можешь вечно прятаться. Корбан не успокоится. Ты сам это знаешь. И единственный способ защитить Офелию — это дать ей силу, которая будет сильнее его. А для этого нужно, чтобы магия Ван Доренов приняла её. — Она примет, — тихо сказал он. — Я знаю. Я чувствую это. — Тогда в чём проблема? — В том, что я боюсь, — признался он, и его голос дрогнул. — Боюсь, что она не захочет. Что для неё это будет слишком. Что она сбежит. Блейз громко засмеялся, хлопая себя по колену. — Ты видел эту девушку? — спросил он, вытирая выступившие слёзы. — Она не сбежит. Она скорее вмажет тебе, если узнает, что ты сомневался в ней. Ты же сам назвал её дикаркой. Дикарки не сбегают, amico. Они идут до конца. — Откуда ты знаешь? — Потому что я видел, как она на тебя смотрит, — Блейз затушил сигарету и посмотрел на звёзды. — Так же, как ты на неё. Вы оба ничего не боитесь, кроме одного — потерять друг друга. Так что хватит ныть. Собирайся и делай предложение, пока кто-нибудь другой не опередил. — Кто опередит? — фыркнул Тео. — Доходяга Габриэль уже пробовал. И где он сейчас? Еле выбрался из канавы, в которую мы его засунули. — Вот именно, — кивнул Забини. — А теперь представь, что на его месте окажется кто-то более достойный. Какой-нибудь принц или американский миллионер, который владеет несколькими командами по квиддичу. И она уедет с ним. — Ты специально меня бесишь? — Да, — улыбнулся Блейз. — Потому что когда ты злишься, ты перестаёшь бояться. А тебе сейчас нужно не бояться, а действовать. Они замолчали. Где-то вдалеке снова завыли волки, и этот вой был уже не пугающим, а успокаивающим. — Мама говорила, что волки всегда будут меня защищать, — задумчиво сказал Тео. — И указывать истину. — Ну... волки сказали своё слово. Теперь твоя очередь. Тео усмехнулся, чувствуя, как внутри разливается то самое тепло, которое он так долго искал и никак не мог найти. — Ладно, — сказал он наконец. — Я сделаю это. — Что именно? — Привезу её в поместье, — Тео затушил сигарету. — И пусть магия решает. — Вот и славно, — Блейз направился к двери, но на пороге обернулся. — Если bambina тебя убьёт, я заберу себе твой запас зелий. Моя личная жизнь пошла в гору. — Иди ты, — рассмеялся он, следуя за ним. Они вернулись в комнату, где Драко уже пытался усмирить девушек, которые во время паузы успели пропустить по паре рюмок и поиграть вдвоём без парней. — Ну что, дети мои? — Блейз поднял стопку, в которой уже плескалась свежая порция текилы, и его глаза сверкнули в полумраке комнаты. — Продолжим? — Продолжим, — ответил Тео, садясь рядом с Офелией и обнимая её за плечи. Его пальцы сами потянулись к её волосам, перебирая мягкие пряди, и он поймал себя на мысли, что не может оторвать от неё взгляд. Она смеялась над чем-то, что сказала Манон, её щёки раскраснелись от алкоголя, глаза блестели, а волосы рассыпались по плечам, и в этом хаосе была такая жизнь, такая настоящая, неподвижная красота, что у него перехватило дыхание. Он смотрел на неё и думал о том, что совсем скоро — может, через месяц, а может, через два — он привезёт её в поместье матери, в те самые стены, где когда-то прятался от отца, где плакал по ночам и мечтал о свободе. И там, под защитой древней магии рода Ван Доренов, они станут ещё ближе. Если магия признает её, а он знал, что признает — как можно было не признать такую светлую, такую живую душу? — то они поженятся. В магическом мире не нужно ходить вокруг да около и мучить друг друга по десять лет, если есть уверенность в человеке. А в Офелии он был уверен, как ни в ком другом. Тео усмехнулся про себя, чувствуя, как внутри разливается то самое тепло, которое он так долго искал и никак не мог найти. Его девочка, его дикарка… И вполне возможно — будущая жена. Слова звучали странно, непривычно, но в них определённо было что-то правильное. Что-то, что заставляло его сердце биться быстрее. — Чему ты улыбаешься? — спросила Офелия, почувствовав его взгляд на себе. — Просто смотрю на тебя, — ответил он, целуя её в плечо. — И думаю, что люблю тебя. Очень сильно. До безумия. Она покраснела до самых корней волос и уткнулась носом в его шею, пряча улыбку, которая была ярче любой звезды на небе. — Ты невыносим, Нотт, — прошептала она. — Я знаю, — повторил он, чувствуя, как её пальцы сжимают его рубашку. — И ты всё равно меня любишь, солнце.