Глава 20

После той ночи, когда Ынхи кормила больного Чонгука супом, прошла неделя. Она все еще злилась. Злилась за каждое слово, за каждый взгляд, за тот унизительный разговор, когда он предложил ей переспать. Злилась за договор, за штраф, за то, что приходится каждый день видеть его холодное лицо. Но работа есть работа, а пятьдесят миллионов вон висели над ней дамокловым мечом. Поэтому она осталась. Но это не значило, что она не могла делать маленькие пакости. Все началось с соли в кофе. Она насыпала ее совсем чуть-чуть — не чтобы испортить, а чтобы он поморщился и задумался. Чонгук выпил, даже бровью не повел. Ынхи была разочарована. На следующий день она переставила все кружки в шкафчике на другие полки. Он полчаса искал свою любимую, пока не сдался и не выпил из обычной. Она наблюдала за этим через приоткрытую дверь кухни и едва сдерживала смех. Потом были салфетки, сложенные смешными рожицами. Записки с подколками, которые она все-таки не удержалась и оставила — просто чтобы он знал, что она еще жива. Воздушные шары она больше не приносила, но однажды приклеила стикер на его зубную щетку: "Не забудьте улыбнуться сегодня. Хотя бы раз". Чонгук находил это все и... не злился. Странно, но эти маленькие выходки забавляли его. Впервые в жизни кто-то не боялся его, не подлизывался, не пытался угодить. Эта девушка откровенно над ним издевалась, и это было... свежо. — Ты сегодня опять переставила мои ручки на столе, — сказал он как-то, войдя на кухню, пока она мыла посуду. — Не знаю, о чем вы, — ответила Ынхи, не оборачиваясь. — Я просто повар. Я готовлю еду. — Ручки не еда. — Вот именно. Так что не ко мне. Он усмехнулся — впервые в ее присутствии. Ынхи чуть не выронила тарелку. — Забавно, — сказал он и ушел. С тех пор она поняла: можно издеваться дальше. Он заслужил. --- Тот день начался обычно. Ынхи пришла к девяти, как всегда. Чонгука не было — он уехал на какую-то встречу рано утром. Она приготовила завтрак, убралась на кухне и уже собиралась уходить, когда заметила на столе в гостиной разложенные чертежи. Огромные листы ватмана, испещренные линиями, цифрами, пометками. Архитектурные планы какого-то здания. Она знала, что Чонгук иногда занимался инвестициями в строительство, но не думала, что так углубляется в детали. — Красиво, — пробормотала она, разглядывая тонкие линии. — Наверное, неделями рисовал. Она потянулась за чашкой кофе, стоящей на краю стола. И в этот момент телефон зазвонил — Сора с каким-то дурацким вопросом. Ынхи дернулась, рука задела чашку... Кофе пролился прямо на чертежи. — Нет! — закричала она, бросая телефон. — Нет, нет, нет! Она схватила салфетки, пытаясь промокнуть коричневую жижу, но было поздно. Чернила расплылись, линии поплыли, часть цифр исчезла навсегда. Ынхи смотрела на результат и чувствовала, как земля уходит из-под ног. Он убьет ее. Мало того, что она нарушила правила, так еще и уничтожила его работу. Работу, над которой он, судя по всему, корпел не один день. — Что делать, что делать, что делать... — шептала она, мечась по комнате. А потом ее осенило. Она же художник! Ну, не художник, но Сора научила ее кое-каким основам. Может, она сможет перерисовать? Ынхи схватила чертежи, отнесла на кухню, нашла карандаши и линейку. Села за стол и принялась копировать. Это была катастрофа. Линии выходили кривыми, пропорции — неправильными, цифры она ставила наугад. Через полчаса она поняла, что сделала только хуже. Ее "копия" напоминала детский рисунок рядом с профессиональной работой. — Черт, черт, черт, — выла она, комкая испорченные листы. Она сгребла оригинал и свою ужасную копию в сумку, решив, что просто сбежит, а потом скажет, что ничего не знает. Да, так и сделает. Скажет, что ушла раньше, ничего не видела. Она уже натягивала кеды в прихожей, когда входная дверь открылась. На пороге стоял Чон Чонгук. — Ты еще здесь? — удивился он. — Я думал, ты уже ушла. — Я... я уже ухожу, — заикаясь, выдавила Ынхи, пятясь к выходу. Чонгук вошел, закрыл дверь. Посмотрел на ее перекошенное лицо. — Что-то случилось? — Нет! Все нормально! Я просто... тороплюсь. Он прошел в гостиную и замер. На столе, где он оставил чертежи, было пусто. Только коричневое пятно на скатерти и пустая чашка. — Где мои чертежи? — голос его стал ледяным. — Какие чертежи? — пискнула Ынхи. — Я не видела никаких чертежей. Чонгук медленно повернулся к ней. Взгляд его прожигал насквозь. — Кан Ынхи. Где мои чертежи? — Я не знаю, о чем вы, — она пятилась к двери, сжимая сумку. Он шагнул к ней. Еще шаг. Она уперлась спиной в стену. — Открой сумку, — приказал он. — Нет. — Открой сумку, Ынхи. — Там мои личные вещи! Он вырвал сумку из ее рук одним движением. Расстегнул молнию и вытряхнул содержимое на пол. Чертежи. Оригинал — залитый кофе, и ее жалкая копия. Чонгук поднял оба листа. Сначала посмотрел на оригинал — лицо его потемнело. Потом перевел взгляд на копию. Брови поползли вверх. — Это что? — спросил он тихо. — Я... я пыталась перерисовать, — пролепетала Ынхи. — Простите, я случайно пролила кофе, я не хотела, я правда... — Это не перерисовать, — перебил он, все еще глядя на ее каракули. — Это... это каракули. Ребенок бы нарисовал лучше. — Я знаю! — воскликнула она. — Я знаю, что получилось ужасно! Я просто испугалась и подумала, что смогу... — Испугалась, — повторил он. — И вместо того, чтобы сказать правду, решила сбежать. Она опустила голову. Слезы подступали к глазам. — Простите, — прошептала она. — Я правда случайно. Я не хотела. Чонгук молчал. Смотрел на нее, на чертежи, снова на нее. — Я работал над этим две недели, — сказал он наконец. — Это проект на три миллиарда вон. Три миллиарда, Ынхи. Она побелела. — Я... я не знала... — Конечно, не знала. Ты просто повар, который решил поиграть в художника. Он положил чертежи на стол и сел в кресло. Провел рукой по лицу. — Ладно. Ты хочешь искупить вину? Она подняла голову. — Что? — Ты останешься здесь на всю ночь. Будешь приносить мне сок, еду, все, что попрошу. Я буду переделывать работу. И если к утру я закончу — может быть, я тебя прощу. — Всю ночь? — переспросила она. — Всю ночь. Садись вон там и не мешай. И когда я скажу "сок" — ты бежишь за соком. Поняла? Она кивнула, все еще не веря, что он не уволил ее на месте. --- Ночь тянулась бесконечно. Чонгук сидел за столом с новыми листами ватмана и тушью, восстанавливая по памяти то, что было уничтожено. Ынхи сидела в углу на пуфе, готовая в любой момент вскочить. — Сок, — говорил он время от времени. Она бежала на кухню, наливала апельсиновый сок, приносила. — Есть хочу. Она готовила бутерброды. — Чай. Зеленый, без сахара. Она заваривала чай. — Слишком горячий. Она остужала. — Слишком холодный. Она грела. К часу ночи Ынхи сидела на пуфе и злилась. Злилась так, что пар из ушей шел. — Ну ничего себе, — бормотала она себе под нос. — Я ему сок ношу, бутерброды делаю, чай перегреваю-переохлаждаю. Имеет право, да? Чертежи его, работа его, три миллиарда его. А я кто? Я никто, повариха, которая кофе пролила. И штраф теперь на мне, и унижения эти... — Я слышу, — сказал Чонгук, не оборачиваясь. Она затихла. Через полчаса снова: — И чего он ко мне привязался? — шептала она. — Ну пролила кофе, ну бывает. Не убивать же за это. А он — всю ночь обслуживай. Как рабыня какая-то. Я ему кто? Золушка? Домашняя прислуга? И вообще, между прочим... — Ынхи. — Что? — Заткнись. — Поняла. Она замолчала, но через пять минут снова зашевелилась: — А если я сейчас встану и уйду? Что он сделает? Догонит? Ну и пусть догоняет. Я быстрая. Я в школе по бегу первое место занимала. Правда, это было давно и неправда. Но вдруг? — Ынхи. — Молчу. Чонгук не оборачивался, но в уголках его губ дрогнула усмешка. В три часа ночи она заснула. Просто отключилась, сидя на пуфе, прислонившись головой к стене. Руки безвольно лежали на коленях, рот приоткрылся, длинные волосы разметались по плечам. Во сне она была совсем ребенком — беззащитным, милым, настоящим. Чонгук отложил тушь и посмотрел на нее. В свете настольной лампы ее лицо казалось фарфоровым.Губы чуть припухли, длинные ресницы отбрасывали тени на щеки. Грудь мерно вздымалась во сне. Он смотрел на нее и чувствовал что-то странное. Что-то, чего не было уже очень давно. Тепло. В груди разливалось тепло, от которого хотелось улыбаться. Он встал, достал из спальни плед и накрыл ее. Она вздохнула во сне, потерлась щекой о плед и улыбнулась чему-то. Чонгук вернулся к столу и работал до утра. К шести утра все было готово. Новые чертежи — идеальные, четкие, как и прежние. Он отложил тушь, потянулся и посмотрел на спящую Ынхи. Солнце только начинало вставать, золотя небо за панорамными окнами. Лучи падали на ее лицо, делая кожу прозрачной. — Кан Ынхи, — позвал он тихо. Она не проснулась. Он подошел ближе, опустился на корточки перед пуфом. — Ынхи. Она вздохнула, приоткрыла глаза. Мутные, сонные, они сфокусировались на его лице. — Чон... Чонгук? — пробормотала она. — Который час? — Шесть утра. Я закончил. Она села, потирая глаза. Плед упал с плеч. — Вы... вы правда закончили? — Да. Можешь идти спать домой. Она посмотрела на стол, где лежали новые чертежи. Потом на него. Потом снова на чертежи. — Я прощена? — спросила она тихо. Он смотрел на нее долгим взглядом. На растрепанные волосы, на сонное лицо, на пухлые губы, которые она покусывала от волнения. — Прощена, — сказал он. Она выдохнула. — Спасибо. Я правда не хотела. Я больше никогда... — Иди спать, Ынхи. Она встала, пошатнулась спросонья. Он поддержал ее за локоть — на секунду, но этого хватило, чтобы она почувствовала тепло его рук. — Спасибо, — повторила она и пошла к выходу. У двери обернулась. — Вы тоже поспите. Выглядите ужасно. И выскользнула за дверь. Чонгук остался один. Посмотрел на чертежи, на пустой пуф, на плед, который она оставила.