Глав 25

После той ночи, когда Намджун решил, что будет пробовать, прошло три дня. Три дня, в течение которых он почти не спал, почти не работал и постоянно думал о Суджин. О том, как она смотрит, как улыбается, как кусает губы, когда волнуется. О том, что внутри неё растут двое его детей. Он позвонил ей в четверг утром. — В субботу вечером свободна? — спросил без предисловий. В трубке повисла пауза. Он услышал её дыхание — нервное, прерывистое. — Свободна, — ответила она наконец. — А что? — Я заеду за тобой в семь. Не опаздывай. — Это... свидание? — А ты сомневаешься? — Я просто... — она запнулась. — Хорошо. В семь. И отключилась. Намджун смотрел на телефон и не понимал, почему сердце колотится быстрее обычного. Он ходил на свидания сотни раз. С красивыми, дорогими, идеальными женщинами. Никогда не волновался. А сейчас — как мальчишка перед первым свиданием. — Идиот, — сказал он себе. --- В субботу в шесть вечера Намджун уже стоял у зеркала в своей спальне, перебирая галстуки. Чёрный? Слишком официально. Серый? Слишком скучно. Тёмно-синий? То, что надо. Он надел костюм, который обычно берёг для важных переговоров — итальянский шелк, идеальная посадка. Выбрился до синевы, брызнул любимым парфюмом. Посмотрел на себя в зеркало и вдруг подумал: а что, если ей не понравится? Что, если она ждала другого — более простого, менее пафосного? — С каких пор тебя волнует мнение какой-то девушки? — спросил он своё отражение. Отражение не ответило. Он выехал за полчаса, хотя дорога занимала пятнадцать минут. Стоял у подъезда, смотрел на часы и ждал. Розы лежали на соседнем сиденье — не красные, не белые, а нежно-розовые, почти кремовые. Он выбрал их сам, в ювелирном магазине, когда покупал кольцо. Кольцо лежало в кармане пиджака. Маленькая бархатная коробочка, которая жгла, как огонь. — Не сейчас, — сказал он себе. — Не сегодня. --- Суджин вышла ровно в семь. Она была в тёмно-синем платье с открытыми плечами — длинном, струящемся, скрывающем то, что пока не видно, но уже есть. Волосы распущены, на губах — лёгкий блеск. Она выглядела так, будто собиралась на бал, а не в ресторан. Намджун вышел из машины, открыл перед ней дверь. Она села, пристегнулась, не глядя на него. — Ты красивая, — сказал он. Она подняла глаза. — Спасибо. Ты тоже. Он усмехнулся и сел за руль. Ресторан, который он выбрал, был на крыше одного из небоскрёбов в Каннаме. Панорамный вид на город, приглушённый свет, живая музыка — пианист играл что-то джазовое, тягучее, как карамель. Их столик стоял у самого окна. Суджин смотрела на огни внизу и молчала. — Нервничаешь? — спросил Намджун, когда они сели. — Немного, — призналась она. — Я никогда не была в таких местах. — В каких? — В дорогих. Где метрдотель кланяется, а меню без цен. Он смотрел на неё. На то, как она крутит в пальцах салфетку, как кусает губы, как рассматривает зал широко раскрытыми глазами. Она была совсем не похожа на ту уверенную девушку, которая встречала его в ВИП-комнате. Здесь, при свете, без ремешков и каблуков, она казалась почти ребёнком. — Ты чего на меня смотришь? — спросила она. — Не могу насмотреться, — честно ответил он. Она покраснела. Официант принёс меню. Намджун заказал вино — себе. Суджин потянулась к бокалу, когда его налили. — Нельзя, — сказал он, забирая бокал из её рук. — Почему? — Ты беременна. — Можно мне просто сок? — спросила она у официанта. — Конечно. Апельсиновый, яблочный, томатный? — Апельсиновый. Спасибо. Намджун смотрел на неё и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое. Она слушается. Не спорит. Принимает его заботу. — Расскажи о себе, — попросил он, когда принесли закуски. — Что именно? — Всё. Какая твоя любимая еда? Что ты любишь читать? Какое у тебя было детство? Суджин удивлённо подняла брови. — Ты правда хочешь это знать? — Я уже знаю какая ты в постели, но сейчас хочу узнать, как ты смеёшься. Она снова покраснела. Потом улыбнулась — неуверенно, но искренне. — Люблю рамен. Не ресторанный, а дешёвый, из пакетика. С яйцом и водорослями. Намджун поморщился: — Это вредно. — Зато вкусно. — Она отпила сок. — А читать... раньше любила детективы. Агату Кристи. Теперь времени нет. — А что насчёт детства? — он откинулся на спинку стула, слушая. Суджин посмотрела в окно, на огни. И заговорила. — Мы жили в маленькой квартире на Чеджу. Втроём — я, Ынхи и родители. У нас был мандариновый сад — маленький, всего двадцать деревьев. Я каждую осень собирала урожай, а потом мы с мамой варили варенье. — Ты умеешь варить варенье? — Умела. Теперь разучилась. — Она усмехнулась. — Ынхи у нас главный кулинар. А я... я просто. — Просто? — переспросил он. — Просто старшая сестра, которая должна была заботиться о младшей. А получилось... как получилось. Он понял, что она имеет в виду. Клуб. Деньги. Стыд. — Ты не должна оправдываться, — сказал он. — Ни передо мной, ни перед кем-либо. Она подняла на него глаза. В них блестели слёзы. — Почему ты такой? — спросила она тихо. — Какой? — То жестокий, то... почти нежный. Он молчал долго. Потом ответил: — Потому что я не знаю, как иначе. Я не умею быть мягким. Не учили. — А теперь? — А теперь... учусь. Она смотрела на него, и в этом взгляде было столько всего — боли, надежды, страха. И любви. Наверное, любви тоже. — А теперь твоя очередь, — сказала она. — Расскажи о себе. — Что ты хочешь знать? — Всё. Как ты стал таким? Почему ты ходил в тот клуб? Что тебя пугает? Намджун усмехнулся: — С чего ты взяла, что меня что-то пугает? — Потому что ты избегаешь ответа. Он сжал бокал с вином, но пить не стал. — В тот клуб я ходил, потому что не мог больше притворяться. На работе я — камень. Холодный, непрошибаемый. А там... там можно было быть собой. Злым, грубым, безжалостным. — Он помолчал. — Но потом появилась ты. — Что я? — Ты смотрела на меня так, будто я не монстр. Будто во мне есть что-то человеческое. Суджин молчала. Она хотела сказать, что он и есть человек. Что она всегда это знала. Но слова застревали в горле. — А что тебя пугает? — спросила она снова. Он посмотрел ей в глаза. — Что я буду плохим отцом. Что наши дети вырастут и возненавидят меня. Что ты уйдёшь, когда поймёшь, какой я на самом деле. Она протянула руку через стол и накрыла его ладонь. — Я уже знаю, какой ты, — сказала она тихо. — И я всё ещё здесь. Он переплёл пальцы с её. — Надеюсь, ты не передумаешь. Они сидели так долго — глядя друг на друга, на огни за окном, на свои соединённые руки. Пианист играл что-то красивое и грустное. Когда принесли десерт, Суджин спросила: — А можно я попробую твой чизкейк? — Ты же заказывала себе мороженое. — Хочу и твой. Он пододвинул к ней тарелку. — Ешь. Она откусила маленький кусочек, закрыла глаза. — Вкусно. — Как наша первая встреча? — спросил он. — Наша первая встреча была не в ресторане. — Я помню. — Он усмехнулся. — Ты стояла передо мной на коленях. Она опустила глаза. — И ты называл меня шлюхой. — Я был дураком. — Был? — она подняла бровь. — И сейчас немного. Но стараюсь исправляться. Она улыбнулась — по-настоящему, открыто, так, что у него внутри всё перевернулось. — Знаешь, — сказала она. — Я, кажется, начинаю верить, что у нас может получиться. — Обязательно получится, — ответил он. — Я не сдамся. Когда они вышли из ресторана, ночной Сеул сиял огнями. Намджун помог Суджин сесть в машину, сам сел за руль и спросил: — Куда теперь? — Домой, — ответила она. — Родители завтра приезжают. Надо успеть подготовиться. — Я отвезу. Они ехали молча, но молчание было не тяжёлым — спокойным, уютным. Как одеяло, в которое можно завернуться. У подъезда Намджун вышел, открыл ей дверь. — Спасибо за вечер, — сказала она. — Спасибо тебе. — Он помолчал. — Суджин. — Мм? — Я рад, что ты появилась в моей жизни. Даже если всё было неправильно. Она поднялась на цыпочки и поцеловала его в щёку — легко, почти невесомо. — Я тоже, — прошептала она. — Даже если было больно. И ушла в подъезд. Намджун стоял, смотрел ей вслед, и впервые за долгое время ему не хотелось уходить. Он хотел остаться. Рядом с ней. Навсегда. — Жених, — усмехнулся он себе под нос. — Какой же я жених. Но рука в кармане сжимала бархатную коробочку. И он знал: скоро. Очень скоро. А пока — надо пережить приезд родителей.