Глава 28

Ынхи пришла на работу раньше обычного — хотела успеть приготовить завтрак до того, как Чонгук проснется. После всех событий последних недель — родители, Суджин, Намджун, его признание за ужином — ей хотелось просто побыть на кухне, нарезать овощи, помешивать соус и ни о чем не думать. Ключ от пентхауса бесшумно открыл дверь. Она вошла, повесила сумку на крючок и направилась в кухню. В прихожей было темно, в гостиной тоже — только слабый свет из ванной комнаты пробивался под дверь. Чонгук еще спал? Или уже встал? Она не хотела его видеть. После того утра, когда проснулась в его футболке, думала, что они переспали, а он сказал, что «не настолько жалок»... после этого она старалась приходить и уходить, не пересекаясь. Но сегодня снова не рассчитала время. Ынхи прошла на кухню, надела фартук, достала продукты. Решила сделать омлет с трюфельным маслом и тосты с авокадо. Просто. Быстро. И уйти до того, как он появится. Она уже взбивала яйца, когда услышала шаги. Дверь ванной открылась, и в коридор вышел Чон Чонгук. На нем был только банный халат. Белый, махровый, подвязанный на поясе, но открывающий широкую грудь с татуировками и мускулистые ноги. Волосы мокрые, зачесаны назад, с них капает вода на плечи. Он выглядел так, будто только что вышел из душа — пар клубился за его спиной. Ынхи замерла с венчиком в руке. Краска залила щеки, шею, грудь. Она открыла рот, чтобы сказать что-то вроде «доброе утро, я сейчас уйду», но слова застряли в горле. Чонгук заметил ее не сразу. Он прошел в гостиную, потянулся, и только потом повернул голову в сторону кухни. Их взгляды встретились. — Ты уже здесь, — сказал он. Голос хриплый после сна, низкий, вибрирующий. — Я... я сейчас... — Ынхи попятилась к выходу, пятясь задом, не сводя с него глаз. — Я уйду. Вы не одеты. — Я одет. — Это не одежда! Это... это халат! Она уже почти достигла выхода из кухни, когда он сделал шаг вперед. Потом еще один. И вдруг оказался перед ней, перекрывая путь, упершись рукой в косяк. — Ты вечно подглядываешь за мной, — сказал он, глядя сверху вниз. В голосе не было злости — только низкое, тягучее напряжение. —А теперь приходишь, когда я в душе. — Я не подглядываю! — возмутилась она, все еще красная. — Я пришла на работу! В обычное время! Это вы... вы должны быть уже на работе! — Я болел. Еще есть слабость. — Никакой слабости я не вижу, — буркнула она, отводя глаза. — Пустите. Он не пустил. Он стоял, опершись рукой о косяк, и смотрел на нее. На ее пылающие щеки, на пухлые губы, которые она покусывала от волнения, на грудь, вздымающуюся под фартуком. — Посмотри на меня, — сказал он тихо. — Не хочу. — Ынхи. Она подняла глаза. В его взгляде было что-то новое — не холод, не насмешка, а что-то горячее, что заставило ее сердце биться где-то в горле. Он шагнул ближе. Теперь их разделяли сантиметры. Она чувствовала жар его тела сквозь махровую ткань халата, чувствовала запах геля для душа — древесный, терпкий, мужской. — Ты знаешь, что происходит, когда ты так краснеешь? — спросил он, и голос его стал ниже, почти шепотом. — Ничего не происходит, — выдохнула она. — Происходит. — Он поднял руку и провел тыльной стороной ладони по ее щеке, от скулы к подбородку. — Я хочу тебя поцеловать. Она замерла. Воздух в комнате стал тяжелым, почти осязаемым. Он прижался к ней — всем телом, от груди до бедер, — и она почувствовала, как напряжены его мышцы под халатом. Его рука скользнула ей на затылок, пальцы запутались в волосах. — Чонгук... — прошептала она, не в силах оттолкнуть. Он наклонился. Она закрыла глаза, чувствуя его дыхание на своих губах — горячее, прерывистое. Еще секунда, и он коснется ее... В этот момент в дверь позвонили. Громко, настойчиво, несколько раз подряд. Они замерли. Чонгук выругался сквозь зубы — коротко, сдавленно. Отстранился, поправил халат, провел рукой по мокрым волосам. — Стой здесь, — бросил он хрипло и пошел открывать. Ынхи осталась на кухне, прижав ладони к пылающим щекам. Сердце колотилось так, что, казалось, разорвет грудную клетку. Она слышала, как открылась дверь, как Чонгук сказал что-то приглушенно. Голос Соён — звучал ровно, официально, без тени эмоций. — Господин Чон, приношу извинения за вторжение в нерабочее время. Ситуация требует оперативного вмешательства. — Проходи, — ответил Чонгук. Голос его был спокоен, но Ынхи почувствовала в нем сталь. — Что случилось? — Зафиксирована утечка конфиденциальных данных, — продолжала Соён тем же сухим тоном. — Информация, относящаяся к проекту «Меридиан», была скомпрометирована и передана третьим лицам. Предварительный анализ указывает на наличие инсайдера в ближнем круге руководства. — Кто? — На данный момент личность не установлена. Однако мы локализовали источник утечки до уровня исполнительного аппарата. В соответствии с протоколом безопасности, все чувствительные документы должны быть изъяты из офиса и размещены в нестандартном хранилище до завершения внутреннего расследования. — Ты привезла? — Да. Папка в моей сумке. Также требуется ваша подпись о передаче материальных носителей под личную ответственность. Чонгук что-то подписал, сухо поблагодарил. Соён добавила: — Рекомендую исключить доступ третьих лиц к месту хранения. Никто, включая доверенных лиц, не должен знать о локации. Безопасность превыше всего. — Понял. Свободна. — Слушаюсь. Дверь закрылась. Ынхи стояла на кухне, прислушиваясь. Она не поняла и половины из того, что говорила Соён — термины были слишком профессиональными, голос — слишком тихим. Но она заметила, как изменилось лицо Чонгука, когда он вернулся. Он был зол. Не раздражен, не устал — зол. Глубокая, холодная ярость застыла в его глазах, челюсть сжата, пальцы сжимают папку с документами так, что побелели костяшки. — Ынхи, — сказал он, не глядя на нее. — Ты еще здесь? — Я... завтрак почти готов, — ответила она тихо. — Омлет. Я сейчас уйду. — Не уходи. Она быстро сняла фартук, выключила плиту, поставила тарелку с омлетом на стол. Взяла сумку и направилась к выходу, стараясь не смотреть на него. Она бежала по коридору, нажимая кнопку лифта дрожащими пальцами, и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Щеки горели, губы дрожали, в ушах все еще стоял его хриплый голос: «Я хочу тебя поцеловать». Она зажмурилась, прислонилась к стене лифта и выдохнула. — Что это было? — прошептала она. — Что это было, что это было, что это было? Лифт поехал вниз. Она смотрела на свое отражение в зеркальных дверях — растрепанная, красная, с огромными глазами. В футболке, которую она надела утром, не подумав, что он может быть дома. В джинсах, которые подчеркивали бедра. Она специально оделась красиво? Нет. Да. Может быть. — Дура, — сказала она себе. — Зачем ты пришла раньше? Зачем не ушла, когда увидела свет в ванной? Она выбежала из здания, поймала такси и назвала адрес. Всю дорогу смотрела в окно, не видя улиц, и кусала губы. — Он хотел меня поцеловать, — прошептала она. — Чон Чонгук хотел меня поцеловать. И от этой мысли внутри разливалось что-то теплое, опасное, от чего хотелось плакать и смеяться одновременно. --- А в пентхаусе на пятьдесят седьмом этаже Чон Чонгук стоял у окна и смотрел, как внизу останавливается такси. Он видел, как она села в машину, как дверь захлопнулась, как такси растворилось в потоке других машин. Он не видел ее лица — слишком далеко, — но знал, что она краснеет. Всегда краснеет. Даже когда просто смотрит на него. — Блять, — выдохнул он, утыкаясь лбом в холодное стекло. В голове было пусто. Нет, не пусто. Там кипело. «Почему ты убежала? Почему всегда убегаешь? Я же не сделал тебе больно. Я просто... я просто хотел...» Он не знал, чего хотел. Поцеловать? Да. Прижать к себе и не отпускать? Тоже да. Сказать, что она ему нравится? Что она сводит его с ума своими дурацкими стикерами и оливками? Что он не может спать по ночам, потому что думает о ней? Никогда в жизни он не говорил таких слов. Не умел. Не привык. Женщины для него были либо партнерами по бизнесу, либо случайными ночами, которые забывались на следующий день. А эта — девчонка, которая приносит в его стерильный мир живые растения и печенье — она стала чем-то большим. Чем-то, что он не мог контролировать. «Она не хочет тебя. Ты напугал ее. Ты вообще не умеешь с ней разговаривать. Ты предложил ей переспать, назвал фанаткой, а теперь пытаешься поцеловать в прихожей, когда на тебе один халат». Он сжал кулаки так, что костяшки побелели. Он отошел от окна, прошел на кухню. Там все еще стояла тарелка с остывшим омлетом. Фартук висел на крючке. В вазочке — оливки, которые она оставила «просто так». Он взял одну оливку, отправил в рот. Вкус был соленым, терпким. Он сел за стол, уставился на остывший завтрак. Надо было поесть. Надо было работать. Надо было думать о предателе в компании, о документах, которые нужно спрятать, о миллиардных контрактах. Но вместо этого он думал о том, как она дрожала под его рукой. О том, как пахли ее волосы — цветами и чем-то сладким. О том, как близко были ее губы. «Она придет завтра. Или не придет? А если не придет? А если напишет заявление? Что ты будешь делать? Поедешь к ней? На колени встанешь?» Он не знал. Никогда не знал, что делать с ней. Он поднялся, выбросил остывший омлет в мусорное ведро, вымыл тарелку. Потом прошел в спальню, переоделся в рабочее и поехал в офис. Всю дорогу он смотрел в окно машины и видел ее лицо. В офисе он работал как автомат — подписывал документы, проводил встречи, отвечал на звонки. Хосок спросил, что случилось. Чонгук ответил: «Ничего». Намджун посмотрел на него долгим взглядом и ничего не сказал. А вечером, вернувшись домой, Чонгук увидел на столе новую записку. Маленький желтый стикер, приклеенный к вазочке с оливками. «Ужин в холодильнике. Кан Ынхи». Ни «приятного аппетита». Ни единого лишнего слова. Он прочитал и усмехнулся — горько, обреченно. «Злишься. Имеешь право». Он разогрел ужин, съел, вымыл посуду. И перед сном долго смотрел на тот стикер, не в силах его выбросить. А завтра она снова придет. И он снова не будет знать, что сказать.