Глава 31

Суджин ехала к Намджуну и чувствовала, как каждая клетка тела дрожит в предвкушении. Водитель — молчаливый мужчина лет пятидесяти в строгом костюме — вез ее через вечерний Сеул. За окнами проплывали огни, неоновые вывески, вереницы машин. Обычный вечер в огромном городе. Но для Суджин всё было иначе. Каждый фонарь казался ярче, каждый поворот — значимее. Она сжимала в руках маленькую сумочку, в которой лежала только помада и телефон, и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Она надела любимое платье — легкое, цвета слоновой кости, с открытыми плечами и струящейся тканью, которая обтекала её фигуру, не скрывая, но и не выставляя напоказ. Волосы она распустила, оставив их мягкими волнами падать на плечи. Макияж сделала почти незаметным — лишь тушь на ресницах и блеск на губах. Ей хотелось быть красивой для него. Не для того, чтобы произвести впечатление, а чтобы просто быть. Она закрыла глаза и позволила себе думать о нём. О том, как изменился Намджун за последние недели. Как он смотрел на неё в кафе, когда сказал, что готов. Как держал её руку на УЗИ, когда доктор показывала им два маленьких огонька на экране. Как гладил её по спине, когда она плакала на его плече — от счастья или от страха, она уже не помнила. Этот человек, который когда-то унижал её, грубо брал, не спрашивая согласия, теперь был рядом. Не совершенным — нет. Он всё ещё был резким, молчаливым, иногда до бешенства холодным. Но она видела, как он пытается. Как переступает через свою гордость. Как шепчет, что он здесь — для неё и для детей. — Приехали, — сказал водитель, останавливаясь у знакомого подъезда. Суджин открыла глаза. Высокое здание в Каннаме, утопающее в вечерней подсветке. Она знала этот дом уже не в первый раз, но почему-то именно сейчас он казался ей чем-то большим, чем просто небоскрёб. Он казался ей началом новой главы. — Спасибо, — сказала она водителю и вышла из машины. Прохладный ветер коснулся её плеч. Она подняла голову к небу — там, где-то высоко, горел свет в окне двадцать пятого этажа. Он ждал её. Сердце пропустило удар. Она вошла в подъезд, нажала на домофон, и дверь перед ней открылась без единого слова — он уже знал, что она здесь. В лифте она смотрела на своё отражение в зеркальных стенах и пыталась успокоить дыхание. Ты волнуешься как девчонка, сказала она себе. Ты уже была с ним. Ты носишь под сердцем его детей. Чего ты боишься? Но она боялась. Боялась, что всё это — сон. Что он исчезнет. Что окажется, что она всё придумала. Лифт остановился. Двери открылись. Она вышла в тихий холл и остановилась перед дверью. Нажала на звонок. Дверь открылась. Намджун стоял перед ней, и Суджин забыла, как дышать. Он был без верха. Только тёмно-серые домашние брюки, сидящие низко на бёдрах, открывающие его торс — широкий, рельефный, покрытый татуировками, которые она знала наизусть. Чёрные линии переплетались на его груди, спускались к прессу, исчезали за поясом брюк. Он был загорелым, мышцы перекатывались под кожей при каждом движении, и она почувствовала, как внутри разливается жар. Тяжелый, липкий, почти невыносимый. Гормоны, подумала она. Но это были не только гормоны. Это был он — его тело, его запах, его близость. — Ты пришла, — сказал он, и в голосе его звучало что-то тихое, почти неуверенное. Он словно не верил, что она действительно здесь. Что она не передумала. — Я всегда прихожу, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но он дрожал. — Если ты зовёшь. Он шагнул в сторону, пропуская её в квартиру. Она вошла, сняла туфли и пошла за ним на кухню. Он двигался легко, уверенно, и она смотрела на его спину — как напрягаются мышцы, как поблёскивает кожа в свете ламп. В груди росло напряжение, которое ей было почти невыносимо терпеть. — Я хотел приготовить ужин, — сказал он, беря нож и нарезая овощи. — Но я не очень хорош в готовке. Надеялся, что ты покажешь мне пару трюков. Она подошла ближе и остановилась за его спиной. От него пахло гелем для душа — древесным, терпким, мужским. Она вдохнула этот запах и почувствовала, как по телу пробегает дрожь. — Трюков? — переспросила она, протягивая руку и касаясь его плеча. — Каких трюков? Он замер. Его пальцы застыли над разделочной доской. Она чувствовала, как напряглись его мышцы под её пальцами, как он с трудом сдерживается. — Суджин, — сказал он низко, почти хрипло. — Я соскучилась, — прошептала она, прижимаясь грудью к его спине. — По тебе. По твоему телу. По твоему запаху. Каждую ночь я лежу и думаю о тебе. О том, как ты пахнешь, как дышишь, как твои руки гладят меня. Она встала на цыпочки и поцеловала его в плечо — медленно, чувствуя, как горяча его кожа. Потом в шею, в ключицу, туда, где бился его пульс. Он выронил нож, развернулся и взял её за талию — так сильно, что она охнула. — Ты делаешь это специально? — спросил он, глядя на неё сверху вниз. — Что делаю? — невинно спросила она, хотя знала ответ. — Заставляешь меня сходить с ума. Он поднял её на руки и усадил на холодный мрамор стола. Она оказалась между его бёдрами, чувствуя жар его тела через ткань платья. Он стоял так близко, что она видела каждую ресницу, каждый оттенок его глаз — тёмно-карих, почти чёрных. — Хочешь меня? — спросил он, и голос его был хриплым, как после долгого молчания. — Хочу, — выдохнула она. — Хочу тебя. Здесь. Сейчас. Он наклонился и поцеловал её. Сначала — медленно, почти нежно. А потом язык его ворвался в её рот, и она ответила с той же жадностью, притягивая его ближе, вцепляясь в его плечи, оставляя следы ногтей на его коже. Его руки гладили её бёдра, сжимали талию, задирали подол платья, и она чувствовала, как теряет голову. — Я так хочу тебя, — прошептала она между поцелуями. — Пожалуйста. Возьми меня. Он отстранился, тяжело дыша. Его грудь вздымалась, глаза потемнели, но он остановился. — Мы не можем, — сказал он, стиснув зубы. — Врач сказал, что на ранних сроках нельзя. Я не хочу навредить им. Нашим детям. Она застонала от разочарования — искреннего, почти болезненного. — Я знаю, но я так хочу тебя... — Я тоже хочу тебя, — ответил он, касаясь губами её уха. — Но я не рискну. Слышишь? Я не рискну. Она закрыла глаза, чувствуя, как его пальцы скользят по её ключице, опускаются к груди, расстёгивают пуговицы платья. Оно упало, открывая её тело. Она не стеснялась своей наготы перед ним. Он уже видел всё. Но сейчас, под этим его взглядом, полным голода и нежности одновременно, она чувствовала себя желанной. Настоящей. — Закрой глаза, — сказал он. Она послушалась. Он скользнул вниз — сначала по её шее, потом по груди, целуя живот, касаясь губами там, где внутри неё бились два маленьких сердца. Она вздрогнула от этого прикосновения, такого нежного и такого интимного, и почувствовала, как по телу пробегает дрожь. А когда его губы опустились ещё ниже, она выгнулась дугой, вцепившись в его плечи. Он делал это медленно, с такой тщательностью, что она потеряла счёт времени. Мир сузился до его языка, его рук, его дыхания. Она чувствовала, как внутри нарастает волна, как напряжение становится почти невыносимым. — Намджун, — простонала она. — Я сейчас... — Я знаю, — прошептал он, не останавливаясь. И она кончила — с криком, с дрожью, с каким-то первобытным стоном, который вырвался из самой глубины. Она чувствовала, как тело её содрогается, как волна за волной прокатывается по ней, оставляя после себя только пульсирующую пустоту и бесконечную благодарность. Когда она открыла глаза, он стоял над ней, облизывая губы, и смотрел с такой жадностью, что у неё снова перехватило дыхание. — Я хочу тебя, — прошептала она. — Почувствовать тебя. Внутри. Пожалуйста. Он подхватил её на руки — легко, как пушинку — и понёс в спальню. Она смотрела на его лицо, на напряжённые челюсти, на его руки, крепко держащие её, и чувствовала себя такой безопасной, какой не чувствовала никогда в жизни. В спальне он уложил её на кровать. Она была огромной, мягкой, застеленной тёмно-серым бельём. Вид из панорамного окна открывался на ночной Сеул — огни, бесконечные линии домов, далёкие звёзды. Но она не видела ничего, кроме него. Он снял с неё платье, потом свои брюки. Потянулся к тумбочке и достал смазку — маленький тюбик, который лежал там, будто ждал её. Суджин почувствовала укол ревности. Не сильный, но достаточно острый, чтобы сжать зубы. — Откуда у тебя это? — спросила она, глядя на смазку. — У тебя была другая? Он замер, посмотрел на неё. В его взгляде мелькнуло что-то — не раздражение, даже не удивление. Что-то более сложное, почти понимающее. — Ты ревнуешь, — сказал он. — Я хочу знать. Он усмехнулся — коротко, не холодно, почти с теплотой. Наклонился и поцеловал её в губы, закрывая ей рот, чтобы она не могла задавать больше вопросов. Поцелуй был долгим, глубоким, и когда он отстранился, она забыла, что спрашивала. — Это было до тебя, — сказал он. — И больше никогда не будет. Только ты. Только с тобой. Она почувствовала, как внутри разливается тепло, как уходят все сомнения. Она обвила его шею руками, притягивая к себе. — Тогда иди сюда, — прошептала она. — Я хочу тебя. Он вошёл медленно, осторожно, поддерживая её за талию, чтобы не давить на живот. Она чувствовала каждое движение — как он заполняет её, как она раскрывается ему навстречу. Это было не просто — иначе, чем раньше. Раньше он брал её грубо, быстро, почти безжалостно. Теперь он двигался медленно, глядя ей в глаза, касаясь её лица, её губ. — Ты красивая, — сказал он. — Самая красивая. Она не верила ему. Она знала, что он говорит это не для того, чтобы сказать — но в его глазах было что-то, что заставило её поверить. Она вцепилась в его плечи, оставляя следы ногтей на его коже, и он целовал её в ответ, шепча её имя. Они двигались в такт, медленно, глубоко, и это было похоже на танец. Она чувствовала, как внутри нарастает волна, как тело начинает дрожать от близости разрядки. И когда это случилось — она кончила с криком, сжимая его плечи, чувствуя, как он кончает вместе с ней, как его тело содрогается над ней. После они лежали в темноте, переплетённые телами. Она слышала, как бьётся его сердце у её уха, как он гладит её по волосам, по спине, по животу, где уже росли их дети. — Я люблю тебя, — сказала она тихо, почти беззвучно. Он помолчал, потом ответил: — Я знаю. Она не обиделась. Он не мог сказать ей в ответ — по крайней мере, не сегодня. Но она знала, что он старается. Что он здесь, с ней, и что для него это уже много. Он встал, ушёл на кухню и вернулся с подносом. На тарелке были нарезанные фрукты, ломтики хлеба и сыр. Он сел рядом, придвинул к ней. — Ты должна есть, — сказал он. — Ради детей. Она посмотрела на него — на его голый торс, на татуировки, на следы от её ногтей на его плечах. — Я никогда не спрашивала, — сказала она вдруг. — Ты не боялся подцепить что-то? Когда спал со мной без защиты? Он замер с кусочком яблока в руке, глядя на неё. — Я спал без защиты только с тобой, — сказал он. — Ни с кем больше. Никогда. — Почему? — спросила она. Он посмотрел на неё так, как будто ответ был очевиден. — Потому что я хотел чувствовать тебя. Не резину, не барьер. Тебя. И знал, что ты чистая. Она опустила глаза, чувствуя, как слёзы снова подступают к глазам. — Я тоже, — сказала она. — Только с тобой. Ни с кем больше. Никогда. Он взял её за руку и сжал. — Тогда мы будем вместе, — сказал он. — Я обещаю. Она улыбнулась сквозь слёзы. — Ты не умеешь делать романтических предложений, — сказала она. — Нет. — Он усмехнулся. — Но я умею держать слово. Они поели молча, глядя на ночной Сеул, который сиял за окном тысячами огней. Когда тарелки опустели, он взял её за руку и повёл в ванную. Там было тепло, пахло его гелем для душа. Он смыл с неё макияж, расчесал волосы, потом укутал в свой халат и отвёл обратно в постель. — Завтра мы идём к врачу, — сказал он, укладываясь рядом. — Я хочу увидеть их. Наших детей. — Я тоже, — прошептала она. Он обнял её, прижимая к себе, и она почувствовала, как засыпает в его руках. Впервые за много лет — спокойно, без страха, без тревоги. С ним. С человеком, который когда-то был ей чужим, а теперь стал всем.