ГЛАВА 1. АКТ ДВА

Я подорвался в холодном поту с пола. Тело болело. Начал осматриваться — ничего не видно. Сколько сейчас времени? Тяжело поднялся на ноги, подошел к столу, зажег свечу. Взял её, поднес к механическим часам на стене. 03:52 Ну что ж... Нужно собрать вещи... Но я не могу их выкинуть. Может, Оливеру под дверь поставить и записку написать? Так и сделаю. Начал собирать всё и кидать в коробки. 04:20 Закончил складывать, присел перевести дух. — Тяжело... Поднял коробку и потащил на два этажа выше. 04:49 Все коробки у двери. Написал записку: «Привет. Это Кай. Я уезжаю в Мексику. Квартиру продал. Вернусь через полгода. Извини, что не предупредил». 04:52 Оделся: черные спортивные штаны, ботинки отца, худи, кепка. Вышел на улицу. Прохладно и свежо. На улице уже собирались люди — выставляли на прилавки продукты, безделушки, карты, многое другое. Я ускорил шаг и направился в оживленный порт. Выбежал на деревянный пирс, к кораблям. И увидел: корабль Дядьки уже отдавал швартовы. Подбежал к моряку, который отвязывал концы. — Доброе утро. Я должен с вами плыть. Моряк глянул на меня, крикнул: — Эй, Гай! Тут какой-то хмык докопался. Из-за фальшборта выглянул мужик: — Ну запрыгивай на борт. Хмык... Я глянул на трап, потом обратно, в сторону города. Начал подниматься. Встал на верхней палубе перед десятком моряков. Вышел Дядька, посмотрел на меня. — Принес? Я кивнул, протянул документ на квартиру. — Ну отлично... Располагайся. Дядька ушел. Я осмотрел палубу. Ржавый малый каботажный сухогруз. По центру — четыре столба, вбитых в палубу, на них натянуты косые паруса, сшитые из десятка кусков ткани. Палуба завалена хламом: бочки, ржавые цепи, мотки старых тросов. По бокам — выставлены паруса. В воздухе — запах рыбы, мазута и вареной капусты. Подошел к борту, взглянул на порт. Мы отдалялись. Там жизнь продолжалась, а я уже здесь. На корабле. В море. Непривычное чувство под ногами. Будто корабль живет. Качается — ноги то вдавливаются в палубу, то наоборот. Первый раз на корабле... — Хмык. Ты чего стоишь? Нам бесполезные не нужны. Я обернулся. Худой моряк расставлял бочки, связывал их с фальшбортом. — Так я же заплатил... — Все правильно. Заплатил, что довезут. А не за то, что будешь херней страдать. Я посмотрел, как он крепит бочки. — Развяжется же... — Раз умный — помогай. Подошел, начал связывать. Худой держал бочки, чтобы не шатались. Провозились около часа, закрепили весь груз. Худой осмотрел работу: — Нууу, хмык... Неплохо. Сколько лет в море? Я взялся за борт, посмотрел в бескрайнюю синеву. — Около часа. Меня начало мутить. Я автоматически закрыл рот рукой. Худой подошел: — Зеленый уже. Смотри прямо в горизонт — полегчает. Я поднял глаза, смотрел вдаль. Перед глазами всё плыло, качка будто усиливалась. Худой ушел, взял швабру. Вылил ведро воды, начал мыть палубу с пятью моряками. Через пять минут тошнота отступила, зрение восстановилось. Меня стукнули по спине. Обернулся — моряк тыкал в меня шваброй. — Держи. Работай. И так целый месяц? Драить палубу? Что еще тут делать? Я вздохнул, взял швабру, начал драить. Спустя несколько часов. Тело задубело. Палуба близко к воде — постоянные брызги попадали на меня. Губы обветрились. Выпрямил спину — приятная боль. — Хух... Звонкий металлический удар. Матросы потянулись к надстройке, в корму. Куда это они? Я положил швабру, пошел за ними. Поднялся по лестнице, встал в очередь. — А куда это все? Матрос обернулся, удивленно глянул: — Жрать. Обед же. — Ясно... — тихо ответил я. Очередь продвигалась быстро. Матросы уходили за надстройку. Сильный запах лука, картофеля, чеснока. Я продвигался. Глянул на руки — дрожат, красные, горят, мозоли. Солнце уже вышло, светило прямо в лицо. Кожа будто в твердой корке. Ощущение, будто на всё тело нацепили обтягивающую грубую ткань. — Хмык, держи. Кок протянул глубокую алюминиевую тарелку с рагу. От блюда сильно несло луком — видно, его там было много. — Меня Кай зовут. Кок глянул на меня, насыпая другому матросу: — Да всем по барабану, как тебя зовут. Хмык. Матросы засмеялись, пошли за надстройку. Я развернулся, посмотрел на кока, потом тоже пошел туда. Зашел в тень. Площадка без ничего, но плюс — выше над уровнем моря, сюда меньше попадает воды. Встал, облокотился о борт, посмотрел на море. Фу. Как такое есть? Переваренный картофель, куча лука с чесноком, очень соленое мясо. Если это мясом можно назвать. Стоял, давился, смотрел на море. Оно уже стало темно-синим. Начало тошнить. Опустил голову, сдерживая позыв. Потом, как учил матрос, посмотрел на горизонт. Перед глазами всё плыло, и вдалеке мелькнул размытый темный силуэт. Тут же исчез. Показалось? Я оглянулся на матросов. Кто-то сидел у надстройки, ел и общался. Другие стояли, весело обсуждали что-то. Никто на меня не смотрел. Все заняты. Наверное, показалось. Не хочу выглядеть глупо. Сел, облокотился о фальшборт, поднял голову к небу. Нос забит запахом лука. Во рту — месиво из соли, лука и чеснока. — Эй, Хмык. Идем со мной в трюм. Я опустил взгляд. Матрос стоял напротив. — Рагу можешь отдать. Догоняй. Матрос пошел. Я отдал миску кому-то по пути и двинулся за ним. Спустились по крутой ржавой лестнице. Температура резко упала. Запах сменился на сырой металл, дерево, плесень. Матрос зажег фонарь — фитиль внутри. Пошли по узкому ржавому коридору, освещенному иллюминаторами слева. Меня мотало — укачивало сильнее. Спустились еще ниже. Кромешная тьма. Пришли в помповое отделение. Матрос поставил фонарь у рычага у стены. — Садись и крути. Забрал фонарь и ушел. Под ногами вода. Воняет плесенью. Я сел на табурет, начал с усилием крутить рычаг. Ноги по голень в холодной вонючей воде. Слышен каждый скрип металла, каждый удар волн. Кручу, сдерживая рвотные позывы от качки. Прошло время. Сколько — не знаю. Глаза привыкли к темноте. Появились галлюцинации. Рычаг скользкий, ледяной. Сталь под палубой будто плачет. С потолка капает. Невыносимо. Когда кручу — чавканье, хлюпанье засасываемой воды. Этот звук перекрывает всё. Мышцы горят, будто приварились к рычагу. Резкий крен влево. Я на стуле поскользил к борту, стукнулся — звонкий металлический удар. Накрыло волной грязной воды. Судно выровнялось. — Что это было? Фу. Выплюнул мерзость, встал, держась за обшивку. Из горла вырвался стон. Держусь одной рукой за скользкую балку, второй ищу рычаг. Во рту ужасное послевкусие, тошнит. — Нашел! Схватился за рычаг, ногой ищу табурет. — Может, нахер? Громкие шаги. Сзади — желтый приглушенный свет. Матрос с фонарем. — Эй, Хмык. Как ты тут? Не скучаешь? — он оглядел меня. — Выглядишь неважно. Иди прогуляйся. Держись левой стены, дойдешь до лестницы. Я пошел. Матрос подсветил, поднял табурет, сел и быстро закрутил рычаг. Я прижимался к скользкому металлу, то и дело проваливаясь в открытые двери, хватаясь за косяки. Ощущение — будто час крутился на детской карусели, а потом резко остановили и сказали: «Иди». Через какое-то время появились иллюминаторы. В них — что-то ржавое, металлическое, залатанное досками. — Что это? Пошел дальше. Крен стал меньше. Схватился за скользкую ржавую лестницу. Сверху — гам. Поднялся на палубу. Глаза защипало от яркого света. Облокотился о фальшборт, глубоко вздохнул. Легкий ветер обдувал, солнце грело спину. Открыл глаза, обошел надстройку. Рядом стоял похожий каботажный корабль. Оба на якорях, паруса спущены. Между ними — три трапа. В воздухе — неожиданно приятный запах специй. Трапы терлись о борта, издавая скрежет — будто вилкой царапают тарелку. Матросы бегали, таскали бочки и ящики. На мачтах — тросы, человек десять тянули канаты, поднимая грузы из трюмов. На балконе надстройки другого корабля стоял Дядька, весело с кем-то болтал. — Хмык, иди помогай. Матрос тащил ящик. Я пошел за ним. — А что делать? Матрос указал на бочки и ящики у трапа. Проход по трапу — странное ощущение. Тебя разворачивает, качает вперед-назад. Перешагнул на борт другого корабля. Там тоже кипела жизнь, никто не обратил внимания. Попробовал поднять бочку — ни с места. Она тонну весит? С трудом поднял ящик, потащил обратно. С ящиком на трапе — еще страшнее. Матрос указал место у трюма. Я поставил. — А что там? — Нахрен тебе это знать? Матрос ушел, с другим покатили бочку по трапу. Я подошел к фальшборту, глянул вниз, между кораблями. Там — сложенные боковые паруса, плотно прижатые к борту, трутся о паруса другого корабля. Посмотрел на мачты, пошел обратно. На трапе чуть не упал. — Хух. Что было бы, если б упал? Запрыгнул на борт, посмотрел на ящик. Задумался. Взял два троса, обвязал ящик, подтянул к груди. Взял второй, с усилием потащил на свой корабль. — Ух ты. Смотрите, хмык чё придумал. Матросы уставились. — Давай нам так же сделаешь. Быстрей. Я поставил ящики, вытер пот, кивнул. Забрал тросы, пошли на палубу второго корабля. Работали так: один держит ящик у спины, я связываю, матрос берет второй и тащит — и по кругу. Пока ящики не кончились. Прошло два часа. Перевел дух. Тяжело. Посмотрел на ладони — красные следы от тросов. Стоял с двумя матросами на палубе второго корабля. Оставалась одна бочка. — Эй, давайте тащите. Прыгайте обратно. Концы рубить будем. Мы втроем повалили бочку на трап, покатили. Матросы с двух сторон подняли трапы. Тяжелый звук цепей — щелк, щелк об металл. Двадцать матросов крутили огромный барабан. Второй корабль ждал, пока мы отойдем. Поднимали якорь — корабль вибрировал, ритмично щелкал. Я прижал горячие ладони к фальшборту, смотрел на второй корабль. Там тоже кипела жизнь. Дядька вышел на балкон надстройки, крикнул: — Поднять паруса! Я резко обернулся. Матрос, тянущий канат, толкнул меня. Десять матросов натянули канаты — паруса медленно опустились, надулись. Мы отплыли. Когда борт отошел, резко выскочили боковые паруса — инерция дернула меня назад. Попутный ветер. Борт кренило влево. Волны разбивались, заливали палубу. Я держался за фальшборт, смотрел, как мы отдаляемся. Другой корабль тоже спустил паруса, раскрыл боковые и рванул следом, чуть правее. В лицо — соленые брызги, морской бриз. Я пробежал, схватился за столб у надстройки. Матросы задраивали трюм, бегали по мачтам. Удивительно — как они не падают? Небо темнело. Гром. Сильный крен вправо. Корабль заворачивал влево, закрыв левый бортовой парус. Мы плыли параллельно огромной штормовой туче. Я вцепился в стальной фальшборт. Тело тянуло инерцией. Волна накрыла с головой, стекла через шпигаты. Матросы на палубе работали. Когда накатывала волна — хватались за что-то, пережидали, потом снова тянули паруса. Кто-то даже курил. — Эй, Хмык! Дуй в помповое! Место знакомое, не потеряешься! Перебежками — к двери в надстройку. Захлопнул за собой. Темнота. Здесь тише. Но звук моря сменился на плач корабля. Запах — гниль и плесень. Держась за скользкие перила, спустился. Качает вперед-назад. Повернул направо, пошел к помповому. Вдалеке — желтый свет фонаря, сидящий матрос. Подошел. Воды здесь меньше — по щиколотку. — Эй, как ты? Матрос крутил рычаг, будто в трансе. Звук помпы перебивал всё. — Ауу! — я коснулся плеча. Матрос вздрогнул, повернулся. — О, Хмык. Пришел на смену? Похвально. Встал, хлопнул по плечу, ушел с фонарем. Я остался в темноте. Сел, начал крутить. Правильно ли поступил? Просто так отдал квартиру за поездку — куда? Даже если в Мексике что-то будет, я потерял часть отца ради наивной мысли, что там найдется хоть что-то... Выпрямил спину, схватил двумя руками липкий рычаг, с усилием крутанул. Хлюпанье усилилось. Прошло время. Хлюпанье превратилось в гулкий звук засасываемого воздуха. Я постучал ногой по полу — воды нет. Так и должно быть, по логике. А что мне делать? Идти наверх? Сидеть, пока не сменят? Сложно. Ладно, буду сидеть. Крутить, наверное, не стоит — перегрею аппарат, убьют. Не понимаю... Зачем я так поступил? Мог бы сейчас пить кофе, смотреть вдаль, злиться на что-нибудь и жить нормально. Я отпустил одну руку, коснулся лица. Горячее, шершавое. Может, я хочу узнать про отца — поэтому плыву? Я поднялся. Ладно... Пойду до конца. Назад нечего возвращать. Хотя... Подойти к Дядьке: «Отдай квартиру обратно. Я передумал быть идиотом в море». — Эй, Хмык, сам с собой уже тараторишь? Я обернулся. Матрос с фонарем стоял за спиной. Я даже не слышал, как он подошел. — Мысли вслух. — Ясно. Иди прямо по коридору, мимо лестницы. — Матрос сел, глянул на пол. — А ты, Хмык, неплох. Всю воду откачал. Я посмотрел на пол. — А что там дальше, по коридору? — Каюта. Бери свободный гамак. Сейчас дневные спать пойдут. Я кивнул, повел рукой по скользкому металлу, пошел. Тело шатало, руки были согнуты — привычка крутить рычаг. Подошел к каютам. Запах сменился: пот, дешевый табак, вонючая еда. Зашел. Там уже спали матросы. Я рухнул в ближайший свободный гамак. Тело продавилось вниз. Под громкий храп я отключился. Спустя ночь. Толчок. Я резко сел в гамаке — и свалился на пол. Ударился лицом, креном понесло к борту. — Доброе утро, Хмык. Не с той ноги встал? — Матрос улыбнулся и плюхнулся в гамак, где я спал. Я, держась за сердце, приходил в себя. Осознавал: я реально на корабле. Это был не сон. Поднялся на палубу. Глубоко вдохнул свежий воздух с запахом рыбы, камбузной вони и пряностей. Уперся руками в фальшборт, посмотрел вниз, на воду. Корабль груженый — до воды рукой подать. Метра три, наверное. Матросы ловко карабкались по вантам, перебирались с веревки на веревку. Наверху, на рее, замирали на секунду — и начинали распутывать парус. — Хмык, иди к Чану. Я глянул на матроса, смазывающего тросы. — Кто такой Чан? — Кок наш. — А где это? Матрос вздохнул: — Второй этаж надстройки. Все. Ладно. Пошел. Запах усиливался — горелое, лук, вареная крупа. Теплее. Открыл дверь в камбуз — очутился в парилке. Окно открыто, но жар невыносимый. Печь на дровах жарила так, что тяжело дышать. Ведра с водой, картошка. На крюках — кастрюли. У огромной чугунной плиты стоял Чан, весело мешал что-то в кастрюле. — Ты Чан? Он обернулся: — Привет, Хмык. Садись, чисти картошку и лук. Отвернулся. Я, шатаясь, прошел к табуретке, сел. Подтянул ведро картошки, начал чистить. Неудобно. Качает постоянно — с такими темпами палец отрежу. Вытирал пот, то и дело выглядывал в окно — освежиться. Попытался встать у окна, чистить там — не получилось. — Слушай, Чан, а давно ты коком? Чан удивленно обернулся: — Я готовил, когда еще годы в тысячах измеряли. — Он попробовал что-то с половника. — А не сколько-то там лет после падения Элммы. — А как раньше на кораблях было? Чан вздохнул: — В сотни раз проще и удобнее. На такой корабль десять человек хватило бы. Ничего себе. Я слышал: раньше люди без парусов ходили, на двигателях. Сейчас такое редкость. — А про интернет много знаешь? — Конечно. Он же у каждого был. — Чан набрал половник, протянул. — На, попробуй. Я глотнул. — Фу, там только лук и десять пудов соли? Чан рассмеялся, отвернулся к плите. Я продолжил чистить. — А как думаешь, есть место, где интернет работает? — Только слухи. Говорят, в Океании работает, в форте «Эшафот». Странное название для торгового флота. — Если работает, там, наверное, куча людей и торговля? — Возможно. Если только ты пират или из клана Мия Адамантс. — А кто это? Чан вздохнул, глянул на меня. — Картошку начистил? — Еще нет. — Вот дочистишь — расскажу. Я начал усердно чистить, с перерывами — подышать в окно. Час спустя. — Хух... Готово. Чан подошел, забрал ведро, высыпал картошку в кастрюли. Брызги кипятка, кипение утихло. — Так кто это? — Мия Адамантс. Капитан «Паллады» и еще нескольких фрегатов типа «Нокс». — Что? «Паллады»? Нож и луковица выпали из рук, покатились к стене. Почему я так часто слышу «Палладу» за эти два дня? — Подружка твоя? — Чан улыбнулся. — Что она делала в водах рядом с Портаном? — Почистишь лук — расскажу. Я присел, поднял нож, вытер о кофту, начал чистить. Два часа. Глаза слезились, стали красными, опухшими. Весь пропитался луком — наверное, никогда не смою. — Так что? — Я не знаю. — Спокойно ответил Чан. — В смысле не знаешь? — Я резко встал, подошел. — А нахрен я тут лук чистил? Чан обернулся: — Ты бы его в любом случае почистил. Но с таким энтузиазмом — вряд ли. — Это чистой воды манипуляции! — А ты что думал, Хмык? Мы в океане. — Да меня Кай зовут! Кай! Мое имя — КАЙ! — Хватит орать. Если весело — иди палубу драй. Мне на кухне такие нахрен не сдались. Я подошел к двери, бросил нож. Чан глянул на меня. — Говорят, ищут что-то. Я остановился. — Что? — «Проект М-42» какой-то. Я не смыслю. Я сел на табурет. — И что это может быть? — Я не инженер, чтобы знать. Ясно. Я достал пропитанный солью блокнот, положил на стол. — Есть чем писать? — Держи. — Чан протянул карандаш. Я написал: «Проект М-42». «М» — страна? «Мир»? Не знаю. 42... Прототип? Год? Сейчас 20-й после падения Элммы... — Чан. А какой год по прошлому времени? Чан прикинул, посчитал на пальцах. — Две тысячи сорок пятый... По идее. Не похоже на отцовские обозначения. Но почему этот проект ищут? — Эй, пошли кормить рты. Чан вышел на балкон, ударил в металлическую тарелку. Звонкое «дзынь». Матросы начали собираться. Чан насыпал каждому, те уходили. Я стоял у окна, смотрел на океан, думал о проекте. Приеду в Мексику — может, узнаю что-то? Может, Проект «Мексика-42»? Если да — я плыву в правильном направлении. Чан насыпал мне. Я вышел на балкон, облокотился о перила, начал есть. Еще хуже, чем вчера. Он сюда всё ведро лука высыпал? У отца всегда было «Прототип». А тут — «Проект»... Доел через силу. Закрыл блокнот. Вдалеке мелькнул темный силуэт. — Чан. Посмотри. — Что там у тебя, Хмык? Ну, Кай. Чан вышел. Я указал в океан. Чан свистнул. Матрос с мачты с биноклем посмотрел туда. — Серые паруса! Ударил громкий, ритмичный колокол.