Глава 2. «Нераспутанный клубок».

      Солнце пронзило своими жалящими стрелами коридор, по которому они прошли.       Она знала: для Каза этот дом дышал старостью и полузабытыми воспоминаниями лет минувших. Предыдущие хозяева столько всего в нём поменяли, столько всего выбросили и переместили, а он всё равно узнавал в этих изменениях родные стены, в которых вырос, в которых провёл свои самые спокойные годы. Чуткой и эмпатичной, Инеж слишком знакомо это чувство: у неё ведь и самой душа, три года насильно блуждавшая на чужих землях, ещё долго не могла насытиться ощущением родного ветра в сулийских степях.       И всё же истинных эмоций своих он показывать не спешил.       — Тьфу, — сморщился Каз, тряхнув рукой в попытках разогнать назойливо лоснившуюся около него бесцветную пыль. — Надо серьёзнее задуматься о поиске уборщицы, чтобы кто-то убирался здесь в наше отсутствие.       — В следующий раз просто оставь окна закрытыми. Пыли будет меньше, — отозвалась Инеж, осмотревшись и подумав, что неплохо было бы самой взяться за уборку дома.       «Ну да, — подумала она, проведя пальцем по полке и запачкав ярко-бронзовую кожу в грязной серости. — Пока женщина в дом не придёт, чистоты в нём не жди».       — И всё-таки грязь здесь появляется быстрее, чем слухи о тебе в кабаках у причалов и гаваней, — наконец озвучила Инеж мысль, с интересом изучая разукрашенные орнаментом ткани на стенах. Каз говорил ей ещё в их первые дни в Саутерфлите, что его отец коллекционировал полотна разных стран, да и она не в первый раз их видела, но каждый раз одинаково задерживалась у повешенных тканей.       — Это потому, что слухи я хотя бы контролирую, — важно подметил довольный собой Каз.       — Ну, значит, пыли ты проигрываешь, — со смешком заключила она.       — Но-но! Я превосходен, талантлив, несравненен и исключительно одарён, но при всей этой скромной характеристике должен признать, что у всякого таланта есть границы, — намеренно серьёзно провозгласил следовавший за ней Каз.       — Скромной… — с явным сомнением шёпотом повторила Инеж.       — Именно, — не укрылось от его ушей.       Шествуя по коридорам, она прошмыгнула наблюдательным взором по привычным глазу сводам, как если бы пришла сюда впервые.       Инеж помнила свой первый день в этом доме. Каз тогда провёл ей небольшую экскурсию, периодически рассказывая о своём детстве, отчего-то будучи не до конца уверенным, что ей это интересно. Лишь когда она принялась сыпать его вопросами, желая вытянуть из него любую мелочь, он оживился и поведал ей обо всём, вплоть до соседской яблони, с которой они с братом часто воровали фрукты.       Инеж всегда внимательно слушала его, внутренне беспокоясь, когда Каз слишком долго молчал или мрачнел, задерживаясь около старой картины или найденной в кладовке вещицы, которая могла принадлежать кому-то из родни.       Детство было детством. Прошлое было прошлым.       Каз ни разу не обмолвился, что тосковал по тем годам, по семье, которая у него была, но ему и не стоило говорить. Инеж чувствовала эту тоску до того отчётливо, что она становилась обоюдной.       — Мне здесь нравится, — с воодушевлением протянула она.       — Ты всегда это говоришь, — с каким-то недоумением заметил Каз, точно не понимая, что из увиденного ей вообще могло нравиться.       — Потому что мне всегда здесь нравится, — с некоей детской непосредственностью ответила Инеж, ступая с тенистых луж на оторочки бархатно-жёлтого света и снова — в слабую тень. — Тут уютно и безопасно. И чувствуется это место как дом.       И ей бы предложить, не в шутку даже, встретить в Саутерфлите старость, но с их жизненным ритмом быть уверенным, что они доживут до такого возраста — глупый оптимизм.       Но Инеж не соврала: это место и впрямь ощущалось домом. Кеттердам делали им люди, которые её ждали и ради которых она столько лет возвращалась, как бы жестоко ни обошлась с ней столица, а Саутерфлит напоминал родные сулийские окрестности. В нём были стены, таившие в себе запах корицы и тёплой древесины, и окружало эти стены хризолитовое разнотравье, в которой робко высовывались на светило пурпурные крохи крокусов.       «Я бы хотела тут жить», — вновь и вновь ловила Инеж себя на той мысли.       — Мне всегда нравился вон тот оберег, — оповестила она, указывая на плетёный узел из серебряной проволоки с девятью петлями. — Он ведь… ваш? Не других жильцов?       — Наш, — утвердительно кивнул Каз, рассматривая диковинку. — Его папа принёс из путешествия по Фьерде. Кажется, из Гефвалле, но уже точно не вспомню.       — Твой отец так любил путешествовать, — завороженно сообщила Инеж, заметив, что большинство оставшихся в доме ритвельдовских вещей были привезены из путешествий: лакированная шкатулка с равкианскими узорами, декоративные веера из Шухана, писаные деревянные ложки из Нового Зема, ковры из Блуждающих Островов. Казалось, господину Ритвельду не сиделось в родной Керчии, раз он то и дело выбирался из глухой деревушки, чтобы увидеть мир.       — Да, — ответил тепло улыбнувшийся её догадке Каз. — Ему нравилось изучать культуры других стран, привозить домой сувениры, знакомиться с новыми традициями и людьми. Он очень хотел увидеть сулийцев, — он усмехнулся, завидев её заинтересованный взгляд, — но так и не смог найти караван, сколько бы ни шёл по Равке. Думаю, он был бы рад познакомиться с тобой и узнать больше о твоём народе.       На миг Инеж, вновь посмотревшую на серебристо блестевший фьерданский оберег, одело в отчаяние. Тонкие бронзовые пальцы потянулись, проведя шероховатую прямую по петлям. На них — отпечаток Ритвельдов, прикосновение к прошлому.       Простому люду — да и ей когда-то — Каза Бреккера было тяжело представить ребёнком, рождённым из чрева матери и выросшим в человеческой семье, но вот же, вот перед ней доказательство того, что и Каз когда-то был простым, любящим всех и вся мальчиком. Этого оберега когда-то касался его отец и, быть может, и мать с братом — целая родня, из которой живым смог остаться лишь один.       «Неужели однажды он будет старше них всех?» — промелькнуло в раздумьях.       И правда: Каз был самым младшим в семье, но высока вероятность, что однажды годы обойдут могилы всех остальных и разобьются волнами лишь о его берег.       — А он… — заговорила вновь Инеж, пытаясь отвадить себя от печальных размышлений. — Он когда-то брал вас с Джорди с собой?       — Нет. Было немного… не до этого, — смято признался Каз.       Инеж кивнула с пониманием.       Ей и выпытывать подробностей не надо, чтобы понять: молодой вдовец, зарабатывающий на жизнь себе и двум сыновьям сельским хозяйством — тут и правда весь исполинский мир сужался до фермы Саутерфлита.       Как вдруг ладонь Каза, редкостно-тёплая и настолько же редкостно мягкая, улеглась ей на худое плечо. И сам он, смягчившийся, стряхнувший с себя образ одичавшего трущобного мальчишки, придвинул её ближе к себе. Стал таким, каким могла — имела право — его видеть лишь она одна.       За окном лился птичий щебет. Свет ник и касался мироздания сквозь прорехи в лиственных зарослях.       — Ты не проголодалась? — миролюбиво поинтересовался Каз.       Она издала тихий смешок.       — В такой атмосфере обычно ожидаешь услышать что-то более… личное, что ли? — игриво сказала Инеж, прижавшись к нему ближе.       — Хорошо. Личное, так личное. Инеж, свет моих глазах, ты сейчас думаешь обо мне или о том, как захрустит в твоих зубах поджаренный тост? Ты прижалась ближе потому, что был красивый момент, или ты рассчитываешь на то, что я разнежусь и отведу тебя к еде?       — Вот негодник, — хихикнула она, шутливо боднув ручонкой по плечу.       — Какой есть.       — Я бы с радостью немного отдохнула. Целая ночь в неудобной карете мне на пользу не пошла, — пожаловалась Инеж, дёрнув тут же ответно хрустнувшей лопаткой и поморщившись. Ощущения и впрямь не из приятных.       — Всё, что захочешь, — Каз опустил руку, умело и не глядя отыскав её ладонь.       Она подняла на него заблудшие луны чёрных глаз, и края рта дёрнулись в умиротворённой улыбке.       — Вот бы ты всегда был таким, — на мечтательном громком вздохе протянула Инеж, сразу услышав над собой плутоватый, самый что ни на есть на свете казовский смешок.       — Хорошего понемногу, мне ещё поддерживать образ бессердечного мерзавца.

* * *

      Лютиковый солнечный шар к тому моменту уже высился над землями Саутерфлита, и она, нежившаяся под боком Каза, наконец выбралась из тенёт дрёмы в мир яви. Птицы умолкли, лишь изредка чирикая в льдисто-голубые небеса, и в этот миг Инеж не хотелось ничего столь сильно, как пробыть в этой тихой гавани покоя как можно дольше.       Ну, может только тёплый хлеб, ломоть овечьего сыра и чашку чая.       Кажется, Каз что-то говорил про завтрак.       — Мм-м, — промычала Инеж, обхватив его за предплечье и улегшись щекой прямо на букву «Р».       — Мм, — как в издёвку протянул он вместе с ней, зарывшись рукой в выбившиеся из косы волосы. — Похоже, утро выбрало нас для себя.       Утро, выбравшее их, было золотым, милосердным. Оно согревало постель, окинув ту своим неприкосновенным янтарём, и Инеж лениво смежила глаза, попытавшись сполна погрузиться в эти ощущения. Годы с тех тёмных времён сыпались песком, схваченным тёплой пригоршней в сжатую ладонь, но в голове всё ещё простая чекань: она свободна. Она где-то, где хотело быть её сердце. Она с кем-то, кто никогда не причинит ей вреда.       Открыв глаза снова, Инеж посмотрела на Каза.       В Саутерфлите с недавних пор он принялся перекидывать вечно зачесанные назад волосы вперёд. Сначала ей самой было интересно, и результат — спадающие на лоб вьющиеся концы — Инеж понравился как маленькому ребёнку. Чуть позже и сам Каз, только завидев, что они приближались к ферме, начинал чудить с причёской, и потому согретая приливом нежности Инеж потянулась, чтобы заправить волосинку ему за ухо. И аккуратно так, точно невзначай, шаловливо провести кончиком пальца по раковине.       — Что будем делать? — полушёпотом поинтересовалась она, удобнее устроившись рядом.       Каз издал деланно-задумчивое, короткое «хм», любовно ткнувшись лицом ей в заплетённую в рыхлую косичку чёрную гриву.       — Не знаю, — ответил он честно, продолжая перебирать пальцами её волосы. — Чем бы ты хотела заняться?       Если спрашивать о её предпочтениях, то Инеж была бы не против пролежать так весь день, с рукой Каза, исподволь расплетающей остатки её косички, но этим они могли заняться и в Кеттердаме. Поездка в Саутерфлит являла собой редкую привилегию, шанс вырваться из бесконечных интриг и драк куда-то, где им будет тихо и спокойно, и она бы предпочла провести это время с большей пользой.       Они позавтракали тем, что принесли с собой из Кеттердама, и в этой обстановке — в золотом свечении, в птичьей трели, в чуждом столице сельском спокойствии — Инеж чудилось, будто другой жизни и не существовало. Быть может, и не было никаких козней в преступном мире, не было беспрестанных кровавых войн с работорговлей, и они с Казом на деле самая обыкновенная семья, жившая в единстве с тишиной в глухой, забытой Гезеном деревне?       Это звучало мечтой, красивой и полной велеречия сказкой, героями которой они не являлись.       Их реалия — это трагедия с вкраплениями света.       «Но этим светом можно наполнить покой между бурями», — рассудила Инеж, когда они ступали по изумрудным полям, стараясь не раздавить пёстрые крапинки растущих меж травами цветов.       — Иногда мне кажется, что я прожила всё это с тобой… со всеми вами, — вслух сообщила она Казу, на что он зачем-то оглянулся, оглядывая зеленеющую местность.       — Правда? — вяло удивился он, точно ожидая от неё чего-то подобного.       — Да, — ответила Инеж, задумавшись ненадолго. — Я столько всего у тебя выпытала, в таких подробностях.       — Выпытала… — хмыкнул Каз, поразившись тому, какие специфические эвфемизмы ей порой удавалось подбирать. — Мне казалось, ты половину или больше уже не помнишь.       — А вот и нет. Вон тот пруд, — она ткнула на размашистую кляксу воды, местами увенчанную камышами. — Ты же там ловил лягушек с братом, да? Ты говорил, Джорди кинул одну тебе за воротник и убежал.       — Да, веселились в деревне, как могли. Лягушки вообще всегда страдали у нас — другая живность вроде кур и мышей хоть успевала спрятаться. Помню, мне как-то раз скучно стало и я нашёл рядом с домом лягушонка, и начал кидать в него маленькими помидорами*, — на вздохе ответил он.       Инеж цыкнула.       — Какой жестокий ребёнок, — в шутку упрекнула она его.       — Не жестокий, скучающий, — поправил её улыбнувшийся Каз.       — Бедное создание.       — Ничего, оно быстро сбежало. Видимо, поняло, что мир жесток.       Инеж ответила ему его же улыбкой — той, которую много лет назад никогда бы не подумала на нём застать.       Чего скрывать? Она и сама как-то раз в детстве занесла кузнечиков в фургон, когда родители обедали, и освободила их со словами «смотрите, кто выше прыгнет!». В углу после этого стоять, конечно, было не очень весело, — всё-таки кузнечиков мама боялась до ужаса — но сейчас Инеж грел душу факт, что Каз был таким же ребёнком, как она, как её двоюродные братья и сёстры, как и все дети, которых она знала.       Затем она снова огляделась по сторонам, будто сверяясь с картой воспоминаний, сложившихся у неё из всех услышанных рассказов.       — А вон в том амбаре ты прятался, когда обижался на всех, — напомнила Инеж, указав на расположившуюся в метрах от них большую постройку.       — Мхм, — как-то неохотно подтвердил Каз.       — И однажды ты запутался в соседской рыболовной сети и не смог вернуться домой. Тебя пришлось распутывать, — невозмутимо дополнила она.       — Я специально рассказал эту историю тогда, когда ты осматривала сад соседей. Думал, ты меня вполуха слушаешь и не запомнишь ничего, — посетовал он, просверлив взглядом амбар и проигнорировав её довольные убеждения, что она всегда его слушала. — Но я шёл туда не только для того, чтобы сидеть обиженным. Папа часто оставался в амбаре, чтобы починить что-то. Ему нравилось это: латать, исправлять, ремонтировать, самому вырезать что-то из дерева.       Каз ткнул тростью по камушку, валявшемуся в зарослях.       Трость у него была другой: деревянной палкой, той же, какой пользовались калеки, которым была нужна обыкновенная опора, а не помпезность, созданная магией гришей. Клюка, которую он привык носить в Кеттердаме, непременно вызовет беспокойство у привыкших к умиротворению жителей Саутерфлита.       Набрав в лёгкие воздуха, Каз снова посмотрел на амбар.       Порыв тёплого ветра всколыхнул его смольные волосы, попутно разгоняя опавшую наземь старую листву.       — А мне нравилось приходить и смотреть, как он работает.       Инеж представила себе взъерошенного мальчонку, с любопытством наблюдающего за чем-то занимающимся отцом. Мальчонку, который радовался тому, что был рядом с семьёй, а не тому, что этой ночью он сломал своим врагам больше костей, чем прошлой.       Мальчонку, для которого мир когда-то был хорошим.       Инеж тоже когда-то была такой — верившей, что если всё и разделено на чёрное с белым, то она жила и непременно останется в белой полосе. Полоса эта периодически меняла цвет, становясь ярко-серебристой, когда на её территорию ступала нога Каза.       — За амбаром есть погреб. Мой личный, — оповестил её довольный собой Каз. — Я там всякие сокровища закапывал в детстве. Надеюсь, его никто не выкопал.       — Сокровища? — сразу переспросила Инеж с ноткой восхищения. Для ребёнка, конечно, так зваться могло что угодно вплоть до сломанной пуговицы, но мысли о радостно закапывающем найденное добро маленьком Казе убеждали, что это всё равно очень важно. — Какие? Что ты там прятал? Мы можем посмотреть?       — О, да куча всяких безделушек, — отмахнулся он, отвернувшись к шеренге деревьев, с его расстояния мелькавших карликовыми стражами деревни. — Тебе это вряд ли будет интересно, Инеж… Инеж?       Стоило Казу повернуться, как её след простыл. Стоило поднять глаза, как он увидел её фигуру, устремившуюся за амбар.       Инеж не бежала, но шаг её был быстрым, лёгким, точно она парила по пространству, а не ходила. Трава под подошвой весенних башмаков, иссохшая от времени, ломилась и никла к прародительнице земле. Юлившие по ней божьи коровки лениво разлетались в стороны, точно в чахлом испуге при виде бредущего по их дому человека, и желанный тайник становился всё ближе и ближе.       Без помощи Каза ей не найти его: территория за амбаром была громоздкой, и ей понадобятся недели, чтобы отыскать, где именно он зарыл своё добро.       Можно предположить, что Каз пометил погреб флажком или камнем, на котором он выцарапал крестик, но Инеж сомневалась, что даже при таком раскладе за столько лет пометка могла остаться на прежнем месте.       Вот только завернув за угол амбара, застала она вовсе не тайник, а женщину, вздрогнувшую при виде почти бесшумно явившегося и замаячившего перед ней человека. Шелохнувшись и качнув тяжёлыми кудрями, вьющимися обсидиановыми кольцами по плечам и шее, она дёрнула неприметной паутиной морщин, скопившейся в уголках немолодых, повидавших жизнь глаз. Посмотрела на неё поначалу удивлённо, не то не ожидая встречи с кем-либо, не то недоумевая, что встреча произошла именно с сулийкой.       Наконец, отойдя от ощущений, женщина фыркнула.       — Что, потерялась? — брякнула она небрежно, поправив сползший с локтевого сгиба ободок корзины. Спросила старушка так, будто не ей тот вопрос адресован, а самой себе, и Инеж логично подумала, что её восприняли как сбежавшую из плена рабыню.       — Нет, можете не переживать за это, — на чистом керчийском безмятежно возразила Инеж.       Незнакомка вздёрнула бровями, явно не ожидая от неё столь лаконичного ответа.       — Сулийцы в Саутерфлите? — хмыкнула, сделав осторожный шаг ближе. — Не думала, что когда-то увижу такое. Это как корову в небе застать.       — Мне описывали это ещё красноречивее, — Инеж сообщила то буднично, но в последний момент внутренне напряглась. Она не знала эту женщину, ещё ни разу не видела её, а Каз велел не терять бдительности даже в местах таких мирных, как Саутерфлит.       — Я видела тебе подобных только в местах… не самых лучших, — кажется, в начале она не собиралась церемониться и уже хотела прямо сказать «бордель», но вовремя отвадила себя. Только протянула костистую ладонь, будто желая рассмотреть поближе. — Дай-ка я рассмотрю тебя.       — Зачем? — хмуро спросила.       — Инеж, с кем ты разго… — донёсся до слуха скрежет, но так же быстро он прервался одновременно с дробью трости о землю.       Инеж обернулась, враз застав за собой замершего Каза. Он сам на неё не смотрел — только на женщину, что застыла вместе с ним, так и не успев дотянуться до неё.       И вдруг почудилось, что дыхание Каза застелило пространство, соткало его наново, заполнило этим звуком округу. Секундами ранее преспокойный и иногда по-мальчишески озорной, взор его сковало в холод — в тот самый, нещадно хлеставший по январским ночам в Кеттердаме. От него прежнего, расслабленного и напоминающего беззаботного мальчишку, не осталось ничего, и во мгновение ока перед Инеж стоял Грязные Руки, сноровисто учуявший в фальшивом умиротворении фетор опасности.       Он уложил ладонь ей на предплечье и притянул к себе, не сводя сверлящего взгляда с незнакомки.       — Уберите от неё руки, — флегматично процедил Каз, как он бывало делал это во время переговоров, когда сарказму и едкости не оставалось места. Инеж напрягло это сильнее: он умело держался с самыми отбитыми бандитами, мечтавшими повесить его ноги себе на стену как трофей в тяжёлом бою, так отчего на него так влияла эта женщина?       Сама незнакомка, отдёрнув ладонь, враждебно взглянула на Каза.       — Какие-то проблемы, парень? Что это за угрозы на ровном месте? — недовольно спросила она.       — Не угрозы, — покачал головой Каз, покосившись на неё с прищуром, и Инеж почувствовала, как удерживающая её ладонь опустилась, чтобы стиснуть её пальцы. — Пока что просто предостережения. Держитесь от неё подальше и не распускайте руки. Я думаю, вы не захотите, чтобы в одно прекрасное утро они оказались где-нибудь на дне общего колодца.       — Сумасшедший кретин! — бросила та ему в спину, когда Каз развернулся вместе с ней. — Ты не в Кеттердаме, чтобы так смело чесать языком.       — Каз, что происходит? — наконец не выдержала Инеж.       И тогда замерло всё. Каз — вместе с этим «всем».       Зачаток тревоги пророс в ней аконитом, распустившим свои ядовитые лепестки, и на задворках сознания фривольно поселилось гнетущее понимание: она сделала что-то не то. И началось оно тогда, когда Инеж умчалась за амбар, тогда, когда она столкнулась с этой женщиной.       С женщиной, которая, помолчав немного, сорвалась на смешок.       Короткий, насилу слышный, едкий.       — Значит, Каз, да? — протянула она вкрадчиво.       Инеж услышала, как она лениво шагнула к ним. Тут же и остановилась.       Словно удерживая разумную дистанцию.       Про себя Инеж исправилась. С Казом понятие «разумная дистанция» напрочь стиралось, прекращало своё эфемерное существование. Грязные Руки не терпел, когда кто-то околачивался рядом с ним.       Будучи ещё юницей среди Отбросов, она знала: за этим непременно следовали вырванные языки, глаза и зубы. Иногда и всё вместе, в самой разной последовательности.       — Случайно не Ритвельд? — на вздохе без намёка на интерес спросила та.       Инеж обернулась через плечо, предсказуемо удивившись.       В отличие от Каза: он-то, обернувшись вместе с ней, оставался твёрд и непоколебим, как остроконечная скала, возвысившаяся над хлещущими по её гранитным сводам волнам.       — Нет, — отсёк он. — Бреккер.       — Как удобно, — фыркнула незнакомка.       «Она знает Каза?» — не веря ни в услышанное, ни в увиденное, витало в голове Инеж, смотревшей то на одного, то на другого, и пытаясь выстроить логическую цепочку.       Женщина вряд ли поверила, а Каз вряд ли ожидал, что она поверит.       У собеседницы не было сомнений: перед ней Каз Ритвельд.       У Каза — Ритвельда или Бреккера роли не играло — оснований продолжить этот разговор и подпускать её ближе не оставалось. Почему — вот в чём главный вопрос.       — Я вам всё сказал, — отчеканил Каз, отвернув от неё лицо. — Я не хочу видеть вас рядом с ней. Если подойдёте ближе, чем на два километра, то не жалуйтесь, что я не предупреждал.       Женщина сорвалась на пренебрежительное «ц!», горделиво приподняв аккуратный, едва ли не аристократический подбородок, точно приняв его острастку с вызовом. Что-то недоброе засверкало в её мшисто-зелёных глазах, и Инеж оставалось лишь догадываться, что за чёрная кошка проскочила между ней и Казом. Он филигранно сохранял лицо тогда, когда её саму опрометчиво тянуло броситься на обидчика и вонзить кинжальное лезвие в незащищённую глотку.       Каз отшагнул от амбара, утащив её за собой. Не грубо, хотя мог: будучи не в лучшем расположении духа, он порой мог сорваться на жестокость, о которой позже неминуемо сожалел.       Ненадолго повернувшись, Инеж в последний раз запечатлела мелькавшую позади фигуру старушки.       — Кто она? — не выдержав, она повернулась к Казу, упорно не смотревшему на неё. Более того, омрачившемуся, стоило услышать её вопрос.       Из сомкнутых губ вырвался изнурённый вздох.       — Адалин Мертенс, — сухо произнёс Каз, наверняка не горя желанием докладывать чуть более подробно. — Та ещё стерва. Я не хочу, чтобы она шлялась рядом с тобой. В следующий раз можешь вытянуть из неё кишки Санктой-Алиной — я не расстроюсь, только сделай это без свидетелей, иначе мы сюда не вернёмся.       Инеж нахмурилась от его предложения.       — Мы на отдыхе, Каз, и вплоть до возвращения в Кеттердам мы никому не будем вырывать кишки, — осадила она его, напоминая строгую мать, делавшую замечание нашкодившему сыну. — Я имела дело с самыми отпетыми подонками: насильниками, ворами, пьяницами. Ты всегда относился к этому прямо, но стоило ко мне подойти этой женщине, как ты вспылил.       Неожиданно для себя Инеж прикоснулась к своему надплечью, до которого так и не дотянулась рука госпожи Мертенс.       «Дай-ка я рассмотрю тебя».       — Она работорговка? — озвучила Инеж одну из многочисленных теорий, возникших у неё, но в этом тоже мало смысла: Каз ведь хорошо знал, что она боролась с работорговлей.       — Не помню, чтобы она занималась чем-то таким, но не могу отрицать, что Адалин способна на подобное. Может, она потому и хотела осмотреть тебя, потрогать: уже представляла, сколько денег за тебя получит, — слова Каза ощутимо сочились антипатией, и в недрах его угольных глаз заколыхал огонь настолько неистовый, что Инеж не смогла припомнить, когда в последний раз видела его таким.       — Тогда ты не должен был меня останавливать и уводить. Я бы разобралась с ней, — сурово укорила она его. — Каз, я же вижу, что здесь что-то не то.       И чем бы оно ни было, то не имело ничего общего с работорговлей.       Видимо, и сам Каз осознавал, что его попытки уйти от разговора терпели крах.       — Она ужасный человек, Инеж, — чуть мягче признался он. — И я боюсь, что если она будет шататься около тебя слишком часто, то утянет в игру, из которой будет очень тяжело выбраться.       — Но не невозможно, — зачем-то произнесла она.       Каз задержал на ней помрачневший тяжёлый взгляд, но в тотчас торопливо отвёл, предельно ясно давая понять: он совсем не хотел продолжать эту тему.       Инеж шла бок о бок с ним, всё думая: не было ли всё то иллюзией? Сколько она помнила, Казу удавалось противостоять бандитам вдвое старше него, всем боссам Бочки и властям Керчии. Он становился главным крупье в играх, которую начинал сам или в которую нечаянно влезал, попутно втягивая в неё ещё и остальных. Он прытко забирал колоду соперника и тасовал карты так, как ему было выгодно, и будь то даже целая фьерданская армия, поклявшаяся защищать самую охраняемую крепость Джерхольма — Каз Бреккер всегда находил способ выйти сухим из воды.       Кем была та женщина, от которой он отвёл её, как от грозившего обратиться в пожар огня? Каких дел она совершила, что Грязные Руки предпочитал и самому держаться от неё подальше, и уводить с собой охотницу на работорговцев?       Инеж снова оглянулась, стараясь высмотреть силуэт незнакомки.       Адалин Мертенс за амбаром больше не было.