Глава 3. «Разговорчивая госпожа».

      По дороге до дома у Каза неожиданно разболелась голова. Сначала застучало в виске слабо, почти робко, словно не решаясь показать всю свою мощь, а погодя немного некая злая ручища стиснула в своей неумолимой хватке сосуд. Сжала, перекрывая кровоток, вывернула одним рывком и будто бы грезила превратить в крепкий узел.       Войдя в потёмки дома, Каз пробубнил что-то о том, что совсем не вовремя. Инеж его стенания не слушала, осторожно ведя в гостиную за руку. Когда головные боли могли быть вовремя?       — Это всё из-за того, что ты постоянно за работой, — её хватило только на это. Хотелось ещё посетовать на то, как он постоянно держал шею опущенной, часами разбирая бухгалтерию, как забывал открыть окна в душном кабинете и пропускал приём пищи, но сегодня Инеж была милосердной. Решив, что Казу не до её строгих нотаций, она понимающе прервалась и двинулась на кухню.       — Оно сейчас пройдёт… — как-то вяло донеслось от него, но Инеж его заверений уже не слушала, прекрасно зная: то же самое Каз бы сказал даже с ножом, втиснутым в опасной близости к печени.       Рыская в поисках привезённых из столицы препаратов, она невольно вспомнила их недавний диалог. Вспомнив, отсекла самое важное:       «Она ужасный человек, Инеж».       Это ей ничего толком не говорило, но теории от этих слов зарождались самые безумные.       Может, голова Каза заболела не без вмешательства госпожи Мертенс? Звучало дико и абсурдно, но её мир, оставшийся в Западной Равке, допускал подобное предположение. Многие сулийские шаманы исцеляли болезни, но помимо этого ещё и насылали их, если человек им не угодил. Они не защищали от злых духов, а, наоборот, натравляли против кого-то из каравана и обрекали людей на хворь, если те переступили им дорогу.       Адалин не была сулийкой, но вдруг — вдруг? — кто-то поведал ей о тайнах шаманства? Вдруг она применила эти знания, чтобы отомстить Казу за тот выпад у амбара?       Инеж качнула головой, сказав себе, что занимала её совсем не теми мыслями.       «Потом», — отрезала она в уме, заливая кипячённой водой листья мелиссы и думая, что неплохо было бы приготовить холодный компресс на лоб. С Адалин Мертенс она решит потом, если ей подвернётся возможность что-то решить: Каз ведь категорически против, чтобы та мелькала рядом с ней.       — Каз, — окликнула его Инеж, высунувшись из кухни. — Как голова?       Каз что-то прохрипел на её вопрос.       — Устраивает революцию в моём черепе, — беззлобно съязвил он, стараясь отыскать её фигуру в мутной ряби, что заволокла покрасневшие, подслеповато смотревшие перед собой глаза.       Инеж вздохнула, но другого ожидать и не могла.       Она аккуратно уложила кусок вымоченной тряпки ему на лоб, и пара прядей тут же влажно прилипла к коже. Каз мелко вздрогнул от ощущений: от страха к прикосновениям почти не осталось и следа и он больше не чувствовал дискомфорта от тесного тактильного контакта, но головная боль притупила чувство реальности. Влажные волосы на лбу послужили триггером, и ему пришлось резко вынырнуть из прострации, чтобы напомнить себе, что он больше не на трупном хребте.       — Выпей это, — произнесла Инеж, потянувшись к мелиссовому настою. — Потом попытайся хоть немного поспать.       — Я мог этим заняться и в Кеттердаме. Или сегодняшней ночью здесь, — пробормотал Каз, но всё равно безропотно принял от неё пиалу.       — Сейчас важнее, чтобы ты просто пил и хоть немного отдохнул, — как можно спокойнее ответила она, думая о том, насколько капризным и неусидчивым мог быть Каз, когда дело доходило до болезни и отдыха.       «Интересно, — подумала Инеж, посмотрев на висевшие на стенах вещи, привезённые его отцом из путешествий, — а как он болел в детстве? Это было так же… как целая битва?»       Каз расположился на диване, заведомо проиграв в этой мирной баталии. В Кеттердаме он ещё мог играть сильного, когда впереди его поджидали переговоры с вражеской бандой, но Саутерфлит на практике оказался куда щедрее столицы. Он избавлял его от вынужденности строгать из себя камень, он был подобен пледу, в который можно укутаться и впасть в не ведавшую тревоги дрёму.       Инеж стянула согревшийся компресс, и на лбу его застыли насилу заметные бисеринки влаги.       Она потянулась, чтобы мягко погладить Каза по улёгшейся на диване ладони. Кожа его была холодной, отчего так влекло согреть: и руку, и всего обессиленно разлёгшегося его. Каз источал мощь и бездумно рвался в само сердце кровавой бойни, когда тело изрезано множеством ножей, и ни разу за все годы он не смел дрогнуть под силой чужих, сокрушительных ударов. Теперь же, видя его таким, Инеж не могла не предаться нахально сразившей её растроганности.       — Каз, — тихо позвала она его, подумав, что, возможно, он уже заснул.       — Мм? — промычал Каз, не разлепляя затуманенные глаза, и она скользнула ладонью наверх, чтобы погладить его по худой щеке.       — Хочешь, я лягу с тобой?       — Мхм, — снова промычал он что-то, что можно уверенно трактовать как «да».       Взобравшись на диван, Инеж недолго поёрзала на нём, мимолётно порадовавшись, что он достаточно большой, чтобы вместить в себя двоих.       И всё же размер мебели скоропостижно утратил значение. Обернув руки вокруг плеч Каза, она без колебаний преодолела дюжину разделявших их сантиметров, чтобы прижать его к себе. Он не обнял её в ответ, но завозился немного, чтобы удобнее устроиться и уткнуться лицом ей в шею, пока Инеж — в соцветья чёрных волн на солнечно-тёплом темени, в которое она мгновение спустя бережно зарылась пальцами.       Покой разлился отовсюду: из немоты, из потока лютиковых лучей, из каждой трещины в гостиной. Он извивался с клокочущим шипением и двигался навстречу в выстраданной ласке.       Отчасти немыслимо: у него опыт измученного жизнью старика, и сам он давний товарищ апатии и до неприличия везучий подонок, которому удавалось выжить под любыми пулями и ножами, да ещё и выйти с горой крюге за пазухой. Всё его тело — изложение о несправедливости бытия им подобных, мозаика шрамов самых разных цветов и оттенков и сплошное напоминание о том, что от него пыталась избавиться целая орда недовольных его существованием людишек. Чума — в их же когорте, а никому из них свершить задуманного так и не удалось (и Каз примется как напыщенный мальчишка отрицать, что это потому, что она исправно просила Санкту-Маргарету оберегать его).       Теперь он если и не срывал маску, то приподнимал всё выше и выше, отдирая от кожи. Теперь он, большой и сильный, находил уют и безопасность, самозабвенно свернувшись в объятиях её маленького, хрупкого тельца.       Неотрывно смотревшая в мелкие щербины на полу, Инеж продолжала блуждать пальцами по его затылку, даже когда Каз уже сопел ей в шею.       «Перенервничал, наверное», — допустила она новую теорию, снова так некстати вспомнив о той загадочной незнакомке, которую им довелось повстречать около амбара.       Но что в ней такого было, чтобы Каз остерегался её? Что за могущество и влияние могли таиться в деревенской старушке, чтобы её сторонился сам Грязные Руки, обдуривший все существующие государства и поставивший на колени некогда самого почитаемого босса Бочки?       Догадок целая прорва, но пока Каз молчал, она не могла ухватиться ни за одну из них.       Чувство гнетущей неопределённости обостряло ситуацию, давило на её хрупкую голову не хуже того спазма, что блуждал по вискам заснувшего Каза.       Вариантов ватага и в то же время такое малое количество, что все за раз обрушивались к нулю.       Инеж опустила глаза. Каз спал, впечатавшись лицом в диван, и при пробуждении щеку непременно исчеркает след от обивки. Вероятно, ей не удастся этого запечатлеть, и она, разморенная бездельем, с этой мыслью неслышно скользнула на пол.       «Пусть отдохнёт, — решила Инеж, шагнув к длинной гортани коридора, — а я пока осмотрюсь».       За все годы в Саутерфлит они прибыли всего пару раз, но с самого первого дня Каз в своей манере, с намеренной небрежностью сказал ей чувствовать себя как дома. Она могла зайти в любую комнату, в любой кабинет, — даже тот, что когда-то принадлежал его отцу — подвал, старую мельницу, не спрашивая разрешения. Могла рассматривать вещи в шкафах, ящиках и тайниках, если ей удастся найти хоть один.       — Тайниках, говоришь? — усмехнулась Инеж тогда, подняв на него благодарно блестевшие его доверием глаза. — А если я найду в одном из них что-то, что ты хотел бы оставить в секрете?       Каз на её колкость хмыкнул, выглядя привычно бесстрастным.       Его ответ она тоже хорошо запомнила.       — Когда-то ты спросила, что будет, когда я стану богатым, и я сказал, что тогда ты сможешь украсть и мои тайны. Что ж, вот и она, твоя возможность.       Дефиниция личных границ ей не далека, поэтому Инеж уповала на то, что ей не придётся наткнуться на что-то, нахождение чего Каз уж точно не хотел.       Определившись, что с поиском закром она разберётся позже, Инеж заняла себя тем, что оставила Казу небольшой перекус на столе. Затем, не желая дольше оставаться дома в столь чудную погоду, она вынырнула из замерших в охровых стенах пелесин янтаря на небесный ультрамарин. Двор в эту пору как раз смешался с полуденным золотом, в котором тонул нефрит раскинувшегося по почве травяного покрывала, и ветер разносил по окрестностям медовую свежесть просыпающейся деревни.       Пусть это и было взращено на череде горьких опытов, но порой Инеж считала за благословение быть сулийкой и так бесстрашно в одиночку ступать по земле, которая даже не её.       Каз приложил множество усилий, чтобы боялась не она, а её.       «И пусть боятся», — не стала Инеж спорить, дойдя до мнения, что она всё же согласна со старыми целями и мотивами Каза, пусть выгоду тогда он видел только для себя.       Откуда-то выпорхнула пёстрая бабочка, ненадолго уместившаяся на нежном сочно-белом цветке молодого нарцисса. Гудели пчёлы, исправно трудившиеся в далёкой от фермы Ритвельдов — Инеж порадовалась этому уточнению — пасеке, и в воздухе стояли самые разные ароматы: терпкие и землистый — от тёплой древесины, и сладкий, дурманящий — от шеренги самых разных цветов.       Саутерфлит, без всяких сомнений, прекрасен.       Умелый на построение логических цепочек, Каз искренне не понимал, почему ей здесь так нравилось. Для него эта деревня крыла своё личное очарование, будучи местом, где он провёл своё детство, где были люди, которые его берегли и рядом с которыми он ещё мог быть беззаботным ребёнком. Когда-нибудь Инеж обязательно признается ему, что раз Саутерфлит имел для него такое большое значение, то тогда и в её сердце останется немного места для этой деревушки.       Когда-нибудь, а пока что она продолжит уверять его, что всё из-за чувства уединения — всего-то половину всей правды, которой он от неё ожидал.       — Кхм-кхм, — раздалось позади.       Инеж бегло обернулась на чьё-то покашливание, тут же взметнув брови. Чего она не ожидала, так это наткнуться на госпожу Мертенс, или, по крайней мере, наткнуться на неё так скоро.       Глаза сверкнули подобно холодным граням изумрудов, и Инеж подумалось, что она затаила к ней неприязнь за угрозы Каза.       — Ты на территории моего дома, — апатично упрекнула её Адалин.       Разве? Но… ладно.       Инеж и оглядываться не стала, чтобы отыскать хоть где-то намёк на калитку, ограждающую дом госпожи Мертенс от остальной части деревни. Сам дом мелькал вдали неприметной точкой, и Инеж не удивится, если вдруг окажется, что старушка выдумала всё, решив отомстить за сегодняшний случай.       — Прошу прощения, — как можно прямее ответила она, стараясь скрыть недоверчивость, — не заметила здесь ограждений. Я уже ухожу.       Инеж не стала ни спорить, ни парировать уймой колкостей, как это сделал бы на её месте Каз.       Она отвернулась, готовясь уйти. Подальше от Адалин, подальше от её пытливого студёного взора, от любого намёка на её присутствие. В Саутерфлите было озеро, в котором Каз в детстве обожал плавать вместе с братом в знойные летние дни и в котором нравилось охлаждаться ей, когда солнце неумолимо жалило затылок.       Куда бы она ни надумала пойти, осуществить задуманное Инеж не удалось.       Все её планы нарушило донёсшееся до слуха хмыканье Адалин.       — Значит, ты знаешь Каза.       Инеж влекло напомнить о его угрозах отрезать ей руки и выкинуть в колодец, если госпожа Мертенс заметят рядом с ней. Она и не знала, было ли то волнением за старушку или попыткой отвадить её от себя.       Вместо слов Инеж отдёрнула себя.       Она ломала работорговцам кости, вступала в схватку с несколькими мужчинами за раз, так как у неё повернётся язык брякнуть что-то такое?       Повернув голову, она взглянула на Адалин периферией зрения.       — Меня больше интересует то, что его знаете вы, — сухо отсекла Инеж.       Край рта её собеседницы скривился, возвысившись в подобии ухмылки.       Инеж она почудилась недоброй, и она снова подумала: не сотрудничала ли Адалин с работорговцами? Не разглядывала ли она её как товар, который можно продать за круглую сумму?       «Нет», — снова опровергла Инеж.       Тогда Каз бы не стал уводить её от госпожи Мертенс. Он прекрасно знал, что если кто-то кого-то и продаст, то это она эту старушку, но не наоборот. Он знал, что если объявятся нахальные бугаи, которые попытаются согнуть её и увезти на закрытый аукцион, то крупно пожалеют об этом, оставшись без рук и ног.       Каз бы не стал уводить её от госпожи Мертенс. Он бы ткнул на неё, сказав поймать и сдать в Хеллгейт.       — Можно и так сказать, — не стала увиливать Адалин, хотя в её словах таки мелькала мизерная уклончивость. — Видела этого мальчишку, когда он был ребёнком.       — Почему вы уверены, что это тот самый Каз? — попыталась встать на его защиту Инеж, вспомнив, что сам Каз не обрадовался, когда Адалин узнала его. — Может, он просто тёзка того мальчика. У них ведь разные фамилии.       Госпожа Мертенс усмехнулась.       — Ах, дитя…       «Мне двадцать пять», — хотелось ей угрюмо уведомить.       — Может, сначала я его и не узнала, — Адалин возобновила свою речь, прерывая поток её мысленных негодований, — но стоило мне услышать его имя, как я поняла: да, точно, он.       — И что вы о нём знаете? — спросила Инеж, подбираясь ближе к делу.       Адалин издала тихое «хм-м». Явственно с намерением потянуть кота за хвост.       «Я боюсь, что если она будет шататься около тебя слишком часто, то утянет в игру, из которой будет очень тяжело выбраться».       Язык её тела наверняка выдавал госпоже Мертенс напряжение, но Инеж и не собиралась притворяться добродушной соседской девушкой.       «Давайте посмотрим, — с наигранным дружелюбием просквозило, — в какую же игру вы хотите втянуть меня».       — Вряд ли больше, чем ты, — наконец снизошла Адалин до ответа, и Инеж внутренне разочаровалась, не услышав от неё большего. — Я довольно… мимолётная фигура из его прошлого.       — Но относится он к вам… не как к «мимолётной фигуре», — фыркнула она.       Хотелось поведать в бурных красках, кто такой Каз Бреккер на самом деле, что если он и вёл себя так, то не без причины, но Инеж умолчала. Вполне вероятно, что Каз не хотел, чтобы она раскрывала Адалин больше тех карт, которые они уже раскрыли внезапным столкновением за амбаром.       Да что там говорить? Каз не хотел, чтобы она просто стояла рядом с Адалин.       И это подкрепляло её любопытство.       — Противный мальчишка, — хохотнула госпожа Мертенс, и в глубине души Инеж всё же едва не согласилась с ней, — как и его брат.       — Вы знали и Джорди? — уточнила она, чуть было не проболтавшись, что брат Каза давно уже не жилец.       — Знала, — созналась Адалин, отвернувшись от неё, и только Инеж подумала, что их диалог на этом подошёл к концу, как старушка спросила через плечо: — Хочешь зайти ко мне?       Инеж удивилась, сначала решив, что ей послышалось.       — Что? — переспросила она.       — Зайти, — повторила Адалин, струнно выпрямившись и скрестив руки перед собой, — ко мне, — так, будто собеседница её могла не понять керчийской речи.       — Для чего?       Госпожа Мертенс дёрнула костистым плечом.       Инеж заметила, что выглядела старушка весьма… солидно. На лице пролегала сеть морщин, но ярко-зелёные глаза придавали ей молодости. Волосы почувствовали на себе дыхание немилостивого времени, избороздившего пряди платиной, но выглядели опрятными, мягкими, вьющимися на кончиках. Осанка же была такой, какой Инеж ещё не видела у керчийских стариков: ровной и гордой, почти сулийской.       «А вдруг… — подумала, и тут же отмахнулась. — Нет, вряд ли».       — Может, есть что-то, что мы можем обсудить, — загадочно протянула Адалин, окинув взглядом поросшую зеленью равнину деревни. — Не беспокойся, — прозвенело в её вкрадчивом голосе плутовство, — я буду держать это в секрете от Каза.       И именно это угнетало Инеж больше всего.       Насколько она хотела пойти за госпожой Мертенс, выведать хоть что-то, сорвать завесу тайн, настолько же ей не хотелось так подло действовать за спиной Каза и врать ему.       «Он ведь… он ведь сказал пару лет назад, что однажды я смогу украсть его тайны».       «Тогда ты была всего лишь пауком, а теперь он доверяет тебе всё!»       «Если бы доверял, то сказал бы прямо, что не так. Я просто попытаюсь понять, почему он так отнёсся к госпоже Мертенс».       «Может, у него тоже есть право хранить секреты? Отнесись к этому с уважением».       «Я и отношусь. Я пойду с ней и проведу небольшую разведку, не больше того. Вдруг ничего страшного не случится?»       «Тогда Каз бы не сказал тебе не приближаться к ней».       «Почему ты настроена против меня?»       «Ох, ну не знаю. Может, потому, что я — та самая часть тебя, которая уважает личные границы Каза и пытается остановить ту другую, упёртую часть, которая натворит глупости? И поэтому ты ведёшь весьма увлекательный диалог в своей голове, пока эта женщина ждёт твоего ответа».       Инеж отогнала мысли, задав себе один, но крайне животрепещущий вопрос.       А стал бы Каз слушать её, поменяйся они местами?       Ответ пришёл почти моментально, побудив Инеж кивнуть Адалин.       — Хорошо. Я побуду у вас ненадолго, — как можно увереннее вынесла она своё решение.       Незнакомка — а стоило ли её так до сих пор называть? — ничего не произнесла на её согласие, только шагнула в сторону дома. Не смея мешкать, Инеж прошла за ней, высматривая на расстоянии очертания её лежбища. Не ферма, самый обыкновенный домишко, чуть меньше, чем дом Ритвельдов: ни кур, ни коней, ни стогов сена. Лишь кот лениво посапывал на деревце, что росло во дворе Адалин, но намёков на сельскохозяйственную деятельность не было вовсе.       Инеж разумно спросила себя, как госпожа Мертенс зарабатывала на жизнь, но ответ на этот вопрос так же далёк, как и на то, что связывало её с Казом.       Миновав порог и очутившись в тенях стен, более тёмных, чем стены дома Ритвельдов, она напряглась. Полагалось, что объявится второй экспонат этой игры, о правилах которой ей так и не поведали, и захлопнет за ней дверь.       Прошла секунда, две, десять, но пройдя дальше, оказавшись в коридоре, Инеж так и не уловила опасности.       — Я раньше вас здесь не видела, — погодя немного прервала она их общее молчание, пусть оно и не сеяло чувство неловкости.       — Я переехала недавно, — чопорно оповестила госпожа Мертенс, рукой махнув ей на диван в гостиной.       Инеж проследила за тем, как та удалилась на кухню, и осмотрелась.       Дом выглядел немного богаче, чем полагалось бы в деревне, но вместе с тем он показался ей холодным и неживым. Тот, в который её привёл Каз, был наполнен теплом и уютом, он был гнездом их обоюдного умиротворения, наполненным золотым светом, и даже своды его казались тёплого коричневого оттенка, а не как здесь — безжизненно-холодного.       Упрекнув себя за такие мысли и напомнив, что в чужие чертоги со своими занавесями не шли, Инеж сконцентрировалась на звуках из кухни.       Кажется, Адалин что-то разливала.       «Она хочет меня напоить».       Любая другая на её месте восприняла бы это за добрый хозяйский жест, но Инеж обучена у этой жизни совсем не так, как большинство людишек этого мира.       Адалин, скорее всего, в том не была осведомлена, потому что с самым будничным видом принесла поднос с двумя кружками чая.       — Что вы, — как велено истинной керчийской гостье выдала Инеж с липовой скромностью. — Не стоило. Вы бы могли мне сказать, чтобы я помогла вам.       — Я ещё не так стара, — только и ответила госпожа Мертенс, отвернувшись, чтобы посмотреть на часы.       Инеж мысленно возликовала.       «Даже придумывать ничего не пришлось», — хмыкнула она, быстро и ловко развернув поднос. Идентичные чашки не звякнули, жидкость не заколыхалась, и по чайной глади и мелкая рябь не прошлась.       Развернувшись, Адалин присела и потянулась к своей чашке. Отпив, она так и сидела непоколебимо, и наблюдавшая за ней Инеж омрачилась.       Уж не догадалась ли госпожа Мертенс о её уловке и не подсыпала ли она снотворное в чашку, которую Инеж перевернула к себе?       — Ну, почему ты не пьёшь? — невозмутимо спросила она, глядя в своё отражение в чае.       Инеж снова вспомнила слова Каза о том, что эта женщина могла загнать её в игру, из которой крайне тяжко выбраться. Теперь, думая о том, что Адалин закинула её в ловушку её же руками, она начинала тому верить.       Можно было пригубить немного, сделав вид, что она отпила, а потом держать чашку так, чтобы госпожа Мертенс не видела содержимое. Инеж проделывала такое несколько раз, сидя за столом с якобы-дипломатами и её почитателями, которые на деле оказывались желавшими поквитаться с ней работорговцами. Не разоблачи она эту уловку с самого первого раза, и вряд ли бы сидела сейчас в Саутерфлите живой и невредимой.       Но прежде, чем Инеж успела бы привести свой план в действие, со второго этажа донёсся глухой грохот, будто кто-то упал.       Она успела заметить, как исказилось в недовольстве поднявшееся к потолку лицо Адалин, которая попыталась взять себя в руки, а ситуацию — под контроль.       — Мой племянник, — невинно пояснила она.       Что ж, ладно. Ладно.       Племянник так племянник, хотя внутреннее чутьё настойчиво сопротивлялось и посылало ей, что что-то во всём это не так. Что-то с ней не так.       И шаг за шагом — кирпичик по кирпичику — она выяснит, что именно.       — Откуда вы знаете Каза? — не желая увиливать спросила Инеж.       Адалин сорвалась на небрежное «ц!».       — Очевидно, я жила в Саутерфлите… какое-то время, когда Ритвельды тоже были здесь. Вот и познакомились, — сказала она самым обыденным голосом.       — Почему он так враждебно настроен к вам? Каз такой, — Инеж прервалась ненадолго, чтобы подобрать подходящие слова, — далеко не со всеми. Обычно он спокойнее.       Да, это и не ложь. Обычно он с самым безмятежным лицом отрывал людям скальп или превращал их кости в крошку с кровью.       Просто эту часть Адалин не обязательно знать.       — Признаюсь, у меня были не самые лучшие отношения с этой семейкой, — ответила она так, точно Ритвельды ей были крайне неприятны. — Всё ещё помню, будто ещё вчера их видела: Джорди всегда казался прилипчивым настолько, что временами хотелось прибить, а господин Ритвельд сам по себе довольно мутный тип. Видимо, Казу досталась вся неприязнь ко мне, которая только может быть у его семейства, хотя с ним я виделась меньше всего.       Инеж словила себя на том, что знала мало о родне Каза.       Он рассказывал ей. Конечно, рассказывал.       И ей всегда думалось, что господин Ритвельд был человеком добрым, любящим родителем, как и Джорди являлся заботливым старшим братом.       Теперь же она слышала совсем другое.       «И почему ты веришь ей?» — надсадно прошипел ей кто-то в затылок.       Инеж не верила. Либо же не верила полностью.       И в том причина самая простая: Каз горазд на недомолвки, и ему понадобилось несколько лет, чтобы рассказать ей в подробностях о Барже Жнеца и афере Роллинса.       — И каким был Каз? — поинтересовалась Инеж как невзначай.       Адалин снова хмыкнула.       — Слабым.       Инеж сделала всё, чтобы не выдать удивления.       Она вспомнила, как он дробил людям черепа, вспомнила истории о том, как он выживал первые годы в Кеттердаме, не имея крыши над головой, и как переносил тяжёлые условия тюрьмы для несовершеннолетних, будучи десятилетним мальчиком. Любой другой на его месте либо сошёл бы с ума, либо погиб.       И Адалин звала слабым его?       — В каком смысле? — спросила Инеж, поняв, что ей жизненно необходимы уточнения.       — В самом прямом. Он был слабым ребёнком. Физически. От рождения, — дополнила госпожа Мертенс. — Оттого и злым, думаю. Люди часто становятся озлобленными от своего бессилия в том, в чём преуспевают другие.       — Я не думаю, что причина в этом.       — Ты думаешь или уверена? — лукаво осведомилась Адалин. — Мне казалось, рассказчица тут я. Я ведь была свидетельницей, я видела.       Инеж всё равно не верила. Что-то не складывалось в общую картину.       Она не могла даже спросить у Каза: он примется уклоняться от любых расспросов по поводу связи Ритвельдов с Адалин Мертенс, а ей придётся сознаться, что она не только говорила с ней, а ещё и зашла в её дом.       И тогда Каз будет очень недоволен.       — А теперь ты мне расскажи кое-что, — неожиданно слетело с Адалин.       Чашка чая переместилась с её рук на поднос.       Инеж напряглась, глядя на неё в упор, и гадая, сможет ли она ответить правдой или придётся старательно сочинять для госпожи Мертенс новую истину.       Адалин чуть подалась вперёд, внимательно разглядывая её.       — Что Каз говорил тебе о своей родне? — немного подумав, спросила она то, чего Инеж меньше всего от неё ожидала. — Об отце, матери? Ну? Он что-то рассказывал тебе о них?       — Вам не кажется, что это немного личный вопрос? — как можно менее сурово выдала Инеж.       — От того, что ты скажешь мне, многое зависит, — сразу дёрнула Адалин за ту нить, которая должна была выдать ей желаемое. — Ну же, это останется между нами.       Инеж стиснула губы в тонкую линию.       — Ничего особенного, — попыталась она увильнуть. — Сказал, что они хорошие люди.       Госпожа Мертенс дёрнула бровью, всем видом показывая, что она не поверила. Пока это не выражалось словами, Инеж становилось безразлично её неверие.       Она порылась в памяти, вспоминая, что в самом деле Каз рассказывал ей о родне. Про отца он и правда отзывался как о хорошем человеке, с которым они с Джорди часто проводили время, а про мать он высказался очень коротко: её не было в его жизни.       — Это всё? — с прищуром цокнула Адалин.       — Это всё, — ответила ей Инеж кивком. — Он не очень любит так открываться. Из него надо выбивать всё, поэтому если и есть что-то, то мне надо подождать, пока Каз сам не захочет мне рассказать.       «И вряд ли я поделюсь этим с вами».       Она пришла сюда, чтобы самой добыть крохи информации, найти лазейку, что приведёт её к портьерам, скрывающим недомолвки Каза. Адалин предприняла неплохие попытки, чтобы выбить из неё что-то взамен, но Инеж в своё время натренировали профессионалы.       Даже то, что могло показаться мелочным, она сохранит.       «Я боюсь, что если она будет шататься около тебя слишком часто, то утянет в игру, из которой будет очень тяжело выбраться», — снова, как набатом, как карликовым молотком, что методично стучал по голове.       Могла ли госпожа Мертенс обратить что-то крайне мизерное против неё? Могла ли втянуть в такую авантюру, из которой сам Грязные Руки не сможет её вытащить? От этих размышлений рука Инеж на уровне рефлексов потянулась к тому месту, откуда по обыкновению высовывался черенок Санкт-Петра, незаметного для глаз собеседницы. Убийство в её планы не входило, но если от Адалин примется веять угрозой, придётся отрезать ей пару пальцев.       Длинный язык — вместе с ними, чтобы быть наверняка уверенной, что старушке нечем будет строить против них козни.       — Спасибо вам за гостеприимство, — поблагодарила Инеж, положив чашку так, чтобы хозяйка со своего ракурса не увидела, что она ничего не выпила. Она так и не узнала, всыпала ли Адалин туда что-то или это её паранойя.       — Мм? — лениво и вяло со стороны госпожи Мертенс. — Уже уходишь?       — Да, — ответила Инеж, подумав, что если у Каза прошла голова, то, возможно, он вышел на её поиски, и вряд ли ей захочется, чтобы он увидел, как она выходила из дома Адалин. — Я бы посидела с вами, но у меня есть ещё дела. Не могу остаться, к сожалению.       Адалин задумчиво кивнула.       — Что ж, хорошо. Провожу тебя до двери.       Инеж уповала, что немолодая госпожа не придаст значения тому, как она позволила ей идти первой до двери. Меньше вероятности, что ей всадят нож в спину.       Идя по ажуру полумрака и исподволь выходя на приветственно светившееся за открытой дверью солнце, Инеж позволила одной из теорий с треском разрушиться. Наверное, будь тот чай посыпан снотворным, Адалин бы не отпустила её так просто. Она бы задержала её всеми возможными способами, попутно придумывая, как скрутить ей руки и не лишиться при этом своих.       Обменявшись с ней прощающимися взглядами, Инеж двинулась по своему пути.       Пройдя, она остановилась и взглянула на небо, когда от дома госпожи Мертенс не осталось и непроглядной точки. И думала: затеряется ли этот разговор в веренице случаев самых странных и неожиданных, не связывающих их друг с другом, или она собственноручно загнала себя в ловушку нового врага?

* * *

      Инеж вернулась призрачным дуновением ветра, слабого настолько, что даже тонкие ветви и венчавшие их листья в такт ему не раскачивались и не выдавали чужого присутствия. Она не в Кеттердаме, не на охоте на работорговцев, но ставший неотъемлемым жизненный ритм не допускал поведения другого, и потому и в таком уединении со всем миром Инеж шла так, словно оказалась на опасном, требующем скрытности задании.       Зайдя — осмотрелась, прислушалась. Звуки насилу уловимые, напоминающие хруст костей, которые разминали после долгого отдыха, и стук деревянной клюки, мелко ударившейся по такому же деревянному полу.       — Каз, — позвала его Инеж, пройдя к гостиной, где Каз уже сидел на диване. Перекус, который она оставила, так и лежал нетронутым. — Как голова?       Он промычал что-то, с силой проведя пальцами по виску.       — Уже лучше, но всё ещё немного пульсирует. Думаю, через полчаса почти ничего не останется, — охрипшим от сна голосом сообщил ей Каз, пока она подходила сзади. Подойдя к спинке дивана, Инеж нагнулась и порывисто обняла его за шею, чувствуя, как он быстро расслабился и с упоением прижался щекой к её плечу.       — Чем занималась? — задал он ожидаемый вопрос.       Ей будет бесконечно стыдно за то, что она скажет.       — Гуляла по деревне, — соврала Инеж, надеясь, что он не спросит про госпожу Мертенс. — Здесь красиво. Хочется ходить и ходить, даже если всё рассмотрела уже.       — Хорошо, — проскрежетал Каз. — Мы потеряли… сколько времени? Сколько я спал? — он поднял глаза, щурясь, стараясь разглядеть в сюре часовые стрелки.       — Не потеряли, — разубедила его Инеж, сдув неаккуратно взвившуюся на его макушке прядь. — Ты просто выспался. Может, в этом и был план Святых? Чтобы ты наконец-то понял, как важно отдыхать.       — Жестокие твои Святые. Могли бы просто вывалить мне на чердак в Клёпке мешок с парой миллиардов крюге. Поверь, я бы не обиделся, сломай они мне крышу, но намёк был бы понятен, — досадливо цокнул Каз языком. — А то всё мигрени насылают, то же мне, Святые…       Инеж закатила глаза с деланным недовольством.       — Раз тебе стало лучше и ты можешь язвить, хочешь пройдём… ой!       Каз был не столь ловким, как она, — всё же с сулийской сноровкой и ему тяжело тягаться — но перехватить тонкую ручонку у запястья и легонько дёрнуть на себя ему ничего не стоило. Сопротивление со стороны Инеж было не очень уж и активным, поэтому она с задушенным вздохом соскользнула по спинке дивана и аккуратно плюхнулась в руки Каза.       Поймал этот наглец её так легко, будто только того и ждал.       — Каз Бреккер, ты только что воспользовался моим доверием, — строго запричитала она, но уголки губ всё-таки предательски дрогнули.       — Не-а, я воспользовался моментом. Это очень важная разница, — самодовольно поправил Каз.       — Ах, вот как. Какая удобная философия, — пробормотала Инеж ему в плечо, не выдержав и подавшись ближе, подумав, что прогулка подождёт. Нагулялась. — Возьму на заметку.       — Мм, у тебя плохо получается быть бессовестной, — с деланной сосредоточенностью в своих раздумьях поделился Каз многолетними наблюдениями.       Инеж снова возвела глаза к заколоченному крышей небу.       — Ничего страшного, у меня есть прекрасный учитель по урокам бессовестности.       — Надо же, — почти восхитился Каз. — И кто он?       — Не хочу говорить, — покачав головой, полушёпотом ответила Инеж, да так, как если бы доверяла ему самую страшную тайну. И отдёрнула себя: думать о тайнах сейчас ей не хотелось. — Боюсь, он услышит нас, и тогда его самомнение раздуется ещё сильнее. Мне и так иногда хочется прибить его тростью, которую он с собой постоянно носит.       Усмехнувшись, Каз обнял её за плечи и приблизил к себе, чтобы поцеловать в висок.       — Не будь так строга к своему наставнику, Инеж, он просто старается соответствовать своей репутации, — и добавил хитро, расплывшись в каверзной ухмылке: — и подавать тебе пример.       Инеж кое-как воздержалась от того, чтобы прозвать его позёром.       — Иногда ты совсем не похож на того страшного человека, которым хочешь казаться, — подметила глухо, словив себя на том, что и сама не против была бы вздремнуть: тепло человеческого тела, которое обняло её, прижало к себе, воистину гипнотично.       Каз тихо хмыкнул, уткнувшись подбородком ей в макушку, как недавно сделала это она.       — Ты только никому не рассказывай. Пусть это будет наша… тайна.