Глава 4. «Стены, что заговорили».

      — Я хочу, чтобы ты присоединилась к «Отбросам».              Ей было тогда всегда четырнадцать, — почти пятнадцать, но роли не играло — и фальшивый шёлк лип к коже клеймом, которое любили повторять охочие до грубости мужчины в самый пик уединения.       Челюсть её сначала сжалась, будто ей хотелось процедить стальной, не терпящий препирательства отказ. Будто и мысли такой допустить нельзя, что бы ей ни обещал этот мальчишка. Багряный нож в руке — предательство своих канонов, плевок во всё, что она верила и чему её учили. И если даже не думать о том, что Святые не оценят этот выбор, нашлют бед и останутся глухи на её молитвы, то что скажет родня, когда она поведает о цене возвращения домой?       Но Инеж вспомнила, как больно кусались некоторые клиенты, — после вчерашнего плечо всё ещё саднило, а шелка не скрывали отметины зубов. И потому, нахмурив брови, спросила со вздохом:       — С какой целью? — тяжело, как пущенный на дно колодца камень.       Прозванный одним из палачей преступного мира, Каз Бреккер сложил на навершии трости руки. На эти руки Инеж зачем-то обратила внимание: на улице стояла тёплая весенняя погода, так кому же придёт в голову носить кожаные перчатки?       Неважно. Сейчас — уж точно.       — Сбор сведений, — наконец объяснил он, не обращая внимания на её изучающий взор. — Мне нужен паук, который будет лазить по стенам кеттердамских домов и контор, подслушивать возле окон и на карнизах. Мне нужен кто-то, кто умеет быть невидимкой, кто может стать призраком, — Каз немного склонил набок голову, скальпирующе взирая на неё и будто бы гадая, не совершал ли он ошибку, пытаясь вытянуть её в бандитский синдикат. — Как думаешь, справишься?       Чёрные глаза Инеж заблестели, хватаясь за каждое слетевшее с него слово.       Она уже призрак. Она умерла в мутном чреве корабля, когда работорговцы швырнули её к остальным украденным детям и увезли далеко от родных краёв.       И этот ярлык всё равно не так отягощал, как те, что она получила в борделе.       — Думаю, да, — протянула смято.       Инеж не была уверена. Она акробатка и артистка, которую керчийцы решили, выкрав, переквалифицировать в проститутку. Теперь же ей предлагали амплуа другое, и ей казалось, что лучше умереть от ножа в спине сегодня-завтра, чем ещё хоть день пробыть в стенах «Зверинца».       Но Каз, либо не увидев её неуверенности, либо не придав ей значения, равнодушно кивнул.       — Этот город полон богатых мужчин и женщин, — пояснил он, перейдя ближе к делу. — Ты изучишь их привычки, когда они уходят и приходят, какие грязные вещи вытворяют по ночам, какие преступления совершают, пытаясь скрыть их днём, размер их обуви, коды от сейфа, какая игрушка была их любимой в детстве, а я использую эту информацию, чтобы отобрать их денежки.       — Что произойдёт, когда ты украдёшь их деньги и сам станешь богачом?       Инеж никогда не поймёт, зачем спросила это. Может, оно само слетело, а она не успела этот порыв остановить, не успела ухватиться за те слова и заставить утонуть в молчании.       Она не знала Каза Бреккера.       Она наслышана о нём из сплетен остальных работниц борделя, но те, бросив пару фраз о его кровожадности и остром уме, спешили растаять. Они-то были не против обслужить одну из самых влиятельных фигур Бочки, пока Инеж думала предложить ему помощь прежде, чем он выберет её из всей вереницы. Могло ли так статься, что его возмутит её излишнее любопытство?       Но вместо холодного взгляда, которым он мог её наградить, вместо замечания, больше похожего на угрозу, он только смял края рта в лёгкой ухмылке.       И сказал то, что Инеж запомнит на всю жизнь:       — Тогда сможешь похитить и мои секреты.

* * *

      Конечно, Инеж сомневалась, что этот аргумент подействует, если правда о её нахождении в доме госпожи Мертенс вскроется.       «Попытайся просто не думать об этом», — велела она себе, пока они с Казом ходили по дому.       Адалин не раскрыла ей ровным счётом ничего, и осознание, что ни из неё, ни из Каза не выхватить ни единого ответа, утихомирили настрой Инеж. До этого её влекло влезть в дело, которое её очевидно ни коим образом не касалось, и она искренне жалела, что только сейчас внутренний голос сказал ей остановиться. Подай тот эту умную идею вовремя, и ей бы не пришлось чувствовать вину за то, что она сунулась к госпоже Мертенс.       Вспоминая заверения Каза о том, что Адалин способна на аферы самые страшные и невообразимые, Инеж всё ждала, что она объявится у калитки их дома.       Ждала час. Два. Вплоть до наступления темноты, когда над Саутерфлитом возвысились созвездия, которых в Кеттердаме увидеть не удавалось.       Она так и не явилась, не потревожила их покой, но даже ложась рядом с Казом, даже забиваясь уставшим, требующим любви комочком под его боком и погружаясь в сон, Инеж не смела терять бдительности. Казалось, что что-то всё равно во всём этом не то, и её напористость в попытках всё разузнать ещё обернётся ей боком.       Насколько сильно — вопрос, ответ на который ей невмоготу найти.       — Инеж? Ты слушаешь? — дозвался до неё Каз.       Она вздрогнула, поняв, что пропустила половину его рассказа.       — А? — только и выдала она, нервно обернувшись к нему, выпучив глаза от удивления, и поспешила исправиться, найти оправдание своей рассеянности: — П-прости. Я просто задумалась, вспоминая вчерашний день. Я не рассказывала тебе, что видела видела пасеку? — выпалила Инеж первое, что пришло на ум, и продолжила как можно более обыденно: — Здешние пчёлы меня невзлюбили.       В этом не было ничего от правды: она даже не подходила к пасеке.       Каз отвернул лицо в сторону, глядя куда-то в угол. Завидев этот жест, Инеж сковало в льдистую тревогу от мысли, что он не поверил ей и нашёл повод для подозрений… пока не услышала тихий, плохо сдерживаемый смешок.       — Не смейся, — возмутилась она, деловито нахмурившись.       — Что ты! — спохватился Каз с наигранным пониманием, повернувшись и явив ей противоречившую его словам злорадствующую ухмылку. — Как я могу? Я прекрасно знаю, что пчёлы самые настоящие маленькие твари, просто никогда бы не подумал, что даже мой Призрак не найдёт с ними общий язык.       — Ох, так ты знаешь, — Инеж медленно кивнула, давая понять, что зря он это ей сказал. — Тогда, полагаю, в детстве ты познал на себе всё недовольство целого улья?       — Ну-у-у, — уклончиво протянул Каз.       — Ну-у-у, — протянула за ним и она. — Мне очень интересно послушать.       Каз невесело усмехнулся, нырнув в комнату, которая когда-то принадлежала его отцу.       — Мне было пять, — начал он, пройдя дальше, взглянув на постаревший стол из вишнёвого дерева. Помнится, приведя её в Саутерфлит в первый раз, он сказал, что это одно из немногих вещей отца, которое новые жильцы не выбросили и не заменили. — Джорди предложил набрать медовых сот раньше, чем наш пасечник начнёт их собирать, и наесться ими до отвала. Ты, наверное, догадываешься, чем окончилось наше приключение.       — Тем, что ты никогда так быстро ещё не бегал? — с беззлобной насмешкой предположила Инеж.       — О, нет, бегал в основном Джорди, и да, я ещё не видел, чтобы он так быстро нёсся. Я же был не таким шустрым в детстве, поэтому орущего меня пришлось тащить за ногу по земле.       Инеж бы хихикнуть не то со злорадством, не то с растроганностью от его невинных детских воспоминаний, но реакция последовала диаметрально противоположная. Что-то в ней замерло, заледенело, а после того и стиснулось до невиданных крошечных размеров.       Вспомнились слова госпожи Адалин.       Равнодушные, холодные, злые.       Те, которым Инеж сначала не поверила.       «Он был слабым ребёнком. Физически. От рождения».       Если углубиться, то в этом всё же не было ни смысла, ни логики. Как она могла связывать упоминание об отсутствии шустрости с врождённой слабостью? Как могла искать связь между всем этим, когда её не могло быть? Не могло же…?       Она вдруг вспомнила, как Каз методично расстёгивал пуговицы своей рубашки. Как, не придавая значения её присутствию, снимал с себя надоевшую ткань, обнажая перед ней белую, испещрённую кривыми линиями шрамов кожу, жилистый торс, витые мышцы. Вспомнила, как серость промозглых дней и медово-золотой луч блуждали по его телу, подчёркивая силу, демонстрируя, что слабости кроме сломанной ноги в нём быть больше не могло.       Ей пора прекратить искать что-либо в словах Адалин. Ей пора перестать вспоминать о ней, думать, что она решит строить против них козни.       — Ты сюда редко заходишь, — заметил Каз неожиданно.       — Так и есть, — не стала увиливать Инеж от правды, следуя за ним так, будто страшилась неведомой опасности. — Чердак, подвал, гостиная, наша общая комната, которая раньше принадлежала тебе и брату — это одно, но это комната твоего отца. Мне кажется неправильным просто брать и заходить сюда, когда захочется.       — Теперь это мой кабинет, — напомнил Каз, пока она брела вперёд, к окну, открывающему вид на расположившуюся в метрах от дома яблоню.       — Да… — жеманно согласилась Инеж, припав локтями к подлокотнику, — но это всё равно ощущается как вход на чужую территорию.       Удерживая умиротворённое безмолвие, Каз неспешно проковылял к ней. Не произнеся ничего, он вторил её действу: отыскал опору в подоконнике и невозмутимо взглянул туда же, куда и она, на могучие, широко раскинувшей свои кроны яблони. Густая листва покрывала ветви, издали напоминая зелёную, крайне неухоженную львиную гриву, нахватавшуюся репейников-яблок, и Инеж представила, насколько гигантским это дерево могло бы показаться Казу в детстве.       Сам Каз, задумавшийся о своём, промычал что-то.       — Надо же, оно всё ещё стоит, — произнёс он, а Инеж сдержалась от того, чтобы сказать, что многие яблони могли жить и плодоносить больше тридцати лет. — В детстве мы с Джорди вечно залезали на неё и таскали яблоки.       — Святые, Каз, вы вечно что-то таскали, — безукоризненно улыбнулась она ему, намекнув о недавней истории про попытку набрать медовых сот из улья.       Каз пожал плечами с нарочитым безразличием, но дёрнувшиеся в ответной улыбке уголки рта выдали всю наигранность этой апатии.       — Мы были деревенскими мальчишками, Инеж. Для нас нормально постоянно искать что-то вкусное, даже если дома всё есть. Особенно я, — невозмутимо похвалился Каз. — Я был тем самым вечно голодным ребёнком.       — Да-а-а, а сейчас накормить тебя — это целое испытание, — пожаловалась Инеж.       И вдруг сердца коснулась несвойственная атмосфере будничности печаль.       «Я был тем самым вечно голодным ребёнком».       С десяти лет Каз скитался по Кеттердаму в одиночку, забивался из одной грязной норы в другую, чтобы хоть где-то переночевать и не бояться быть съеденным уличными собаками. Инеж сомневалась, что в таких условиях ему удавалось прокормиться, и порой, пусть и желая узнать как можно больше о его прошлом, она была рада, что не знала подробностей о его бродяжнических блужданиях. Ей хватило истории о Барже Жнеца, чтобы ещё долго не смочь сомкнуть веки в лунную ночь и вместо сна гнать образы из головы.       Инеж взглянула на него, идиллически взирающего на двор.       «Хотела бы я сделать тебя самым счастливым», — с тоской подумала.       Она хотела. Она правда хотела — низвергнуть боль, вытеснить новыми чувствами всё то горе, в которое он был одет столько восходов и закатов.       Наверное, услышь Каз её раздумья, он бы усмехнулся. Он бы сказал, что и так счастлив, — и непременно пошутил бы, что для полного счастья ему не хватало лишь мешка крюге — но Инеж мало. Ей всегда будет казаться, что этого мало, что она могла дать ему что-то больше, подарить весь мир.       Но мир этот слишком сгнил, чтобы быть чьим-то подарком, и потому Инеж приходилось искать альтернативы.       Она всё стояла у окна, скользя кончиками пальцев по деревянной стене рядом с рамой. Разглядывала: текстуру дерева с неглубокими бороздами, следы гвоздей и десятилетий чужой жизни. Разглядывала и касалась так, как будто всё пыталась ощутить связь с прошлым Каза, представить в ярких красках, как он играл в кабинете отца или как сам господин Ритвельд занимался здесь своими делами. Последнее было особенно сложным: Инеж не представляла, как он мог бы выглядеть, и все попытки заканчивались тем, что сознание рисовало постаревшего Каза.       Она всё касалась сводов, мимолётно уповая не наткнуться на занозу, касалась по привычке, ничего не ожидая… и вдруг удивлённо замерла, обнаружив что-то.       Одна из досок подалась, и пальцы слегка прогнулись внутрь. Совсем немного, но во всём виноваты только неумело прибитые гвозди. Неумелость та была найдена почти сразу, когда Инеж нажала ещё раз. Доска чуть дрогнула, почти незаметно, словно древесина просто рассохлась от времени, но она уже чувствовала разницу.       — Каз, — позвала, не глядя на него.       — Да? — на тихом зевке отозвался он.       — Подойди на секунду… а лучше на пару минут.       Он лениво повернул голову, но по выражению её лица сразу понял, что она не шутила, а заметив её ладонь на стене, быстро понял, что дело пахло чем-то интересным.       Каз проковылял ближе, остановившись рядом.       — Что ты уже нашла? — только и спросил он с прищуром.       Инеж нажала на дощечки ещё раз, и те робко скрипнули в ответ на давление, чуть глубже утонув в стене.       Каз нахмурился от увиденного.       — Тайник? — предположил он.       — Господина Ритвельда или предыдущих хозяев?       — Не знаю, — честно ответил Каз, потянувшись, чтобы и самому изучить находку. — Да, кем бы он ни был, гвозди прибивать этот человек не мастер. Вполне может быть, что папы.       — Ты уверен? — Инеж подняла на него сверкающие участливостью глаза.       Каз дёрнул плечом.       — Он любил работать с инструментами, мастерить и чинить что-то, но вот дуэт гвоздей и молотка у него всегда заканчивался сломанным пальцем.       Инеж снова посмотрела на доски.       — Проверим? — предложила она. — Надо как-то аккуратно их вырвать, чтобы…       Договорить и уточнить, чтобы что, у Инеж не получилось: замахнувшись тростью, Каз заехал ею по предположительному тайнику, и древесина с грохочущим треском разделилась надвое. Разлетелись щепки, оседая на полу, и доски угрожающе закачались, готовясь пасть со своего места.       Инеж шумно втянула воздух через ноздри.       — Ты теперь враждуешь со словом «аккуратно»? — спросила она.       — Если бы я действовал неаккуратно, то этой стены бы уже не было, — саркастично бросил Каз, вырывая остаток того, что прятало мелькавшие в прорехах вещи.       Инеж затаила дыхание… а после кое-как сдержала разочарованный вздох.       Не то чтобы она ожидала увидеть что-то эпичное, — да и, если так посмотреть, она не раздумывала, что ожидала найти — но явно не думала, что находкой окажутся инструменты в небольшом ящике.       Каз выудил на свет маленькую, ржавую рубанку, и с изучающим видом повертел её.       — Это папы, — наконец вынес он свою догадку. — Да, точно его. На ней буква «Р», он заказал её у столяра из Олендаля.       — Но зачем создавать тайник для инструментов? — недоуменно вопросила Инеж.       — Мм, — протянул Каз, поправив взвившиеся на лбу вороные волны. — Скажем так, один непослушный мальчик очень любил играть с инструментами господина Ритвельда, даже когда ему тысячу раз сказали «нельзя».       — Ах, один мальчик, — понимающе отозвалась она. — Интересно, и кто же? Что-то мне подсказывает, что его имя начинается на «к», а заканчивается на «з».       На лице Каза расположилась присущая ему хитринка.       Инеж уже догадывалась, что услышит.       — У нас был Карлоз, но сомневаюсь, что это он.

* * *

      Мысли о госпоже Мертенс с той поры её не беспокоили… почти. Инеж надеялась, что они с Казом больше не столкнутся с той чудаковатой старушкой, что все их встречи и дальнейшие разговоры прекратятся на том диалоге в её доме. Боязливого оглядывания в страхе увидеть её силуэт не было, но отголосок тревоги таки располагался в самой её отдушине рябым, хмурым туманом, когда она напоминала себе, что даже Каз предпочитал сторониться эту женщину.       Когда солнце пекло не с той силой, что часом ранее, они двинулись к саутерфлитовскому базару. Инеж он нравился, как и много чего другого в этой деревне: напоминало небольшой рынок в Ос Альте, разве что тут и там витал керчийский говор, и Малую Равку, только менее забитую.       Каз купил ей маленькие серьги в виде ракушек, пока она не видела. Припоминая его слова о том, что в детстве он постоянно рыскал в поисках вкусностей, Инеж купила ему небольшую банку цветочного мёда с ореховым ассорти. И всё становилось таким до примитивного простым, таким лёгким, таким оседающим на душу утопическим послевкусием, что хотелось представить, будто другой жизни не существовало. В этой, полной запаха цветов и деревенского свежего хлеба, Каз был счастливым таким, каким никогда ещё не был в Кеттердаме. Иначе, по-особому.       Наверное, он сам не сможет это объяснить, как ни пытайся. Он-то и не замечал — всё открывалось только взгляду Инеж, которая выверенно подмечала столь чувствительные детали.       Ступая по ведущей из базара тропе, Каз с явственно преувеличенной тягостью вздохнул.       — Мы ограбили апельсинную лавку, — поделился он своими наблюдениями.       — Не ограбили. Мы заплатили тому господину, он был доволен, — весело возразила Инеж, неся кулёк с апельсинами. Каз их не очень любил, поэтому любезно выкупил все продаваемые ей одной.       — Мгм, — не то согласился, не то проворчал Каз. — А отмычки не продают. Совсем жизни не знают эти селяне.       — Каз… — насупилась она, готовясь напомнить, что все привычки Кеттердама они согласились оставить в Кеттердаме, пока не вернутся в столицу.       — Ну а что? — незатейливо спросил он, и по его тону Инеж поняла, что он всего-навсего пытался вывести её из себя. — Согласись, что люди, которые дальше своей фермы ничего не видят, живут слишком скучно.       Инеж закатила глаза, но не стала вступать с ним в спор.       Уже дома они раскладывали все купленные яства по местам. Напомнив, как она однажды обмолвилась, что в этой деревне они выглядели как маленькая семья, Каз колко спросил, что она будет готовить им сегодня на обед. Инеж, которой роль кухарки не очень уж и прельщала, в шутку достала из груды столовых приборов первое, к чему потянулась рука, и угрожающе показала Казу. Ей повезло, что это оказался именно нож.       — Я в поварихи тебе не нанималась, — с утрированным возмущением фыркнула она.       — Ну хорошо, — подхватив её шутливый тон, Каз трагично вздохнул. — Буду корку хлеба грызть или похожу по соседям. Вдруг кто-нибудь подберёт и накормит.       Инеж в который раз спросила себя, почему он не подался в актёры театра.       «Я бы сходила на такое выступление», — мечтательно поразмыслила она.       — Я приготовлю рагу, — наконец проявила Инеж чудеса благосклонности.       — Ах, моя дорогая… сожительница в этом доме, — благодарно протянул Каз, положив руку на сердце, — я знал, что ты не захочешь оставить от меня холодный скелет.       — Сожительница? — поразилась она выбору словечка. — Так меня ещё не понижали. Спасибо, что не служанка.       Каз, якобы не уловив сарказма в её причитании, засмеялся.       — Всегда пожалуйста, Ин…       Её имя утонуло в громком треске.       Инеж резко обернулась, не понимая, что произошло, но объяснение нашлось во мгновение ока: Каз положил кулёк апельсинов на стул, который от старости не выдержал и разломился.       Фрукты, выпав из мешочка, покатились в стороны.       — Оу, — флегматично описал случившееся Каз.       Да. В самом деле. Оу.       Как минимум потому, что один апельсин закатился глубоко под диван, и Инеж надеялась, что руки Каза достаточно длинные, чтобы вытянуть его.       Ещё она надеялась, что он никогда не прознает её мысли, иначе скажет, что ей стоило поменьше общаться с Ниной.       — Выбрасываем? — спросила Инеж, взявшись за сломавшуюся ножу стула и немного дёрнув на себя. Деревяшка, приподнявшись её рукой, утянула за собой и ветхо висевшее сиденье, которое тоже вот-вот отвалится по человеческой неосторожности.       Каз покачал головой.       — Этот стул был здесь ещё до моего рождения. Это нормально, что он сломался, но его можно починить, — заверил он её, почесав волосы на затылке.       — Хорошо, — Инеж обратила к нему взгляд. — Где здесь ближайший мастер?       — Я и сам могу это сделать, вообще-то, — мрачно сообщил ей Каз, точно немало задетый тем, что она не допустила такой мысли.       — Ты умеешь чинить мебель?       — Инеж, что я тебе говорил о «безупречен и талантлив»? — недовольно выдал он, пройдя к небольшому шкафу, из которого вскоре выудил инструментальный ящик. Инструменты в нём выглядели ещё старее, чем те, что они с Казом сегодня нашли. — Подожди, как освобожусь, напишу тебе это на пергаменте. В двух экземплярах. Один повесишь на стене своей каюты, а другой в фургоне. Чтобы точно не забыла.       — Хвастун, — пробормотала Инеж вполголоса, и произнесла чуть громче: — Тебе помочь?       Но прежде, чем она успела сделать хоть шаг к нему, принявший строгое выражение лица Каз предусмотрительно покачал молотком.       — Не женское это дело — стулья чинить, — выдал он то, что округлившая глаза Инеж точно не ожидала бы от него услышать, и будто того мало, так после своего ёмкого опуса этот бесстыдник ткнул ей этим молотком в сторону. — Иди на кухню, готовь обед.       Нет, у него точно в планах на сегодняшний день вывести её из внутреннего равновесия.       Саутерфлит влиял на Каза хорошо, а вот на неё — не очень.       — Я тебе это припомню, когда попросишь залезть какому-нибудь богатому купцу в дом и своровать у него понравившуюся тебе игрушку, — горячо поклялась ступившая на кухню Инеж, которая пригрозила бы, что за такое она точно готовить ничего не будет, но перспектива и самой грызть хлебную корку вместо обеда ей не очень нравилась.       — Но-но, — поспорил с её негодованием Каз, — ты же говорила, что мы здесь как маленькая семья, вот я и веду себя как её истинный глава. Так вот, место женщины у котла с рагу.       Принявшая его вызов в этой словесной перепалке, Инеж оглянулась через плечо.       — Смотри, чтобы за такое я не всыпала тебе в тарелку чёрного перца, — предостерегла она его.       — Тогда первую ложку попробуешь ты, — буднично решил Каз.       Наглядно проигравшая в их вербальной баталии, Инеж позорно последовала на кухню. Она, конечно, очень любила этого невежду, но порой внутренние голоса услужливо шептали подсмотреть, когда он наденет галстук, и якобы случайно дёрнуть за него.       Скоро дом поглотил сонм звуков самых разных, от беспрестанного стука молотка по гвоздям до бульканья воды в котле, в котором наматывали плавные круги крупно нарезанные овощи. Перечница, стоявшая на небольшой полке, недвусмысленно поглядывала на Инеж, но обещание Каза доверить ей первую ложку на пробу заставляло её отречься от этой идеи. Возможно, в другой раз, когда он снова примется обращать её в нервы в ничего.       В какой-то миг Инеж оглянулась, чтобы посмотреть на него, всё трудившегося над стулом, и снова сконцентрировалась на рагу.       Теперь она как настоящая сулийская жена: у кухни, за котлом, пока благоверный занимался ремонтом.       — Мхм… Инеж.       Судя по неуверенности в его голосе, без победоносной язвительности с её стороны не обойдётся.       — Да? — отозвалась она.       — Здесь нет стамески, — уведомил Каз, для наглядности ещё раз порывшись в инструментах. — Я буду очень благодарен, если ты принесёшь её с того тайника, который мы нашли.       Инеж нарочито громко вдохнула.       — Знаешь, когда женщина готовит обед, она никогда не говорит «подай то, подай это», зато когда мужчина занимается своими «мужскими делами», то это его главная фраза на каждые пять минут. Потом он ещё бесится, когда ждать приходится на пару секунд дольше.       — Уж извини, но конструкция развалится, если я отойду, и придётся начинать всё заново, — фыркнул Каз.       Последовал и выдох. Точно такой же нарочито громкий.       Оставив деревянную ложку рядом с котлом, Инеж прошла в кабинет господина Ритвельда.       — Сейчас приду, — как бы между делом пообещала она, скрывшись за стеной и ступив по заученной дороге к желанной комнате.       Пробитая в кабинете дыра портила вид. Стараясь не думать об этом, Инеж подошла ближе и присела на колени, принявшись перебирать инструменты. Кейс был заполнен, и некоторые принадлежности просто валялись рядом с ним, не найдя себе места другого.       А уверен ли Каз, что здесь была стамеска?       «Наверное, — подумала она, найдя свою мысль логичной. — Он же любил играть с инструментами отца в детстве. Может, потому и знает, что здесь есть».       Тайник был глубоким, но не очень большим и тёмным. Инеж оставалось только гадать, как сильно господин Ритвельд не хотел, чтобы его сын добрался до приборов, раз проделал в стене дыру. С другой стороны, насколько юрким был Каз, если он находил эти приборы везде и довёл отца до того, чтобы разгромить стену?       Инеж подумает об этом позже. Сейчас она была занята тем, что вытаскивала кейс из тайника.       С грохотом опустив его на пол и услышав громкий вопрос Каза — «да кого ты там уже убила?!» — Инеж просунула голову внутрь, стараясь высмотреть среди оставшихся в дыре инструментов треклятую стамеску. Она и не думала, что стены в этом доме были такими плотными и толстыми, но всё равно недовольно выдохнула, не обнаружив там того, что так искала.       Зато вместо этого взгляд зацепился за бумаги.       «Может, чек за изготовление инструментов?» — предположила Инеж, прищурившись.       К её удивлению, печать на документе говорила о другом, и в ней она легко распознала письмо от, судя по эмблеме, лижского суда. Дата стояла давняя, свидетельствуя, что письмо написали во времена, когда они с Казом были детьми, и от этого на миг что-то в ней обеспокоенно заворочалось. Неужели у господина Ритвельда было судебное дело?       Инеж приподняла глаза, блуждавшие по тексту.       Свет в тайнике слабый, насилу борющийся с полумраком, но выделить в них чернила ей всё же удавалось. Бывали места и хуже, где ей приходилось находить и читать чужие письма.       И прочитанное заставило её закаменеть, не в силах издать ни звука.       «…вынес решение обязать К. Ритвельда оплатить штраф в размере 500.000 тысяч крюге госпоже Ван Кройт за совершение против воли пострадавшей стороны действий сексуального характера, повлекших беременность и рождение ребёнка, Каза Сименса Ритвельда.       С уважением,       секретарь главного суда Лижа».