Глава 5. «Письма от Ван Кройт».

      Все звуки вдруг исчезли. Казалось, с ними и прекратила существовать вся жизнь вокруг.       За окном царствовало весеннее тепло, а ей внезапно стало как никогда зябко.       Инеж прижала руку ко рту прежде, чем из неё вырвалось бы нечто сродни вскрику. Ей почти удалось: лишь рваный вдох обрёл секундную свободу, но тут же сокрушился, пав в безмолвие задушенным беглецом. Оставалось только молиться, чтобы звук этот не коснулся ушей Каза.       Каза. Её Каза, который и не подозревал, что она нашла.       Она снова посмотрела на письмо, застывшее в чернильном сумраке тайника. Глас совести неустанно твердил в стенки черепа: «нельзя, нельзя!». Он напоминал, что это чужое письмо, чужая жизнь, чужое прошлое, а рука Инеж всё равно, дрожа, тянулась к клочку пергамента, пока пальцы не схватились за край первого письма. Вдруг она не так прочитала? Вдруг темнота размыла буквы, явив ей совсем не то, а она поспешила запаниковать?       Пергамент зашуршал в её хватке, и этот звук почудился Инеж самым громким из всех, что она слышала.       Светило солнца разлилось из окна, падая на письмо и являя ей текст:       «По воле и в пределах полномочий Главного суда Лижа, в зале заседаний при закрытых дверях и в установленном порядке, было рассмотрено дело № 47, возбужденное по жалобе госпожи Ван Кройт против К. Ритвельда. В ходе разбирательства судом были заслушаны стороны и приняты к сведению представленные ими объяснения, после чего дело было передано на окончательное разрешение в соответствии с действующим уложением и внутренними предписаниями суда.       Суд, действуя на основании предоставленных ему прав и руководствуясь интересами сохранения общественного порядка и благочиния, признал необходимым вынести окончательное постановление без дальнейшего отлагательства.       По итогам разбирательств уполномоченный орган вынес решение обязать К. Ритвельда оплатить штраф в размере 500.000 тысяч крюге госпоже Ван Кройт за совершение против воли пострадавшей стороны действий сексуального характера, повлекших беременность и рождение ребёнка, Каза Сименса Ритвельда.       С уважением,       секретарь Главного суда Лижа».       Нет, ей не показалось. Темноте не удалось скрыть от неё правды. Глаза не врали, хотя Инеж так хотела, чтобы увиденное оказалось ложью разума.       «Боже мой, — даже собственный голос в голове дрожал от такой вести. — Боже мой…»       Рука ослабла, и пергамент, словно и сам осознал, во что складывались выписанные на нём буквы, едва не выскользнул из пальцев. Инеж с усилием удержала его, будто тот непременно поможет удержать рассыпающуюся на микрочастицы реальность. Строки расплывались, теряя очертания, и думалось, что чернила вознамерились утечь обратно в трещины старого пера, скрыв написанное навсегда.       «…вынес решение обязать К. Ритвельда…»       К. Ритвельда. Киллиана Ритвельда — Инеж знала его имя.       Суд же отчего-то решил скрыть его, закупорив в одной букве.       Это было одно письмо из… скольких? Сколько их там? Пять? Десять? Тридцать? Неужели все они рассказывали о злодействах отца Каза и открывали бесчисленное количество изнасилований с обязательствами выплатить штраф?       — Инеж? — донёсся до неё скрежет Каза, и она вздрогнула, напрочь забыв, что он ждал её. — Инеж, ты долго там? Даже твоё рагу уже пыхтит от недовольства, что ты его бросила.       Руки, не слушаясь, забившись в тремор, затолкали письмо обратно в тайник.       Инеж уповала на то, что выглядело оно так, будто никто его и не трогал.       — Д-да, я иду! — громче нужного выпалила она, принявшись рыться в инструментах. Быстро найдя в ящике стамеску, Инеж побежала обратно в гостиную, стараясь придать себе невозмутимый вид и не показать, с какой силой клокотало её сердце.       В гостиной Каз ждал её со скучающим выражением лица, видимо, устав так долго удерживать конструкцию. Получив от неё долгожданную стамеску, он буркнул лишённое благодарности «спасибо», а у Инеж и не нашлось мужества ответить ему колкостью: голос выдаст, какой камень осел в ней, явит Казу, что что-то да не так.       Она предпочла заняться обедом.       Занять разум чем-то другим. Не вспоминать. Не думать.       Все три пункта получались у неё из вон плохо.       Обрывки письма витали в голове, напоминали-напоминали-напоминали.       «…против воли пострадавшей стороны действий сексуального характера…»       «…повлекших беременность…»       «…рождение ребёнка…»       «…Каза Сименса Ритвельда».       Деревянная ложка стукнулась об ободок котла с такой силой, что чуть не перевернула его и не разнесла весь обед по полу. Инеж стало всё равно.       Понимание ситуации многолетней давности крепчало, обретая всё больше глубоких тонов, вытягивая со дна горсть подводных камней. Понимание простое, самое прозаическое, но именно этой примитивностью столь ужасающее: двадцать пять лет назад в этой деревне жестоко надругались над невинной женщиной. Её взяли против воли, не внимая протестующим испуганным воплям, уличив мгновение беспомощности, и оставили на память о себе лишь боль и клеймо вечного позора.       И результат насилия стоял в метрах от неё.       Мальчик, рождённый не из любви. Рождённый вопреки воле и законам.       Мальчик, который не имел права на жизнь.       По дому разнёсся дребезг расщепившегося на осколки стекла, и этот лязг вытянул Инеж из мира умственного в не менее неумолимую реалию. Просто для того, чтобы явить то, что осталось от выпавшей из её рук солонки.       — Что случилось? — спросил шагающий на кухню Каз.       Он не дождался ответа. Глаза сами вцепились в осколки, и, промычав что-то, он ткнул по одному из них кончиком трости. Тот с бряцаньем заскользил по полу, остановившись в рассыпанной белёсой пригоршней соли.       Инеж спохватилась, спеша наклониться.       — Я уберу, — торопливо бросила она.       И тут же ощутила, как пальцы Каза улеглись ей на запястье.       — Оставь, — произнёс он, чуть дёрнув её за руку, веля подняться. — Ещё порежешься.       Она не стала спорить, не смогла. Её дробило без ножей, без пуль, пущенных в плечи, без всех существующих орудий, потому что им нашлось что-то хуже. Что-то страшнее.       Им нашлись мысли.       «Мальчик, который не имел права на жизнь».       Отвернувшись, Инеж смежила глаза. Как она могла так подумать о нём? Она любила Каза… сколько там лет? Кажется, незадолго до шестнадцатилетия, когда она была ещё девчонкой, всё стало таким до одури, до неправильного понятным. Настолько, что Инеж более не могла отрицать того хотя бы себе: она любила его. Любила вплоть до каждого изъяна. Всегда по-разному: тайком, с опаской, вопреки всем, в ответ, так желанно, так долгожданно, так пылко.       Так неужели она позволила одному письму перечеркнуть всю ту любовь, что испытывала к нему? Неужели она возложила на Каза грех его отца?       «Он не виноват», — судорожно высекла Инеж в пустоту своих раздумий.       Она будет презирать его отца и скорбеть о той женщине, которую он изнасиловал, которая была вынуждена понести от своего насильника ребёнка, но она больше никогда не подумает о Казе как о ком-то, кто был итогом чужого преступления.       Инеж будет долго корить себя за то, что посмела о таком подумать.       Сколько, бывало, людей стремилось бичевать её горькое прошлое из «Зверинца», не вслушиваясь в то, что всё происходило против её воли. Сколько из них высекали на ней хлёсткое клеймо, тогда как Казу ни разу не вздумалось назвать её нечистой. Так как она тогда могла о нём так думать?       Стоявший за ней Каз отодвигал осколки в угол.       — Стул готов, — оповестил он коротко.       Стул. Точно. Надо сменить тему.       — Уже? — криво усмехнулась Инеж, пытавшаяся взять себя в руки.       — Там и делать было нечего, — ответил Каз безмятежно, филигранно пропуская в то спокойствие щепоть самодовольства. — Выглядит даже лучше, чем до этого. Я же говорил, что…       Конец его речи так и не прозвучал. Прервался, стоило Инеж почувствовать, как что-то внутри неё бездумно рвалось наружу, просилось, брыкалось. И выпустилось — выпустилось одновременно с тем, как она без предупреждений подалась к нему, как обвила руками худой торс, как обняла его, старательно глуша ту нечисть, что заставила её подумать о таком.       Это ведь Каз. Это человек, которого она любила и который любил её. Парень, что спас её, как бы он ни нарекал это спасение сделкой. Мужчина, что благородно вернул ей утраченные доверие и ощущение безопасности. Душа, которая была для неё всем уже столько лет. Столько восходов, столько закатов. Столько лун и звёзд, которые были единственными свидетелями их идиллии. Инеж никогда не сможет назвать его существование ошибкой, и пусть на краю сознания чуть было не всплыла такая мысль — ну и пусть, пусть, этого больше не случится!       — Инеж, — осторожно слетело с Каза, неуверенно обнявшего её за плечи. — Что такое?       Ей больно оттого, как звучало её имя из его уст. Больно оттого, каким голосом он его произнёс.       — Ничего, — произнесла Инеж вполголоса, прижимаясь щекой к биту его сердцебиения, склоняясь перед чудовищным, острым до шрамов желанием прикоснуться, быть ближе, чем секундой ранее. — Просто… подумала о том, какой ты у меня хороший. Стул починил.       Каз не произнёс ничего, и его молчание всё равно, что стальные когти по скальной броне, которую она пыталась выстроить. Инеж старалась уверить себя, что ей хватало того, что он не спрашивал и не подозревал (или же умело прятал то, что подозревал). Достаточно того, что он обнял её в ответ, что наклонился и упрятал лицо в овражек между её плечом и шеей, будто и сам почувствовал внезапную нужду в крепком тактильном контакте.       Она вновь сомкнула врата потяжелевших век.       Это так лицемерно. Так противоречиво. Так необъяснимо.       Она знала, каково это: когда тень над тобой такая нежеланная и вынужденная. Когда постель превращалась в поле собственной, личной войны, в которой заведомо запрещено выйти победителем. Знала, каково это, когда чужая плоть в сокровенных глубинах рвала ещё и сердце, стирала границы реальности и отягощала бременем на всю жизнь.       Инеж боролась против тех, кто так этим грешил, спасала тех, кому приходилось стать жертвами этих грехов.       И всё равно она так счастлива, что Каз был, что он существовал, стоял перед ней, из крови и плоти, вышедший из чрева той, что родила его наперекор своему желанию.       — Мм, — протянул он, млея и мягко целуя её за ухом, — что-то ты сильно разнежилась из-за одного стула. Может, у тебя в Равке сломалось что-то побольше? Я бы пришёл и починил взамен на то, что ты потом дашь полежать у тебя на коленях.       Инеж хихикнула, и хотя бы это прозвучало искренне.       — Ты можешь сделать это и без ремонта, — пообещала она заговорщически, отстранившись.       Но сознанием находилась чуть дальше, чем то требовалось. Не здесь, не с ним. Где-то дальше, застряв в прошлом, в котором она ещё не родилась.       «Матери не было в моей жизни», — Каз сказал ей это пару лет назад.       Инеж почему-то посчитала «не было» эквивалентным «она умерла». Она всегда думала, что мать Каза умерла от тяжёлых родов. Получалось ли, что госпожа Ван Кройт передала изнасиловавшему её мужчине мальчика и только после того исчезла? Но… нет. Какая-то часть Инеж, не до конца запятнанная нравом людским, отторгала это. Неужто у госпожи Ван Кройт не сработал материнский инстинкт, раз она отдала своему насильнику младенца?       Но с другой стороны, и сам Каз вспоминал о Киллиане Ритвельде как о человеке добром и отзывчивом.       «Он не знает», — громом прозвучало осознание.       И не должен узнать.       И с этим пониманием Инеж вспомнила, что так и не прикрыла письма ящиком. Казу достаточно зайти в кабинет, увидеть стопку макулатуры в тайнике, и тогда вся правда вскроется. Ей неведомо, как он отреагирует, и ещё много лет назад Инеж бы сказала, что человеку вроде него такая новость погоды не поменяет, но теперь сомнения злорадно скреблись в ней.       — Порежь хлеб. Пообедаем, раз всё готово, — предложила она наконец, не показав, как пожалела о сказанном. Кусок в горло не лез, и надо будет придумать, почему она так мало положит себе в тарелку.       Каз приглушённо угукнул, проковыляв к столовым приборам, пока Инеж тянулась к тарелкам. Пока он не знал, пока правда о рождении оставалась за пределами его знаний, она будет делать всё возможное, чтобы так и осталось. Она примется делать вид, что ничего и не случилось, что она ничего не увидела, и притворится, будто её не скручивало от догадок, что скрывали остальные письма.       Инеж начнёт с чего-то простого: она пообедает с ним.

* * *

      Где-то через час после обеда она ходила по дому вяло, обессиленно. Рука тянулась, намереваясь ухватиться за что-то, точно тело готовилось упасть навзничь, а глаза всё хотели сомкнуться прямо на ходу. Закончилось всё тем, что Инеж поволокла себя в гостиную и съёжилась на диване, на котором ещё вчера дремал сражённый головной болью Каз.       Сам Каз, довольно быстро заметив её недомогание, медленно подошёл к дивану. Оказавшись рядом, нагнулся, присмотрелся — она чувствовала его изучающий взор даже сквозь мелкую щель между веками, пусть и не подавала реакции. Осмотрев, он протянул ладонь, прижавшись тылом ко лбу, секундой позже — к худой щеке, проверяя температуру. Её не было — Инеж знала это, но губы только слабо дёрнулись, не в силах объяснить.       — Что с тобой? — не найдя признаков ангины и прочих заболеваний, спросил Каз.       Инеж сжалась, прильнув щекой к подлокотнику дивана.       — Давление опустилось, думаю, — ответила она жеманно. — Голова… тяжёлая.       Каз вздохнул, заботливо поправляя её малость всклокоченные волосы.       — Что-то на нас совсем плохо эта деревня влияет. Вчера у меня голова болела, сегодня у тебя, — мрачно подметил Каз. — Кофе? Чай? Солёный сыр?       Инеж сморщилась, отметая все предложенные варианты.       — Хочу что-нибудь более вкусное, — как можно менее капризно заявила она.       — Всё, что захочешь, — пообещал Каз, заставив её просиять.       — Тогда хочу чернослив, скумбрию, вяленое мясо и шоколад. И если будешь проходить мимо пекарни, — а Инеж знала, что раз уж она попросила, то он на все сто процентов пойдёт, даже если пекарня эта будет в пяти километрах от него, — возьми несколько карамельных булок.       Брови Каза неспешно опускались, хмуро приникая к глазам.       Лицо его с опаской повернулось, и взгляд опустился на живот. Лицо Инеж же не поменялось, зато указательный палец, ткнувшись ему в щеку, повернул голову Каза к ней. Он успел только пробормотать что-то, в чём она очень чётко услышала «эти дни творят с женщинами воистину страшные вещи».       — Ну хорошо, — согласился с её просьбой Каз, вставая с места, — но чай я тебе всё-таки заварю перед выходом.       И он правда заварил его. Уложил дымящуюся чашку на стол, и перед тем, как податься на поиски всего, что изъявила желание попробовать её душа, наклонился и любовно поцеловал её в висок. А после ушёл, оставив её, разнеженную, млеющую от его заботы, и лишь высокая фигура Каза мелькала в окошке, исподволь превращаясь в крохотное пятно на фоне зелени травы и голубизны неба.       Они в Саутерфлите всего второй день, но врала Инеж за это время донельзя много.       Потому что погодя немного она, подскочив и спешно взглянув на то, как далеко Каз ушёл, победоносно схватилась за чай и вернулась в комнату господина Ритвельда. Было одно дело, которое её совершенно не касалось, но в которое её отчаянно тянуло влезть.       В тайнике лежала ещё стопка писем, если ей не изменяла память. Может, в них окажется опровержение всему тому, что она вычитала в судебном деле? Вдруг Инеж возьмёт второй пергамент и, пробежав по нему глазами, узнает, что всё было ошибкой? Вероятность, что именно такой расклад ожидал её, равен одному на целый миллион, но Инеж так хотела верить в то, что написанное не имело ничего общего с правдой, что позволяла выдумке красиво застилать собой рассудок.       «Каз не виноват», — упёрто твердила она, ловя себя на утомительном самоуничижении всякий раз, как думала об этом слишком долго. Даже если опровержение не найдётся, даже если всё окажется правдой, её отношение к Казу не поменяется.       В кабинете Инеж отодвинула кейс с инструментами и схватилась за макулатуру.       Она искала целую сотню оправданий своему поступку, низвергая все опротивевшие догмы о запрете читать чужие письма, и если посудить, то кому теперь важно, прочитает она их или нет? Тот, кто прятал их, кому они все адресованы, давно мёртв, а цель — отгородить Каза от тайны о его зачатии — достаточно отбеливала её.       Инеж отложила пергамент с судебным разбирательством.       Следующий был исписан уже другим почерком:       «Киллиан, прекрати тянуть! Суд сказал своё слово, поэтому теперь ты не отвертишься! Мне неважно, что ты там себе надумал и что собираешься выкинуть, чтобы отмыться от этого позора — Лиж вынес приговор, а деревня тебя разорвёт на части, если ты не выполнишь условие. Полмиллиона крюге — это не мелочь, и я не собираюсь ждать вечность.       Я дам тебе тридцать дней, чтобы ты начал выплачивать мне компенсацию, иначе ты плохо окончишь. Я не стану молчать, и тебе это не понравится.       Так что лучше не откладывай. Моё терпение подходит к концу, а твоя «забывчивость» ни мне, ни Йоэлю совсем не интересна.

      Ван Кройт».

      Инеж отвела взгляд, глядя в тёмную гортань тайника.       Нет, опровержения не случилось. Киллиан Ритвельд и правда изнасиловал женщину.       И всё же противоречивые «но» всплывали сами собой, потому что госпожа Ван Кройт по большей части говорила в письме о денежной компенсации, а не наказании за поруганную честь.       Могло ли так оказаться, что Каз был рождён в результате мимолётной страсти между ней и Киллианом? Это довольно частый инцидент среди женщин: нечаянно понести ребёнка, зная, что родня будет против ещё одного голодного рта. Вполне могло так статься и то, что на момент связи с Ритвельдом госпожа Ван Кройт уже была замужней, — кого-то же она назвала Йоэлем! — и в попытках оправдаться перед мужем за внезапную беременность обвинила Киллиана в надругательстве.       Инеж почувствовала долю вины и перед этой госпожой. Даже в их время суд неоднократно оправдывал насильников и возлагал все упрёки на женщин, а она, поклявшаяся оберегать себе подобных, поклявшаяся вырывать пойманных девиц из лап похотливых извращенцев, пыталась повторить ошибки судей.       Она убрала то письмо, чтобы взяться за следующее:       «Киллиан, ты правда думаешь, что можно прятаться за Каза? Думаешь, вырастишь что-то из этого мальчишки, и отмоешься в глазах Саутерфлита? Думаешь, он станет костью в моём горле?       Йоэль предоставил суду все доказательства.       Считай, что твои ходы на этом закончились.

Ван Кройт».

      Инеж должна проанализировать письмо, задуматься о доказательствах, которые вынес на судебный стол этот неведомый Йоэль, а она всё крутила в голове это небрежное «мальчишка».       Текст показывал, не утаивая: госпожа Ван Кройт не питала к Казу никаких родительских чувств.       В его жизни был только отец.       Отец, который прослыл насильником.       «Остановись, — велели голоса, теснившиеся внутри, те, что обращались к ней мольбой, едва ли не устами поникших от её действа Святых. — Остановись. Ты уже узнала самое важное. Ты заходишь слишком далеко».       Но что-то другое, тёмное, неистово клубившееся в ней и взращенное на множестве наспех выдуманных причин, побуждало Инеж взяться за другое письмо. Она ведь не из обыкновенного любопытства их читала, не из жажды вынюхать о том, во что Каз ей вряд ли позволил бы соваться. Он сам, если так подумать, возродил в ней эту сторону, заставляя в годы сотрудничества вскрывать и зачитывать чужие переписки.       «Я получила всего пять тысяч из всей оговорённой суммы. Даже не вздумай тянуть выплату компенсации до старости лет, пока не умрёшь. Ты же не хочешь, чтобы твой долг лёг на Джорди?       Клянусь тебе, Киллиан, я ни на что не посмотрю, даже на его возраст. Если ты решишь так трусливо снять с себя ответственность, то мне будет плевать, что ему сейчас всего семь. Я обяжу лижский суд послать его на работу для несовершеннолетних и расплачиваться за то, за что не смог расплатиться его трус-отец!

Ван Кройт».

      Инеж изогнула брови. Перевернула письмо, точно ожидая увидеть за ним что-то ещё, и снова посмотрела на то, что написано спереди.       «Ты же не хочешь, чтобы твой долг лёг на Джорди?»       Естество сковало в ледяную корку.       По всей видимости, ни господин Ритвельд, ни госпожа Ван Кройт моралью не славились, но если задумываться о последней, то насколько далеко могла зайти женщина в попытках установить правосудие над человеком, что так осквернил её? Инеж не сильна в керчийских законах, но и ей известно, что если суд обязал выплатить долг, то даже смерть не освободит семью обвинённого. Гезен не примет душу должника, и обязанность заплатить за все злодеяния падёт на его семью.       На момент создания этой записи Джорди семь. Казу и того меньше — всего три года, совсем ещё что-то нечленораздельно мявкающее дитя. Ему было десять, когда он остался один в Кеттердаме, вынужденный работать везде, где ему дадут хотя бы пару крюге — и то ребёнок, и то слишком маленький, чтобы думать о деньгах.       Как госпожа Ван Кройт могла заставить семилетнего мальчика оплатить ей долг за отцовский грех?       «Но ведь…» — Инеж запуталась. Запуталась так, что выпутаться оттуда, не задав Казу огромную кучу вопросов, — и то учитывая то, что он и сам, возможно, не знал об этом деле — практически невозможно.       Джорди было тринадцать, когда Киллиана раздавил плуг. Инеж сомневалась, что к тому моменту господин Ритвельд успел выдать пострадавшей стороне всю ту сумму, которую указал в судебном письме суд, если за три года дальше пяти тысячи крюге он не смог дойти. Картина из полученных фрагментов складывалась не самая лучшая. Получалось ли, что обязанность заплатить остаток денежной компенсации перешла к его старшему сыну?       Но Джорди ушёл за отцом через полгода. Единственным живым членом семьи Ритвельда остался только Каз и… что? Долг перешёл к нему? Госпожа Ван Кройт ждала, что её осиротевший, лишённый крова маленький сын, заплатит ей за случай, итогом которого стал он?       Инеж сверила даты написания писем.       Последнее, подписанное Ван Кройт, было отправлено незадолго до восьмого дня рождения Каза. Число выплаченных крюге выглядело прискорбно: сорок три тысячи двести пятьдесят. Висящий в воздухе остаток ошеломлял и подсказывал, что двум мальчишкам с фермы не удалось бы заработать столько.       Насколько Инеж помнила, до свержения Пекки деньги Казу нужны были не из примитивной жадности, а ради первенства в Бочке, которым он вуалировал возмездие за смерть брата. Было ли что-то из заработка от «Клуба Воронов» и Пятой гавани перечислено его матери, или же настоящая причина смены фамилии как раз-таки попытка скрыться от суда и госпожи Ван Кройт? А если задать немного другой вопрос, то была ли госпожа Ван Кройт жива на момент гибели Киллиана Ритвельда? Она писала по несколько раз каждый год, ровно до восьмого дня рождения Каза, а после будто бы исчезла.       «А вдруг это не случайно?» — поразмыслила Инеж с подозрением.       Киллиан изнасиловал женщину. Что ему стоило, устав от её вечных писем с угрозами в случае неуплаты долга, как-нибудь избавиться от неё?       Инеж подумала о Казе и его брате.       Госпожа Ван Кройт упоминала Джорди только как потомка Киллиана, но была ли она его матерью? Получалось, что они с Казом не совсем родные братья, а единокровные?       «Но что тогда насчёт матери Джорди?» — потревожил её и без того ветхое состояние очередной вопрос, пока она приступала к следующему письму.       «Господин К. Ритвельд, сообщаем вам, что в ходе предварительного разбирательства по делу, инициированному госпожой Ван Кройт, были заслушаны свидетели, которые заявили о непосредственном участии в инциденте, произошедшем с вашей стороны.       Свидетели:       Свен Ван дер Линден       Марк Хёйсман       Томас Брунер       По их показаниям, они стали свидетелями того, как вы совершали действия, против которых госпожа Ван Кройт выражала явное несогласие, после чего они оттащили её от вас.       Согласно полученным показаниям, действия, совершённые вами в тот день, квалифицируются как нарушение личной неприкосновенности и подпадают под юрисдикцию Главного суда Лижа.       Данное письмо является официальным уведомлением о том, что материалы с показаниями свидетелей приняты к сведению, и вам необходимо явиться для дачи объяснений в установленные сроки.       С уважением,       Секретарь Главного суда Лижа».       Свидетели. Целых три свидетеля того, как отец Каза насиловал женщину. Три человека, которые унесли от него бьющуюся в судорогах, рыдающую от ужаса госпожу Ван Кройт.       В Керчии достаточно и двух, чтобы суд принял случай за неопровержимое доказательство.       «Ради всего Святого, — взмолилась Инеж, отпив немного от чая и прислушиваясь к шагам с коридоров, надеясь, что она не пропустит приход Каза. Меньше всего она хотела, чтобы он застал её за чтением судебных дел его отца. — Что произошло в этой деревне? Что произошло в его семье?»       Одно письмо за другим.       И ещё. И ещё одно. И второе. И третье.       Все от госпожи Ван Кройт. Троица свидетелей в лице Свена, Марка и Томаса больше не упоминалась, зато то и дело мелькали буквы, складывающиеся в имя Йоэля.       Самая последняя запись принадлежала уже самому Киллиану Ритвельду.       «Уважаемый господин судья!       Настоящим я, Киллиан Тобьян Ритвельд, заявляю, что обвинения в мою сторону были ложными. Я никогда не совершал действий, в которых меня обвиняют, и не нарушал ничьи личные границы. Все эти утверждения противоречат истине и моей совести.       Мальчик, упоминаемый в материалах дела, Каз Ритвельд, не имеет отношения к предполагаемым действиям, о которых говорится в судебном разбирательстве. Я отношусь к нему как к своему ребёнку, за которого чувствую ответственность, но никакого насилия или принуждения с моей стороны не было. Моя забота о нём и о моём старшем сыне, Джордане Ритвельде, остаётся главным в моей жизни, и ложные обвинения наносят ущерб не только мне, но и моим детям.       Прошу суд пересмотреть дело и принять во внимание, что обвинения основаны на неверных показаниях и недопонимании ситуации. Истина заключается в моей невиновности, и я надеюсь, что суд восстановит справедливость ради меня и моих сыновей.       С уважением,       Киллиан Ритвельд».       В правом углу красовалась багровая печать с гербом Лижа, окольцованным в надпись «Не рассмотрено» снизу и «Возврат» — сверху. Суд не стал даже внимать убеждениям господина Ритвельда, отрицающему свою вину.       Инеж тяжело вздохнула, подняв глаза к ясно-голубому небу.       Все эти годы она так наивно верила, — или хотела верить — что хотя бы детство Каза, пока его не омрачила Баржа Жнеца, было счастливым, таким простым, таким наполненным светом и надеждой на прекрасное будущее. Вся её вера отныне жжённый прах, осевший на руках по воле тонны давнего текста, на который она наткнулась чисто случайно, по изощрённой воле Святых. И что-то хрупкое, столь нежное и падкое на чувства, сжалось в ней от вереницы новых осознаний.       Вопрос о том, знал ли Каз обо всём, стоял ребром.       Саутерфлит маленькая деревня, и разумно предположить, что деяния господина Ритвельда разлетелись по всей округе, постучались в каждое окошко и без приглашений вошли в соседние дома. Итог очевиден: Киллиан с той поры стал чёрным пятном на этой земле.       Но Инеж беспокоил не отец Каза. Её беспокоил сам Каз.       В мире столько злых языков. Она не поверит в то, что никому не пришло в голову жестоко ткнуть в мальчонку, что он родился на свет лишь из отцовской похоти и боли матери.       «А каково это… ребёнку? — задумалась Инеж, следя за тем, как в небе парили маленькие пташки, и пение их впервые не казалось ей таким прекрасным. — Каково жить, когда тебе напоминают, что ты появился только благодаря чьим-то страданиям?»       Инеж могла — частично — представить себя на месте госпожи Ван Кройт. Ей слишком знакомо это чувство, чтобы не проникнуться её горем.       Она не могла представить себя на месте Каза.       Инеж знала, что была рождена любовью. Она знала это так же хорошо, как вид луны в приход ночи, как все тонкости хождения по канату, как привычную слуху песню пробудившихся ото сна равкианских соек, понимала по тому, как её отец смотрел на её мать. Ей невдомёк, каково жить, зная, что в твоём случае нечто столь прекрасное опорочено грубой силой до синяков и разрыва голосовых связок.       Но если нет? Если селяне отнеслись благосклонно к мальчику и не раскрыли ничего, лишь с ненавистью глядели на его отца? Если Каз всё ещё не ведал, что повлекло его рождение?       Инеж не знала ответ. Инеж, держащая в руках письма, знала только то, что сделает.       «Он не узнает, — поклялась она себе, вставая и покидая кабинет Киллиана Ритвельда в решимости унести эту тайну обратно в его могилу. — Он ничего не узнает. Я сделаю всё, чтобы уберечь его от этой правды».       Потому что с Каза хватит боли. Потому что Инеж больше всего на свете хотела сделать его счастливым.       И сейчас, стоя на заднем дворе фермы, она ликовала, что додумалась отправить его в пекарню, до которой Каз примется идти не меньше получаса от базара. Он не скоро вернётся, не застанет её за тем, как она выкапывала яму, как бросала в неё письма и зарывала в почву. Напоследок Инеж воровато оглянулась, рыская в поисках кого-то, кто застал бы её за этим нехитрым делом, кто мог бы позже подойти к Казу и расспросить, чем это занималась на его ферме сулийка (как минимум этого «кого-то» заинтересует наличие сулийки в Саутерфлите).       Он бы непременно заподозрил что-то неладное, узнав, что она, некогда обессиленно валявшаяся с пониженным давлением, неожиданно взялась за лопату. Вряд ли Каз поверит, что она закапывала у него во дворе труп работорговца.       Инеж закончила всё и зашла в дом за пятнадцать минут до его прихода.       К тому моменту, как дверь открылась, она пила вторую чашку чая.       — Инеж, я тут снёс все лавки со всем, что ты хотела. Ради всех крюге, только не начни есть чернослив, завёрнутым в вяленое мясо…       Инеж закатила глаза, пусть он того и не видел.       Зайдя в гостиную, Каз озарился невесомым удивлением, но больше — насилу выдаваемой им радостью.       — Тебе уже лучше, — заметил он, подойдя ближе, чтобы рассмотреть, отыскать любой малейший намёк на то, что её ещё тяготило недомогание.       — Да, намного, — улыбчиво ответила Инеж, пригубив чашку чая. Как будто и не знала ничего, как будто не находила тех писем, как будто не читала их, и таких «как будто не» ещё огромное количество. — Достанешь мне булку? Как раз к чаю то, что надо.       — Сейчас, только на тарелку положу, — участливо произнёс Каз, шагнув в сторону кухни. — Сегодня в пекарню как раз занесли свежую партию. Ещё мучные молочные шарики из Лижа прибыли.       — О-о-о, — протянула смотревшая вслед ему Инеж, слегка поникнув. — Жаль, меня там не было.       — Не жалей. Я прихватил пару штук, — с душевным подъёмом отозвался он.       — Тогда их тоже на тарелку положи! — благодарно воскликнула она.       В самом нутре потеплело, расцвела усыпанной лепестками сирени весна, и тронутая его заботой Инеж посмотрела на своё отражение в чайной глади.       «Какой он всё-таки хороший», — в который раз за последние годы заметила она.       Иногда ей не верилось: было время, когда она не верила в серьёзность намерений Каза, когда его просьбу остаться с ним её сознание практически машинально восприняло за мальчишеский каприз. Теперь же любовь его для неё нечто неотъемлемое, что-то, без чего она не могла существовать. Что-то, к чему Инеж так тянулась, чего хотела всё больше и за что нарекала жадной не только его, а и саму себя.       Она вспомнила — так некстати! — о письмах, что столько лет пылились в тайнике. Письмах, что в этот миг смято валялись под толщей земли.       Вдруг Каз обо всём знал, и всё было зря?       Инеж сглотнула ком, вставший поперёк горла, не дававший дышать. Она сказала себе, что не осведомится, пока сама не совершит попытку узнать, и следующее слетело с неё прежде, чем ей удалось обдумать то получше:       — Ты слышал когда-нибудь о фамилии Ван Кройт?       О, как Инеж сожалела, что задала этот вопрос тогда, когда Каз был на кухне. Ей не дано увидеть выражение его лица, понять, какая эмоция им довлела.       И тишина, что поглотила пространство — ступор ли это или он тихо раскладывал выпечку на тарелку?       — Почему спрашиваешь? — наконец уточнил и Каз, и эмоций в его скрежете ей так и не удалось определить. Чудилось, что прошла вечность перед тем, как Инеж услышала его ответный голос.       — Вышла пройтись, — как можно спокойнее ответила она, чтобы не напрашивались подозрения на ложь, — и услышала, как кто-то говорил о ней. Подумала спросить у тебя. Вдруг ты был знаком с ней?       До неё дошло долгое «хм-м-м», тонущее в дроби его шагов.       Каз уложил перед ней тарелку со сладостями и парой чернослив, и Инеж почти одарила его наигранно-возмущённым взглядом, когда увидела на краю посуды несколько ломтей вяленого мяса.       «Ну, спасибо хоть, что не головку скумбрии мне положил», — мысленно вознесла она к нему свои самые искренние благодарности, потянувшись к булочке. Пышное тесто всё ещё тёплое, воздушное, мягкое, и карамель, стекая по золотистым ободкам выпечки, озорно липла к пальцам.       Каз почесал волосы на затылке.       — В Саутерфлите много шарлатанок. Наверное, она одна из них, — предположил он вслух, потянувшись за ломтем мяса и лениво отправив его в рот.       Возможно, он понял правила её игры и намеренно отвёл подозрения.       А, возможно, и нет. От этой версии всё в Инеж похолодело.       «Если бы ты только знал…»       Если бы он знал, что эта шарлатанка — его мать. Если бы он знал, какая тёмная тайна крутилась вокруг его отца.       Инеж провела два года в Бочке, но ей ведомо лучше Отбросов, которых закалила эта земля и суровый нрав Каза Бреккера: если начала игру, то веди её до конца.       — А мне казалось, что в этой деревне люди более… приветливые, что ли? — поделилась Инеж своими наблюдениями, которые он вот-вот посчитает в корне неверными.       И раздавшееся хмыканье тому лучшее подтверждение.       — В Саутерфлите такие же керчийцы, как в Кеттердаме, Белендте, Гирехте и остальных городах или деревнях. Не думай, что тут все такие праведные только потому, что живут вдали от столичных козней, — сухо сказал Каз.       — Не думаю, — заверила.       Карамель текла по языку, стекая в горло, и неожиданно из тёплой показалась обжигающей. Сглотнув, Инеж повернула глаза к открытому окну, откуда проглядывался вид на деревню.       Деревню, которую она быстро полюбила. Которую она считала своим домом.       Которая столько времени прятала от неё такой страшный секрет, стыдясь его, не желая открывать новым людям, что явились на её территорию.       Птицы щебетали, но песнь их совсем не та, что раньше.       И сам Саутерфлит какой-то не тот, другой.       Гавань, которую Инеж привыкла считать самой светлой и нетронутой бедами, залилась беспросветной чернотой.       — Не думаю… — повторила она чуть тише, отстраненно, будто утеряв связь с сознанием.       А думала она о многом.