Глава 6. «Как вскрываются шрамы».

      Остаток дня Инеж вела себя так, будто разговора о Ван Кройт не происходило.       Предположение Каза о том, что фамилия могла принадлежать местной шарлатанке, вызвавшей негативный резонанс в Саутерфлите, подтолкнула её поставить точку на этом деле. Святые выстроили её жизненную тропу так, что письма господина Ритвельда очутились в её руках, так, что злополучная жизнь втянула Инеж в эту грязную тайну. Она же, вывернувшись, отыскав лазейку, унесла её обратно к Киллиану. Зарыла под грудой земли, покончила с ней, скрыла так, чтобы до неё не добрались ни Каз, ни другие жители деревни.       Они вели себя подобно обычной паре, не ведающей забот и тягот кеттердамских будней. В какой-то момент, вдыхая вплетённые в ветер запахи Саутерфлита, Инеж позволила себе поверить, что эта деревня вернёт ей былое ощущение покоя, которое отобрали те треклятые письма.       Сыграв в карты, они выбрались на дневное солнце, пройтись по цветочным лугам. Чуть погодя и двинулись к пруду, увенчанному вереницами мохнатых камышей. Бегая глазами в поисках цветка кувшинки, Инеж случайно зацепилась взглядом за нечто другое, куда менее поэтичное, уместившееся рядом с ними и смотревшее на неё по-своему недовольно, хмуро. «Как Каз», — тут же с готовностью нашлось самое подходящее сравнение, пока сам Каз, заприметив недовольное жизнью создание, объяснял, что это песчаная дождевая лягушка. Инеж выслушала, улыбнулась — и, не колеблясь ни секунды, назвала лягушонка в честь своего спутника.       — Он смотрит на меня так же, как и ты пару лет назад, — добродушно усмехнулась нагнувшаяся к находке Инеж.       — Я и сейчас на тебя так смотрю, — фыркнул Каз-человек, скептично осматривая повернувшееся к ним задом, совсем не боявшееся людей существо. — Ц! Отвернулся. Тоже людей не любит, как я.       Пока он не видел, — или же упорно притворялся, будто бы не видел — Инеж возвела на него потеплевший, сражённый нежностью взор, и в сознании её проносился вихрем сонм мыслей.       «И всё равно ты остаёшься рядом со мной, и мне этого более, чем достаточно».       «Ты можешь смотреть как угодно и отворачиваться сколько угодно — я всё равно вижу тебя другим».       «Ты не любишь людей, но всё ещё выбираешь меня».       Но вслух Инеж сказала совсем другое:       — У него попка прикольная. У тебя как-то не очень.       Она у Каза-лягушонка и правда была… прикольной: непропорциональной, нелепо округлой и пухлой, как у женщины, не успевшей похудеть к лету.       Никогда в жизни не думавшая, что её умилит нечто подобное, Инеж потянулась к нему указательным пальцем. Уже скоро Каз-лягушонок возмущённо и громко запищал, получив от неё лёгкий «пуньк» по попе, и торопко проковылял от наглой нарушительницы покоя. Остановившись, он неуклюже приподнял заднюю лапку и пару раз невозмутимо провёл ею по тронутой ягодице, точно пытаясь стереть любое напоминание о её прикосновении.       Следивший за этим Каз-человек над ней цыкнул.       — Я бы тоже так отреагировал, — поделился он своим крайне важным мнением.       — Поэтому я с тобой так не делаю, — весело оповестила его поднявшаяся с земли Инеж.       — Слава твоим Святым, — вознёс Каз благодарности в ясное небо.       Пока они брели до дома, над кронами мощных грабов неприветливо сгустились дымчатые тучи. Ветер, заботливо подхватив, пронёс по округе землистый и свежий аромат петрикора, в который смешались испарившиеся эфирные масла растений, и путники ускорили шаг, бредя по знакомой дороге. Успело пролиться всего несколько слёз чем-то раздосадованных небес, прежде чем двери закрылись, оставив весеннюю стужу снаружи, вдали от стен.       Дождь хлестал до поздней ночи, и даже когда полоса бледно-ультрамаринового бархата рассеяла тлеющую черноту, редкая влага точила камни.       Благо, им нашлось, чем заняться и дома: в коридоре был целый шкаф со старыми потрёпанными книжонками, которые собирал ещё прадед Каза, и вряд ли самому Гезену известно, почему новые хозяева их не выбросили. Они устроились на диване, и пока огонь в камине трещал, пожирая древесину, Инеж лежала виском на груди Каза и слушала историю о девушке, что умела разговаривать с каналами, приносившими ей чужие тайны шёпотом сквозь воду по тёмным ночам. Шорох воды, тепло огня с одной стороны, а с другой — человеческое, рассказчик, читающий ей загадочную повесть — всё это вскоре сморило Инеж, и она не заметила, как зевнула и пала в миры ярких грёз.       Очнулась она уже в постели, уловив удобно устроившуюся на её плече руку. Слыша сопение за собой, чувствуя тёплое дыхание в паре сантиметров от шеи и взирая на ватагу капель, бездумно бьющихся в оконное стекло, Инеж развернулась и всем тельцем прижалась к Казу. Ночь была тёплой и милосердной, несмотря на непогоду Саутерфлита.       На ярко-малиновом рассвете Инеж, заснувшая намного раньше, проснулась точно так же — раньше, когда Каз всё блуждал во снах. Часть её желала остаться, застать миг, когда он очнётся, но энергия била в ней ключом и не позволяла более задержаться в кровати. Помнится, однажды Каз застал её приступ лени и едко, в своём духе пошутил, что ей стоило бы почаще двигаться, пока возраст давал ей такую щедрую возможность.       «Ну вот и приму к сведению твой совет», — мысленно хихикнула Инеж с долей злорадства, представив, как скоро он примется сквозь сомкнутые веки шарить по кровати рукой, пытаясь отыскать её, а потом откроет глаза и с недоумением разглядит рядом пустоту.       Бесшумно прошествовав по коридорам, Инеж открыла дверь и выбралась на солнце, забравшее на долгие часы весь мрак угасшей ночи. Оттенки розового начали меркнуть, барханно-золотые полосы принялись смешиваться с наступающей голубизной, и деревня исподволь пробуждалась вместе с ними.       В воспоминания врезались письма, зарытые страшнейшей тайной на заднем дворе дома.       Ужасы лет минувших, тех, в которые она ещё не знала ни о Казе, ни о падкой на тяжкие грехи Керчии, настигли Инеж. Она попыталась от них избавиться, забыть, снова превратить эту деревню в маленькое пристанище умиротворения.       Инеж подняла голову, изучающе посмотрев на преображающееся под дланью неведомых богов небо. Оно было до них с Казом, оно будет и после, но им даровали шанс явиться на свет и полюбоваться его красотой в заполненное тишиной сейчас. Так может, стоило избавить сознание от гнета безрадостных мыслей, забыть о том, что она вчера спрятала от Каза? Не думать, принять то, что во всём прочитанном не было абсолютно никакой релевантности.       Жить дальше, внимая лишь тому, что она любила его вопреки всем напастям.       — Мря-я-я-яу, — вдруг уловила Инеж по левую сторону от себя.       Повернувшись, она увидела лениво плетущегося за территорией фермы котяру, жирного настолько, что он едва волочил свои короткие лапы. Животное остановилось у калитки и пригнулось, собираясь перепрыгнуть, но вовремя поняв, что набитое брюхо не даст ему совершить задуманное, обречённо втиснулся во двор через прорехи в заборе.       Инеж издала смешок, наклонившись.       — Кыс-кыс-кыс, — подозвала она к себе кота. — Иди сюда. Ты чей?       Кот безразлично взглянул на её протянутую руку, а после и на саму Инеж. Выражение приплюснутой морды будто так и твердило: «да как она смела «кыс-кыскать» на кого-то вроде меня?!»       «Какой важный», — подметила Инеж, когда зверёныш уселся на траву и, задрав заднюю лапу, начал вылизываться.       Она допустила мысль, что он бродячий, но отмахнулась от неё так же быстро, как та ворвалась к нему: уж слишком упитанный этот котяра. Наверняка перед тем, как выйти на утреннюю прогулку, от души налакался молока и заел свой завтрак чем-то пожирнее. Наглости ему, однако, было не занимать: мало того, что пришёл в чужой дом, посмотрел на хозяйку высокомерным унылым взглядом, так ещё и в открытую проигнорировал её приглашение подойти ближе.       Инеж вспомнила, что животные поведением чаще всего напоминали хозяев.       «Будь у Каза кот, он был бы именно таким», — заключила она про себя.       — Гойо! Гойо, куда ты делся?!       Инеж вскочила, встрепенулась, услышав знакомый голос. Узнав, поняв, что звали так кота, она замахала руками и прошипела громкое «кыш-кыш!», веля зверьку уйти: если его хозяйка подойдёт к дому и Каз застанет её, то он будет очень зол.       Попытка Инеж успехом не окончилась, и скоро у калитки стояла госпожа Мертенс.       — Ах, вот ты где, — безучастно подметила она, отыскав примостившегося на чужом дворе питомца. Подняв на неё глаза, Адалин самую малость удивилась встрече. — Ох, и ты здесь. Здравствуй.       Инеж сглотнула ком в горле.       Что ж, на встречу она не рассчитывала, но недаром говорили, что мир тесен.       — Да, — выдала она, поняв, что на большее её не хватило.       — Быстро ты убежала в тот раз, — не глядя на неё продолжила Адалин, пока негодующе мурчащий Гойо перелезал к ней. Инеж же напряглась, надеясь, что Каз в это время спал и не догадывался, кто подошёл к их дому: чего ей не хотелось, так это того, чтобы он узнал, что она была в гостях госпожи Мертенс вопреки его словам не иметь с этой женщиной ничего общего.       «Но у тебя с ней общего и нет ничего!» — возразил голос в голове.       — Были срочные дела, — оправдалась Инеж. — Приглядывайте… за котом.       Адалин сухо усмехнулась.       — Он наглый, соглашусь, — даже не стала та вставать на защиту Гойо, своевольно прошедшего мимо хозяйки. Как вдруг госпожа Мертенс и сама сменилась в настроении, и в зелёных глаза её застыла настороженность. — Каз ничего обо мне не спрашивал?       Вопрос самую малость сбил её с толку.       «Адалин боится Каза?» — вопросила Инеж у самой себя, которая ответить на то всё равно никак не смогла бы. Казалось, в тот день госпожа Мертенс довольно смело отвечала на угрозы и предупреждения Каза.       Но если допустить, что она слышала что-то о Грязных Руках? Инеж неведомо, как далеко слухи и легенды о нём проскользнули за пределы Кеттердама, но вдруг — вдруг? — даже в таком глухом поселении, как в Саутерфлите, люди вздрагивали, только услышав имя Каза Бреккера?       В этом был смысл, но пока что это всего лишь презумпция.       — Ничего, — ответила Инеж, и сама удивилась тому, что это не ложь.       С того момента, как силуэт Адалин перестал маячить за ними, Каз будто бы забыл о её существовании, не вспоминал ни разу, не заговаривал о ней. Инеж слишком сильно ценила их покой, чтобы расспрашивать дальше, поэтому тактично умалчивала о ней вместе с ним.       Адалин хмыкнула, услышав то.       — Оно и к лучшему, — прозвучал её безразличный вердикт.       «Интересно, почему?» — напрашивалось.       — Возможно, — уклончиво согласилась с ней Инеж.       — Он ничего тебе не рассказывал о своём прошлом? — чуть строже спросила Адалин.       — Прошлом?       — Да, — не меняющейся интонацией изрекла она, повернув воткнутый в копьё забора глиняный кувшинчик. — Прошлом. Том прошлом, которое было у него до Кеттердама.       — Мне казалось, — Инеж и сама похолодела, и брови слегка приникли к мутно-чёрным, миндалевидным глазам, — мы условились, что это личное. Я не могу пересказывать вам то, что Каз говорил мне. Я вас даже не знаю.       Но тот факт, что госпожа Мертенс заговорила о Кеттердаме, вызвал почти лисье любопытство. Она видела Каза совсем мало, — меньше, чем остальных Ритвельдов — хотя уже тогда осмеливалась вешать ярлык слабака, но неужели ей были известны подробности о том, куда он запропастился после гибели Киллиана?       И тут Инеж настигло: она могла знать и о госпоже Ван Кройт.       «Я могла бы спросить», — не веря в явь сказала она себе.       Но шедший вразрез с её волей, возглас здравого смысла встал перед ней преградой.       «Мы договаривались, что ты поставишь на этом точку. Это не твоё дело».       «Но я могу просто уточнить! Узнать, знает ли она что-то о матери Каза».       «А если нет? Хочешь, чтобы тайна его рождения распространилась ещё дальше?»       Инеж впервые решилась прислушаться к бестелесному голосу.       Пока она вела внутреннюю баталию, Адалин безмолвно смотрела на неё. Смотрела дольше, чем следовало бы, пристальнее и напряженнее, и всуе отрицать: она норовила разузнать, где проходила незримая грань, за которую она ещё могла безнаказанно ступить.       Вот только когда за дело брался Каз, о безнаказанности речи быть не могло.       — Что ж, знаешь, ты права, — наконец произнесла Адалин, но в её вкрадчивом голосе не сыскать ни одобрения, ни укора. — Личное — оно потому и личное, что к нему не прикасаются чужими руками, поэтому можешь умалчивать дальше. Я не буду в это лезть.       Инеж не нравились её речи, и чуяло в ней что-то: хорошим этот разговор не окончится.       Адалин же отвернулась, чтобы посмотреть вслед своему коту.       — Только вот прошлое… — таинственно добавила она спустя мгновение, — оно редко остаётся в тех границах, которые ему отвели.       Инеж поправила кувшин, который не без стараний назойливой госпожи накренился так, что ещё немного — и обязательно упадёт на удобно расположившийся под ним камень.       — Вы к чему это? — невзначай полюбопытствовала она.       Адалин неторопливо подняла на неё глаза, и Инеж подумалось, что у этой женщины они слишком внимательные, цепкие, слишком живые для человека, который только что говорил настолько равнодушно.       — Видишь ли, некоторые вещи возвращаются, даже если их очень хорошо закопать, — рука Инеж замерла при этом слове, но язык тела, пожалуй, единственное, что выдало бы госпоже Мертенс, что её нервы сейчас не толще мышиного хвоста. Быть может, Адалин того и хватило для ликования. — Глубоко. Старательно. С уверенностью, что никто и никогда не найдёт.       Закопать.       Не спрятать. Не скрыть. Закопать.       Но ведь это могла быть и обыкновенная метафора. Верно ведь. Верно…?       Вывод после их недолгого диалога напрашивался двойной: даже если Адалин видела, как она что-то закапывала, она не могла знать, что именно Инеж прятала под землю, и, самое главное — Адалин всё же знала о деле Ван Кройт.       И это знание явственно мешало Казу жить.       — Можешь не беспокоиться, — деланно безмятежно продолжила госпожа Мертенс. — У мужчин всегда так, когда им не хочется о чём-то рассказывать. Их эго — самое хрупкое, что есть в этом мире. Моя ваза со времён шуханской войны и то держится молодцом по сравнению с ними.       — Вам лучше уйти, — отрезала Инеж, отвернувшись.       Послышалась чекань. За ней и скрип.       Адалин всё не внимала услышанному.       — Правда? — монотонно слетело с неё. — И почему же? Где же твоя сулийская гостеприимность?       — Тебя это уж точно не должно касаться!       Инеж обречённо вздохнула в одночасье с тем, как по двору пронёсся разъярённый скрежет вышедшего из дома Каза. Она проследила за тем, как он проковылял к ним тяжёлой поступью, напряглась оттого, как он прошёл мимо неё, и с замиранием сердца уловила яростный взор, объявший спокойно отреагировавшую на его приход госпожу Мертенс.       Исходившая от него ощутимая угроза накрыла двор.       Инеж знала: такой Каз самый опасный из всех, что мог быть.       — Что ты здесь делаешь? — отсёк он, возвысившись над незваной гостьей.       — Прогуливаюсь. У меня, знаешь ли, есть привычка выходить из дома по утрам, — ответила Адалин так, точно это и без неё довольно очевидно.       — В чужие дворы? — вновь натянул Каз машкеру Грязных Рук.       — Мой кот забрёл сюда.       — Не сваливай всё на это блохастое создание. Я предупреждал тебя держаться подальше от неё. Какую руку, — голос его понизился до исступлённого шипения, и пальцы Каза в тотчас же грубо сомкнулись вокруг запястья внезапно запаниковавшей, попытавшейся вырваться из его хватки Адалин, — мне вырвать тебе первой и скормить им соседских гончих?       — Каз! — выпалила не ожидавшая от неё такого выпада Инеж.       Он резко обернулся к ней, напоминая лишённое чувств мраморное изваяние. Голос её должен звучать твёрдо, но отчего-то предательски сорвался, и Каз схватился за то так же цепко, как акулы — за разлитый по воде мазок крови.       Инеж присмотрелась к нему как по повелению инстинктов.       В свет солнца глаза Каза ярко-карие, как чай в стиснутой в озябших ладонях чашке, но в это мгновение зрачок пожрал радужку, и поволока кровавых замыслов в них видна как на ладони. Теперь на неё глядела опухшая, зыбучая мгла, которую Инеж за столько лет удавалось разглядеть лишь раз. Лет восемь назад, в наполненную аферами и рёвом боя неопределённость, когда Каз якобы закопал мальчишку Пекки.       Он устало выдохнул, сильнее сжав руку Адалин.       След его пальцев отпечатается на её коже синяками-воспоминаниями, но Инеж её едва ли жаль: ей не стоило прозывать слабым того, кто в эту минуту мог запросто оставить от её руки уродливую культю.       — Иди в дом, Инеж, — процедил Каз равнодушно, но тем тоном, что просил не усложнять ситуацию.       — Прошу тебя, только не отрывай никому руки, — вяло взмолилась не особо надеявшаяся на его благосклонность Инеж, сделав медленный шаг к дверям.       — Псих! — выкрикнула Адалин, резко вырвав запястье из хватки Каза. — Чёртов больной психопат! Такой же, как и твой грёбаный папаша!       Инеж оцепенела, и пусть часть её восклицала с упрёком, что находилась она там, где её быть не должно, другая велела ей повернуться. Повернулась она в одночасье со свистом ветра и громким стуком, мигом запечатлев, как госпожа Мертенс хваталась за потерпевшую удар тростью руку. Ей повезло, что в деревне Каз обходился деревянной клюкой: будь у него та, сделанная фабрикаторами из свинца, ладонь Адалин превратилась бы в обрубок.       Но Каз, по всей видимости, глубоко сожалел, что не взял свою привычную трость.       — Пошла вон отсюда, — отрезал он со стоическим хладнокровием.       В последний раз мазнув по нему ненавидящим, преисполненным осуждением взглядом, Адалин отшагнула от их двора. Затем ещё раз, и ещё, пока её фигура не превратилась в маленькую точку на фоне пробуждающегося Саутерфлита.       Так и стоя на том месте, Инеж провожала незваную гостью истасканной, полузабытой годами незыблемой бравады тревогой. Под рёбрами саднила вереница чувств, и в секунду обманчивого спокойствия она видела то поистине странным: столько лет прошло, столько жестокостей Кеттердама и рабовладельческой деятельности раскрылось на её глазах, и поведение Каза давно должно было стать чем-то привычным.       «Чёртов больной психопат! Такой же, как и твой грёбаный папаша!»       Адалин Мертенс знала о госпоже Ван Кройт. Адалин Мертес знала, что двадцать пять лет назад Киллиан Ритвельд надругался над матерью Каза.       И теперь Инеж, обещавшая себе забыть эту историю, спрашивала: а точно ли сам Каз о том не знал?       Она не успела выстроить хотя бы одно предположение, вытянуть то из пустоши раздумий и проанализировать, как Каз развернулся. Завиток бледно-розовых губ напряженно сжался, и лицо залепила свойственная ему хроническая апатия, но то, как спешно и неровно передвигались его ноги, выдавало: он на взводе. Он напряжён.       И если она упустит его из вида, сегодня на месте Адалин Мертенс селяне обнаружат её окоченевший труп.       «А разве стоит останавливать его?» — поразмыслила прошедшая за ним Инеж, вспомнив слова Адалин об отце Каза. Миг, и в памяти всплыло и то, что сделал отец Каза, что заслужил такие оскорбления, и все «за» и «против» враз обратились в тугой ком.       Инеж вошла в дом, нырнула в полурастерзанную, тонкую полосу тени, искромсанную солнцем.       И оглянулась, когда за ней резко закрылась дверь, а нисколько не скрывающий раздражения Каз тяжёлой поступью прошествовал мимо неё.       — Ты говорила с ней, — слетело с него упрёком.       Инеж бы напомнить, что в свои двадцать пять она имела право самой решать, с кем говорить. Вместо этого она только деловито нахмурилась, глядя ему в спину, но не спешила начать распрю. В своё время, когда Каз представлял из себя не более, чем изъеденного травмами, невозможного и нарывающегося на удар в челюсть юношу, они достаточно спорили и ругались. Теперь ей стоило сохранять стальной рассудок, каким бы ни был его талант изводить её своим невыносимым гнусным нравом.       — Почему ты так думаешь? — не ложь, но и не правда. Обыкновенный ответный вопрос, чтобы уразуметь, откуда возродилось такое уверенное утверждение.       Каз исторг нервный, отрешённый, теряющийся в паутине тишины смех.       — Вчера ты спрашивала меня о Ван Кройт, а сегодня я вижу тебя с Адалин, — стянул и выкинул он потрёпанной ветошью завесу тайн, всё шагая к гостиной, по которой рассвет пролил лужу светло-золотого овала.       Инеж могла бы укорить его в том, что он соврал ей вчера, связав госпожу Ван Кройт с какой-то шарлатанкой, но разве враньё — не то, чем она, пусть и по неволе, во благо практически, занималась последние дни? И потому Инеж только качнула головой, силясь стряхнуть с себя останки вальяжно осевшей тяжести — и так морок неопознанного холода пробирал до костей, отравляя тело и разум не изученным наукой ядом.       — Ты прав насчёт того, что вопрос о госпоже Ван Кройт был не случайным, — вымолвила она, шагнув к стоявшему спиной к ней Казу, — но это не имеет ничего общего с Адалин. Это не она сказала.       — Ты говорила с ней или нет? — резче, чем полагалось.       Не ожидавшая от Каза такой эскапады, Инеж застыла, успев лишь сделать один короткий шаг.       По-сулийски тёмные губы сомкнулись, глаза, почти не перемещаясь, чертили линии его острых плеч, и Инеж вдруг приосанилась. Когда она успела отвыкнуть от такого Каза? Или же она отвыкла от того, что он мог быть таким с ней?       — Да, — наконец отважилась Инеж на правду.       Каз медленно оглянулся на неё через плечо, смерив сердитым, по обыкновению заставляющим врагов мгновенно оцепенеть взором. Она же, не будучи врагом, стоически приняла его, не спеша ни оправдаться, ни дополнить что либо. Инеж только уповала на то, что ей удастся сохранить в тайне свой приход в дом госпожи Мертенс.       — Значит, — заговорила она ровным тоном, — ты слышал о Ван Кройт.       — Ах, да. Я слышал о ней, — едко процедил закативший глаза Каз. — Всего лишь слышал, Инеж. Не более того. Можешь не беспокоиться.       Он сарказмировал, сдабривая всё тонной цинизма, но любой другой на её месте мог воспринять его реплику всерьёз. Инеж всё же рада, что она не любой другой.       Пальцы Каза, тем временем, стиснулись на навершии трости.       — Как много ты знаешь? — с прежней безучастностью, которую он столько лет усыплял в себе в разговорах с ней, перешёл Каз к делу.       — Всё зависит от того, как много знаешь ты, — чуть тише обратилась к нему Инеж, помрачнев от мысли, что она могла знать больше, намного больше, и ненароком поведать Казу то, от чего клялась его уберечь.       — О, поверь, я знаю всё. Если ты думаешь, что скроешь от меня что-то, то я тебя разочарую: я знаю больше, чем ты, — вкрадчиво прошелестел он, расплывшись в кривой режущей ухмылке. Руки Каза вдруг схватились за клюку так, будто она была ему за единственный якорь, чтобы не вернуться сознанием в те времена. — Инеж, ты знаешь… ты же знаешь, что я не причиню тебе вреда. Я не попытаюсь выбить из тебя информацию, как это делаю с другими, поэтому скажи мне по-человечески: откуда ты узнала обо всём? Кто рассказал тебе о Ван Кройт?       Инеж размеренно дышала, неотрывно глядя на него, как если бы видела впервые. Сиплое, скребущее по нутру отвратительное чувство, что всё проделанное зря, и все данные себе твердокаменные обещания — они осели крошевом из тысячи мелких камушков у её ног.       Каз всё знал. Ей так хотелось расспросить его о большем, но по нему становилось ясно: он явственно не настроен откровенничать о матери родившей его женщине. По крайней мере не сейчас — не после того, как госпожа Мертенс вывела его своим приходом, и не после того, как между ними чуть было не назрела целая словесная перепалка. Чудом остановленная, чудом не случившаяся.       Набрав в лёгкие воздух, Инеж выпрямилась.       — В тайнике твоего отца… там, где были инструменты, — заговорила она, и Каз кивнул, прося продолжить, — когда ты попросил принести стамеску для стула, я отодвинула ящик и случайно нашла там письма. Судебные разбирательства, письма твоей ма… — Инеж заметила, как опасно сощурились его глаза, и поспешила исправиться, мысленно велев себя не называть Ван Кройт матерью Каза, — госпожи Ван Кройт, то есть. И послание от господина Ритвельда. Он писал, что ничего не сделал, но суд вернул запись обратно, так и не рассмотрев.       — Вот как, — сухо произнёс Каз, лениво припав боком к подоконнику.       — Вот так, — подтвердила Инеж, ощутив укол вины. — Я… я не хотела лезть в твоё прошлое, Каз. Я случайно заметила, вытащив ящик с инструментами. Увидела там запись суда с обвинением и… и…       Он приподнял руку, прося прекратить эту исповедь.       — Всё хорошо, — тяжело вздохнул Каз, опустив потускневшие глаза к щербинам на деревянном полу, и как бы он ни заверял, что всё хорошо, что-то в ней от его взгляда разбилось. — В своё время я приучил тебя читать письма богачей, чтобы извлекать оттуда информацию. Теперь я и сам богач. Считай, сам себе ловушку поставил.       — Я всё равно чувствую себя виноватой, — качнула Инеж головой.       — Оставь, — бесцветно изрёк он, и пусть Каз пытался это скрыть, она видела, как в угольных сферах его зрачков заплескалась почти забытая, но отныне вскрытая гнойной раной боль. — Я только хочу, чтобы ты отдала мне эти письма. Я никогда их не видел.       Инеж ничего не произнесла, напротив, затаив долгое молчание.       Ей всего-то, оказывается, надо было отдать записи Казу, а не геройствовать и стараться уберечь его от того, о чём он и так уже давно осведомлён.       И Каз, уставший от её молчанки, почувствовал, что что-то здесь не то.       — Инеж, — произнёс он её имя, сменившись в лице.       — Я их закопала, — ничего не выражающим голосом ответила она.       Какое-то время Каз молчаливо глядел на неё.       …       .       .       — Что? — как в бреду спросил он.       Раздосадованная надобностью сказать это снова, Инеж скривилась.       Но деваться было некуда.       — Я их закопала, — повторила она чуть медленнее. — Вчера. На заднем дворе. Достаточно глубоко, чтобы никто не нашёл.

* * *

      Глядя на Каза, с самым мрачным выражением лица выкапывающего треклятые письма, Инеж понимала: весь их отдых вдали от рутины шёл коту… в одно приличное место. Она думала подойти, предложить поменяться местами, напомнить, что до такого они всё-таки дошли из-за неё, но если судить по состоянию Каза, то одно слово, и, выкопав письма, он тут же закопает вместо них её. Инеж, конечно, будет опираться и лопату в бою использует не хуже кинжала, но ей правда не хотелось доводить их до подобных разногласий.       — Так вот, чем занимаются люди при низком давлении, — проворчал не смотревший на неё Каз, торопко выкапывая чавкающую, сдобренную дождём тёмную слякоть почвы. Инеж, не найдя слов, демонстративно посмотрела на усеянный весенними цветами горизонт.       Наконец-то из горсти земли высунулся край испачкавшегося пергамента.       Проведя потемневшей от грунта ладонью по лбу и смахнув капли пота, Каз набрал в лёгкие воздуха. После, не медля, потянулся к записям и смахнул с них крошки земли. Письма помялись местами и выглядели неопрятно, совсем не как судебное послание, но чернила стойко оставались на пожелтевшей поверхности, не размылись.       Каз откинул лопату в сторону.       — Пошли в дом, — отчеканил, и скрежет его напоминал наждак: он царапал гортань и шуршал настежь раскрытой обёрткой, под которой нелепо шевелился комок нервов.       Инеж последовала за ним в молчании. Говорить и нечего было: Каз заявил, что она не виновата, но вина, слишком примитивное для описания целого спектра чувств слово, скреблась в ней до того яро, что ей невмоготу сказать что-то.       В гостиной Каз улёгся на диван, и она, подсев к нему, подметила: руки его хватались за письма чересчур крепко, пальцы побелели ещё сильнее, хотя он и так всегда был ужасно-бледен, и костяшки — мел, и маково-красных ссадин не различишь. Казалось, и их внутренний трепет окрасил в мертвенную белизну, и Инеж невмоготу представить, какой ураган бушевал в душе Каза, глядевшего на запись с судебным обвинением.       Запись, гласившую, что он рождён лишь потому, что его отец однажды изнасиловал его мать.       Какое-то время он безмолвно сидел, глядя на стопку писем, и следившая за траекторией его взгляда Инеж заметила: он цеплялся за одну единственную строку, не в силах посмотреть ни на какую больше.       «По итогам разбирательств уполномоченный орган вынес решение обязать К. Ритвельда оплатить штраф в размере 500.000 тысяч крюге госпоже Ван Кройт за совершение против воли пострадавшей стороны действий сексуального характера, повлекших беременность и рождение ребёнка, Каза Сименса Ритвельда».       Ей страшно позвать его по имени. Ей страшно коснуться его руки и попытаться успокоить.       Ей страшно. Не за себя. За него.       Инеж думалось, он впал в прострацию, не в мочь пошевелиться, но во мгновение ока ладонь его дрогнула. Пергамент зашуршал, и вскоре Каз отодвинул судебное обвинение, чтобы прочитать следующее письмо.       Письмо от Ван Кройт. Его матери.       Знал ли Каз, что до его восьмилетия она писала его отцу с угрозами, которые реализуются при неуплате долга? А звал ли он её — хотя бы в уме, про себя — матерью, или по отношению к ней это слово у него ещё с детства было табуировано?       Первое письмо госпожи Ван Кройт сменилось третьим. Третье — четвёртым, где она пригрозила обязать Джорди выплатить компенсацию, если Киллиан Ритвельд решит уклониться от дела. Четвёртое — пятым, шестым, седьмым. И так до тех пор, пока перед ним не появилась запись его отца, пытавшегося убедить суд, что никакого акта насилия с его стороны не было. Пока не промелькнула алая печать не рассмотренного письма.       Целая история, затянувшаяся на восемь лет.       А восемь ли, если учесть, какие изощрённые обороты любила принимать их жизнь? Вдруг на самом деле всё это дело продолжилось и после гибели как Киллиана, так и Джорди, и жаждущая получить деньги Ван Кройт нашла своего сына даже в трущобах Кеттердама? Вдруг Каз… Инеж зажмурилась, силясь не думать о Казе, сжимающем окровавленную свинцовую трость и нависающим над собственноручно убитой, размазанной по брусчатке матерью.       Письма подошли к концу.       Каз небрежно, почти лениво швырнул стопку на стол, и медленно выдохнул, закрывая глаза. Ладонь его поднялась и прикрыла изнурённое лицо.       Инеж чувствовала это так, будто ощущения их давно стали общими: он был разбит.       — Мне… жаль, — сбито шепнула она, и слова проплыли в воздухе над запахом старого, припорошенного влажной землёй пергамента.       Каз неторопливо приопустил руку, услышав её голос.       — Я понимаю, — пробормотал он отстраненно, неотрывно глядя в одну точку. — Не каждый день такое узнаешь.       — Каз, нет, я не об этом, — как можно спокойнее поправила Инеж, уложив руки на его ладонь и стиснув её, поняв, как могла прозвучать её реплика. — Мне неважно, что было. Моё отношение к тебе не изменилось. Ты не стал для меня кем-то другим после того, что я прочитала.       — Инеж, всё в порядке, — прервал поток её изречений Каз, и она понимала: ничего не в порядке. — Я знал, что ты не из тех, кто делает такие выводы. Я просто не хотел снова возвращаться во всё… это.       Это. Даже наименования подходящего не существовало.       Инеж посмотрела на неопрятно раскиданные по столу письма.       Теперь они мало напоминали те аккуратные, изъеденные временем записи, какими она нашла их в тайнике: пергамент потемнел, напитался влагой и стал тяжелее, а края его зазмеились мягкими волокнами. На сгибах выступили грязные разводы, местами бумага пошла пузырями, вздулась и легла неровно, ломано. Между строками тонкими прожилками въелась земля, забившаяся в углубления букв, и чернила, хоть и уцелев, казались теперь в разы тусклее, словно их тоже коснулась эта сырость и приглушила прежнюю резкость.       Инеж напомнила себе с горечью: всё было зря. Каз знал тайну своего рождения с самого начала и, быть может, не случись ей спросить про Ван Кройт, даже предварительно выдумав, что она услышала это имя из уст соседей, они бы не оказались в этой ситуации.       — Я была уверена, что ты не знал, — созналась Инеж, не понимая, зачем ему нужны были эти слова, что они изменят.       — Зря, — хмыкнул Каз, повернув голову и посмотрев на контрастирующую с его настроением погоду за окном. — Саутерфлит небольшая деревня. Тут почти все знают друг друга, и такие случаи, как кража, убийство и изнасилование разлетаются очень быстро. Репутация папы очень сильно испортилась. Его часто обзывали и освистывали прямо на улице, не обращая внимания на нас с Джорди. Бывало, мы находили под дверью письма соседей с угрозами. Они обзывали его тварью и мерзавцем, они обещали, что он пожалеет, если не сядет за решётку добровольно.       — Но… но я не понимаю, — Инеж потянулась к записям и дрожащей рукой схватилась за ту, где Ван Кройт и сама угрожала Киллиану расправой, если он не заплатит ей установленные судом пятьсот тысяч крюге. — Она говорит о деньгах. О деньгах, Каз! Разве изнасилованная женщина будет хотеть от своего насильника денег?       Её ад длился год. Сколько мужчин причинило ей телесную и душевную боль, сколько раз она оставалась лежать на омерзительно-тёплых простынях в позе зародыша, возвращаясь сознанием в измученную плоть и стараясь не думать об ощущении заполненности между ног.       Получив поддержку Торгового совета в своей новой, более благородной деятельности, первым делом Инеж зажала к углу Танте Хелен. Вереница подкупленных адвокатов оказалась бессильна против городской стражи, пришедшей проверить «Зверинец» на наличие рабынь, и Инеж воспользовалась шансом решить судьбу борделя и его содержательницы: «Зверинец» был снесён и перестроен в приют для освобождённых рабов, а Хелен обречена до конца жизнь гнить в самых худших условиях Хеллгейта.       Инеж никогда не думала о деньгах, когда дело доходило до возмездия и справедливости. Чего стоили пачки крюге против тех бесконечных дней, когда она униженно стелилась под каждого грезившего о юной сулийской рыси?       Но Каз её мнение не разделил.       — Это Керчия, Инеж. Здесь всё сводится к деньгам, — произнёс он так, точно и сам негодовал по этому поводу, хотя она и ведала: ему не было дела до этого. — Как ты думаешь, почему его не посадили в тюрьму? Изнасилование — тяжкое преступление. В Равке, Фьерде, Новом Земе, Шухане — везде за такое потащили бы за решётку сразу после суда, но не в Керчии. Здесь Гезен ценит покаяние в виде денежной компенсации. Удобно даже.       «Отвратительно», — хотелось ей резко исправить его. — Неужели настолько?       Глупый вопрос для той, кто прожила в Керчии столько лет, кто знала почти каждый угол Кеттердама, но Инеж не могла не задать его.       Взгляд Каза снова стал мрачным, сосредоточенным, опустившимся на валявшиеся записи.       — Пару раз его хотели посадить, а нас с Джорди сдать в приют.       Выдох сорвался с её губ громко и рвано, с судорожностью, будто под конец его сокрушающей реплики Инеж задохнулась от услышанного.       Это вздор. Она должна ненавидеть Киллиана Ритвельда за содеянное, она должна отмести тот факт, что только благодаря его грязному поступку Каз появился на свет, она ещё много чего должна, но почему всё презрение перетекало к госпоже Ван Кройт, которой Инеж ещё вчера так искренне сочувствовала?       «Потому что во всех этих разбирательствах страдал Каз», — нашлось быстрое объяснение, но и оно показалось Инеж недостаточным. Как можно винить жертву в том, что она хотела каплю правосудия?       Но жертва ли, если вскрыть всю нелогичность желания получить правосудие в шестизначном размере?       — Ты думаешь, — осторожно обратилась к нему Инеж, — он правда это сделал?       Каз посмотрел на послания через прищур, будто тщательно обдумывая её вопрос.       — Раньше я твёрдо верил в то, что это неправда. Джорди тоже. Иногда мне кажется, что из нас двоих он верил в невиновность папы сильнее. Он всегда был хорошим человеком, и я не мог представить, чтобы он так поступил, но…       Она видела: чёрный вихрь воспоминаний сдавил гортань.       Ей стоило остановить его. Сказать, что с него достаточно, но Инеж не сделала этого ни тогда, когда Каз рассказывал ей о Барже Жнеца, ни сейчас, когда он раскрывал детали своего другого, задёрнутого поволокой тьмы прошлого.       — …Но потом всё поменялось, — продолжил он спустя время. — Кажется, с прибытием в Кеттердам. Я понял, что люди могут легко притворяться теми, кем они не являются. Я поверил Пекке, видел в нём отцовскую фигуру, а потом по его вине потерял старшего брата. И теперь я думаю: вдруг и папа не тот, кем казался все эти годы? Вдруг он и правда способен на такое?       — Разве не было человека, который был бы на вашей стороне? — с надеждой спросила Инеж.       — Только господин Соерс. Наш сосед и старый друг Ритвельдов, — пояснил Каз, уныло взяв в руки одно письмо. То самое, где обозначалась причина обвинения. — Он до последнего стоял на том, что никакого изнасилования не было. Бывало, он ехал в суд, чтобы выступить там на стороне отца, а, бывало, мы с Джорди оставались у него, когда папа был вынужден ехать в Лиж сам.       — Но… господин Ритвельд… он… — слова спутались, сбивались, и язык заплетался в узел, словно ей опротивел весь керчийский после всего, что она узнала. — Ты говорил, он умер, когда тебе было девять.       — Да, — не стал утаивать он.       — Долг не был выплачен, — не спрашивала, а уверенно утверждала Инеж.       — Не был.       — Я знаю закон Керчии, — на придыхании продолжила она, пусть и желая не знать или знать его неправильно. — Если обвинённый не выплатил долг и ушёл из жизни, обязанность выплатить переходит к старшему в его семье. Но ведь старшим был…       Каз снова кивнул, подтверждая ход её горьких мыслей.       — Долг перешёл к Джорди, — мертвецки спокойно ответил он.       Инеж качнула потяжелевшей головой, точно будучи в трансе, точно всё происходящее резко стало донельзя сюрреалистичным.       — Ему было всего тринадцать, — с ещё не полностью накрывшим её ужасом, потрясённым шёпотом упомянула она.       — Судьям всё равно, — холодно отрезал Каз, — но даже в керчийских законах о денежной компенсации есть лазейки. Джорди был ребёнком, а значит, суд мог требовать с него только то, что у него есть. У него не было ни денег, ни имущества… кроме фермы. Поэтому он продал её как можно скорее, по цене настолько низкой, насколько она может быть для этого дома, и решил выбраться в Кеттердам, чтобы до него не успели добраться. Всё, что удалось выручить, ушло на дорогу, одежду, жильё, еду — то, что нужно для жизни. Остаток долга остался на бумаге, но взыскать его было невозможно.       — Но если бы у него появилось собственное жильё в Кеттердаме и если бы инстанция всё же нашла Джорди, то ему пришлось бы платить Ван Кройт остаток, разве нет?       — Да, — прямо ответил он, — и именно поэтому он предпочитал пансионы. Говорил, в будущем, когда будет больше денег, арендует квартиру, но к тому моменту его уже забрала чума.       От упоминаний о чуме её пробрала дрожь, и чувство дурное, дурманно-липкое, похожее на страх. Может, это он и был, а она и не распознала: тогда, впервые услышав историю о мальчике, который звал носильщиков с высоты хребта из чумных трупов, Инеж хотелось стереть себе память. Она так ждала, чтобы Каз поведал о том, какая напасть повинна в нужде носить перчатки и отрекаться от тактильного контакта, а потом мечтала не знать, не помнить, забыть.       Джорди так и не приобрёл квартиру, так и не привлёк внимание судей, от которых так ловко сбежал, но у Каза были апартаменты в Кеттердаме. Получалось, долг висел на нём, и если госпожа Ван Кройт жива, если она нашла его, то… могла она обязать его заплатить ей за своё рождение?       И тут же Инеж отсекла самое главное из мысли: если жива.       Вполне возможно, что Каз успел избавиться от помехи.       — А она, — Инеж многозначительно посмотрела на короткое «Ван Кройт» на письме, будто этот жест объяснял куда лучше, — думаешь, она может потребовать, чтобы ты выплатил ей остаток?       Каз сосредоточенно нахмурил лоб, но она сомневалась в том, что он и правда блуждал в поисках ответа. Наверняка он и сам сотню раз спрашивал себя о том, — если, конечно, мать и впрямь не добралась до него за столько лет — и всегда находил один и тот же ответ.       Не меняющийся.       До боли предсказуемый.       — Да, — слетело с Каза на полувздохе.       Да. Да.       У него и сомнений не пролетело — Инеж в этом уверена.       Она взглянула в окно, куда-то мимо Каза, и всё в ней в то же мгновение болезненно стиснулось, торопливо и мучительно покрылось коркой льда, замерло в этой нестерпимой агонии. Взорвалось снопами расспросов, на которые ни одна живая душа не даст ей ответ. Почему Святые все годы игнорировали беды этого мальчика? Почему они были к нему так жестоки, что беспрестанно насылали на него непосильные тяготы с самого первого, сделанного через чужое насилие вдоха?       Инеж подалась ближе, потянулась, чтобы забрать осточертевшее письмо из его рук.       — Каз, — прерывисто окликнула она его, отложив запись к валявшейся на столе кипе пергамента, и в голосе её зазвенело отчаяние страшное, разрывающее изнутри: — Всё, Каз. Забудь об этом. Больше не возвращайся к ним. Не смотри на них. Каждое слово в этих письмах осталось в старом мире, в который тебе не нужно идти.       Каз разомкнул губы, силясь ответить, но с них слетела лишь тишина.       Он не успел. Инеж оказалась быстрее, и уже через секунду она прижалась к нему, стиснула плечи и судорожно уткнулась лицом ему в надплечье. Почувствовала кончиками пальцев: он мелко задрожал, и образ изувера, что Каз старательно ковал годами, в очередной раз дал громогласную, практически оглушительную трещину.        Маленькая ладонь Инеж прошлась по его спине, пока он сам сидел, боясь двинуться, вздохнуть, точно снова страшился людских прикосновений. Но всего миг, незримый и мимолётный, и Каз схватился за неё, объял собой, как если бы желал с ней слиться воедино, и она уже не припомнит, когда в последний раз чувствовала себя такой маленькой в сравнении с ним. Он держался за неё так, словно иначе его не станет, и прошлое, уже не в обличье чумных трупов, а совсем иное, настигнет его вновь.       Он держался за неё так, словно она могла его спасти.       — Мы сожжём эти письма, — пообещала Инеж, поцеловав его за ухом. — Мы разорвём их на части и выбросим. Мы закопаем их ещё глубже, настолько глубоко, чтобы никому не пришло в голову столько рыть. Обещаю тебе, мы сделаем с ними всё, что ты захочешь. Всё, если это хоть немного заглушит твою боль.       — Я хочу её убить.       Инеж не стала возражать, и отчего-то в ней возродилось чуткое понимание. Разве она не должна быть на стороне предположительно изнасилованной? Не должна признать, что женщине, взятой силой, нечего было терять?       Нет. Нет. Не должна.       Пускай в ней разочаруется Святая, что посылала ей нежнейший штиль и мягкий ветер, чтобы ей легче было плыть по Истиноморю в поисках работорговцев — Инеж переживёт, пока её корабль не обратится в щепки, разорванный штормом в кучу досок.       — Я благодарна ей за то, что она дала тебе жизнь, — вымолвила она, прижимаясь крепче, жмурясь и пряча лицо ему в плечо, дабы стереть с глаз первые непрошеные слёзы, когда на языке вертелось: «пусть она позже её тебе разрушала». — Я благодарна ей за то, что ты есть, за то, что сейчас ты здесь, со мной. И это единственное, что для меня имеет значение в эту минуту.       Они просидели так долго, не проронив более ни слова, и единственным нарушителем тишины служило их дыхание. Если прислушаться, то вместе с ним и неровная чекань встревоженного сердца.       Инеж прижалась щекой к его шее, глядя на полуденное солнце сквозь холодную рябь.       Чувство почти то же, что настигло её в девятнадцать, когда она услышала правду о до первого касания непроглядной болезни, накрывшей тело Каза.       И на ощупь всё — точно такое же, как тогда, как если бы она вернулась в прошлое.       В обоюдном безмолвии, невозмутимости, объявшей этот дом…       …Каз в её руках ощущался сломанным.