Глава 7. «Тайны и подозрения».

      Инеж проснулась, когда маленькая стрелка на часах едва успела доковылять до четырёх. В ту пору, когда мироздание будто задержало дыхание перед тем, как окончательно пробудиться.       Она проснулась случайно, выдернутая из сна чьей-то невидимой рукой, мягче ожидаемого вынувшей её из мира витиеватых грёз в застланную синюшной мглой явь. Погодя немного и заслышала шорох ткани за собой, почувствовала шевеление лежавшего рядом тела, и во мгновение ока приподнявшийся на локте Каз с особой нежностью поцеловал её в замёрзшее плечо.       Инеж снова забрал в свои владения сон.

* * *

      Полностью проснулась она, когда солнце уже бодро возвышалось над Саутерфлитом. Врата век отворились, скрученные грифели ресниц затрепетали испуганными мотыльками, и утро разлило на центр постели своего тепла.       Инеж медленно перевернулась, отчего-то не удивившись, когда на том месте, где лежал Каз, обнаружилась пустота. Осталась вмятина на подушке, остались складки на простынях — они служили ей доказательством, что, да, он был здесь, был с ней, что ей не приснилась ни одна секунда, которая навеки застынет в петлявших по тканям заломах. Всё было всамделишное, и плечо, поцелованное в дремотную сумеречную завесу, отозвалось пламенем тем, что не жгло — лишь согревало.       Она подвинулась, улёгшись на той стороне, где всегда спал Каз. Его тепло насилу сохранилось, но постель впитала в себя запахи прогретого сена, цветов и совсем немного, затесавшись на самом краешке этой мириады ароматов — влажной земли.       Вчера Инеж не хотелось отпускать его. Как много лет назад, услышав о накрывшей столицу чумной хвори и мальчике, которому чудом удалось выбраться живым. Она держалась за него, она так не желала оставлять Каза одного. Тогда, откинув письма, обняв его, Инеж уловила, как он задрожал в её руках, и сердце её заскрипело, уловив наваждение в ненавидящем, затаившем обиду с мальчишества «хочу убить». К женщине, которая дала ему жизнь ценой поруганной чести, которая принялась мстить ему за то, что он появился. Женщине, которая вместо любви дала ему только чувство вины за сам факт его существования.       И Инеж хотела — так хотела! — дать ему той любви, которой его лишили в детстве. Она ведь могла, и ей совсем не жалко отдать её до последней капли. Она ведь любила его, правда любила: так самозабвенно, так безмерно, что, может, того могло хватить, чтобы заполнить его внутреннюю пустоту?       На этой кровати поцелуи стали увереннее, когда кобальт на небе посинел до звёздной черноты. На ней Каз целовал её во что-то шепчущие губы, в щёки, в шею, в тонкие загогулины ключиц, в эхо гремевшего пульса, каждым ударом зовущего его по имени. Он был разбит, и она так отчаянно стремилась отыскать, где расползались трещины, дабы склеить их аккуратными, бережными прикосновениями, и даже когда её заволокло в обитель снов — Инеж держалась за него, как будто если отпустит, то воспоминания снова возвысятся над ним кувалдой.       Они не зашли дальше, — не до этого было — но в тех мгновениях таилось куда больше личного, больше интимного, чем в оголённом неистовом слиянии тел.       «Надо бы уже встать», — подумала Инеж, потянувшись за валявшейся неподалёку одеждой.       Всплыл резонный вопрос: а куда ушёл Каз? Можно, конечно, допустить, что он выспался и утомился лежать, но зачастую он всё же оставался, позволяя ей проснуться в тепле его рук.       Инеж помолилась всем своим Святым, если те ещё не принялись закрывать уши на её молитвы, чтобы он не натворил глупостей. Надевая верх, она приблизилась к окну и осмотрела двор, решив, что, возможно, Каз занимался саженцами, но ферма пустовала без своего хозяина. Тогда, может, он сидел на кухне и пил кофе? Инеж принюхалась, пытаясь различить кофейные или чайные ароматы, помня об их с Казом маленькой традиции ставить по две чашки по утрам, но не уловила ничего.       А если он просто шёл по дому, осматриваясь, вспоминая? Было ведь, наверное, что вспомнить: тёплую руку виноватого-невиноватого отца, игры с братом.       «Жестокие обвинения соседей», — втиснулось в перечисление, и Инеж старалась от него избавиться.              Оно портило картину, вкрапляло такую не нужную тьму в свет нового дня.       Она посмотрела на солнце, игриво пустившее лучи по плетёнке её косы, окрасившие чернила волос в тёмный каштан, и приказала себе в дальнейшем прекратить спрашивать Каза о прошлом, если он сам не поднимет эту тему. С этой мыслью Инеж направилась по коридорам, выискивая знакомую, обрамлённую в вороные волны макушку.       Каз нашёлся в гостиной. Она увидела его сидящим на диване, и, вероятно, он был сосредоточен, раз проигнорировал её присутствие. Почувствовал — то вне всяких сомнений, но не придал тому никакого значения.       «А стоит ли его сейчас трогать?» — поразмыслила Инеж, осторожно ступив вперёд, подумав, что он мог быть занят.       Но она всё-таки заявила о себе, подойдя ближе и попытавшись высмотреть, что же это Каз так увлечённо рассматривал:       — Доброе ут…       И не договорила. Запнулась. Не нашла больше слов.       Сощурилась подозрительно, чуть торопливее шагнув к дивану, посчитала, что всё это глупый обман зрения, иллюзия, что ей так только казалось, но нет.       Перед Казом лежали письма. Те самые письма: от суда, от Ван Кройт, от Киллиана.       И в руке его лежало то, где его мать клялась, что не пожалеет и Джорди, заставит его платить отцовский штраф до последнего крюге, если насильник осмелится трусливо уклониться от обязанности.       — Каз, — осторожно позвала его Инеж, тихо присев рядом. — Зачем ты их читаешь?       Он не поднимал головы. Слова проплыли в воздухе.       Каз втихомолку вздохнул, сменив положение большого пальца на записи, и испачканный почвой пергамент издал на то движение сухой шелест.       — Мне кажется, что-то здесь не так, — на выписанные его матерью строки он посмотрел из-под бровей, в упор, точно между ними могло что-то нахально затаиться от его цепких глаз. — У тебя много вопросов, но и у меня тоже, и кто на них ответит?       Инеж украдкой посмотрела на письмо.       Внизу, в самом углу, витиевато значилось «Ван Кройт», и почему-то прежняя эмпатия к ней развеялась в прах, исчезла, стоило посмотреть на томящегося в неопределённости Каза. Инеж не знала, что хуже: соболезновать ей, несмотря на то, что иначе Каз бы никогда не родился, или в туго натянутой шкуре жертвенности разглядывать мелькающие прорехи лжи у той, которую постигла похожая с её участь?       И отчего-то ей снова вспомнилась Адалин. С каким злоречием она вещала о его отце, с каким ожесточением, скатывающимся до состояния аффекта кратковременного, Каз пресёк то ударом трости.       — Каз, — подавшись ещё ближе, так, что теперь они касались плечом к плечу, произнесла Инеж его имя, продолжив только тогда, когда он соизволил повернуться к ней лицом: — скажи честно: Адалин как-то связана со всем этим? Ты так ненавидишь её, ты почти выходишь из себя при виде неё.       Каз внимательно глядел на неё, не спеша ответить.       Времени, отведённого на его молчание, хватило Инеж, чтобы выстроить цепочку собственных версий, если ответ окажется утвердительным. Могло так статься, что именно Адалин подталкивала госпожу Ван Кройт потребовать у Киллиана Ритвельда такую сумму? А потом спросила по-другому: вдруг эти письма писала Адалин от её имени?       «А в каком состоянии была мать Каза после изнасилования и родов?» — задала Инеж себе вопрос, о котором ни разу и не задумывалась.       Со всей своей мучительностью и болезненностью, в их время смерти от тяжёлых родов и инвалидность случаи довольно обыденные. Это не редкость ни в сулийских степях, ни в лазаретах Кеттердама, так что уж говорить о деревне в глубинах Керчии?       Инеж вспомнила, как, бывало, очередной раз с мужчиной в «Зверинце» оканчивался для неё микротрещинами и мелкими разрывами. Утешение мизерное, но запрет наносить серьёзные увечья работницам борделя с извращённым милосердием спасал её от окончательного излома мягких тканей, однако в реалии, находившейся за стенами публичных домов, такого правила никто не выносил. Там женщин, брыкающихся и кричащих, брали грязно и грубо, до крови из нутра, до ломоты в костях, до протестующих возгласов из хрипящей глотки.       Если Киллиан Ритвельд выместил всю неопознанную животную злобу на пойманной женщине, то…       — Да, — прервал всё голос Каза.       Инеж перестала блуждать в поисках ответов. Инеж только кивнула.       Это многое объясняло.       — Хорошо, — сказала она, хотя ничего и не хорошо. — Спасибо, что доверил это.       — Думаю, если бы я сказал «нет», ты бы не поверила, — подметил Каз с лёгким намёком на усталость от писем, от прошлого, от всего, что преследовало их последние сутки.       — Я надеялась на твою честность, — призналась Инеж, возведя на него глаза, — но даже если бы я подумала, что ты дал неправильный ответ, то не стала бы докучать с расспросами.       — Нет? — вяло хмыкнул Каз.       Она незатейливо дёрнула плечом.       — У тебя есть полное право хранить тайны, как и у всех. Я понимаю, что иногда тяжело открыться в том, что с тобой случилось, и хочется сохранить это в себе. Порой бывают вещи, — Инеж прервалась коротко и с горечью посмотрела на записи, неаккуратно разбросанные по столу, — которые мы не хотим рассказывать, кому бы то ни было.       С Каза вырвалось согласное, тихое мычание.       С неё вырвалось совсем другое:       — Если госпожа Мертенс связана с этим делом, почему ты не разузнаешь у неё подробности?       У Каза были вопросы. У него не было ответов.       И разве не Адалин, которой он вчера отбил руку, могла эти ответы ему дать, если на неё нажать так, как горазд делать это Грязные Руки?       Брови Каза нахмурились, и он снова повернулся к ней, поймав её взгляд — как в силки — ободьями глаз, сверкающих какими-то нездешними, мутными чернилами.       — Боюсь, я убью её раньше, чем она успеет рассказать хотя бы половину правды.       Стоицизм и все дела, но такой аргумент ей впору бы посчитать само собой разумеющимся. Вот же он — одержимый маньяк с оставшейся в Кеттердаме целой сокровищницей из человечьих черепов в фирменном саквояже, но с другой стороны, ей при всём этом трудно ухватиться за то, что могло твориться в его голове. Инеж не удивится, если завтра — или сегодня на закате — по Саутерфлиту примутся трубить о том, как нашли Адалин Мертенс расчленённой в холодной ванной. Она будет знать, чьих рук это дело, и — конечно — примется молчать.       Но ведь если покопаться в памяти, то с Роллинсом, повинным в гибели его брата и годах бродяжничества, выдержка Каза и то была сильнее.       Снова испустив вздох, он взялся за остальные письма и попытался сложить их в стопку.       — Что будешь с ними делать? — поинтересовалась Инеж невзначай.       Каз безрадостно усмехнулся на её невинный вопрос.       — Не волнуйся, под землю не закопаю. Ещё прорастёт из них дерево и письма будут у всех на виду как листья висеть, — колко подстегнул он её.       Она почти скуксилась на его сарказм, и тянуло сердечно напомнить, что на такую авантюру ей пришлось пойти ради его сохранности.       Инеж не успела, и в дверь кто-то постучал.       Вся чахлая весёлость Каза в тотчас канула в лету. Встрепенувшись, он бегло повернулся на шум и напрягся, а Инеж припомнила, что гостей они ни сегодня, ни в другие дни не ждали. Кроме Адалин Мертенс знакомых в Саутерфлите у них не было, но и приход госпожи не сулил ничего хорошего: только ещё один труп, который возляжет на дворе фермы и станет ещё одним резонансом для деревни.       Каз спрятал письма под скатерть. Тайник не самый удачный, да и подозрительный бугорок под тканью напрашивался на то, чтобы его осмотреть, но сегодня он позволил себе допустить небольшую неряшливость.       — Кого привело в такое время… — недовольно проворчал Каз, тяжело проковыляв к двери.       Инеж малость сморщилась, проследив за его поступью. Приступ боли в ноге снова нагрянул к нему, и Казу бы посидеть или отлежаться, а не разбираться с незваными гостями.       И всё же она пошла за ним. На краю сознания всплыла мысль, что, возможно, ей стоило взять с собой ножи. Саутерфлит тихая деревня, но Кеттердам до того кропотливо обучил их технике наблюдательности и выживания, что назойливая надобность в оружии крепчала в каждой с виду миролюбивой локации.       Каз открыл дверь, окинув куполом своего холодного взора непрошеного проходимца.       Им оказался подросток, слегка растрёпанный, держащий руки в карманах штанов. Секунду назад он нервно оглядывался по сторонам, оценивая двор, но, завидев возвысившегося над ним Каза, испуганно выпучил глаза-аквамарины и замер.       А вот Каз, которым довлели эмоции совсем другие, скривил уголок рта при виде него.       — Чего ты хочешь? — не терпящим утомительных заминок командирским тоном спросил он.       Мальчишка пару раз разомкнул и сомкнул губы, пытаясь что-то сказать, но, испугавшись хозяина дома, долго не мог подобрать подходящих слов.       — Я… я провожу уб-борку в домах, сэр, — ломанно отрапортовал он. — Зарабатываю на жизнь, так сказать. Может, вам надо протереть пыль или помыть полы?       Инеж вцепилась в «протереть пыль» так же, как втискивала кинжалы во вмятины в стенах, чтобы добраться до их вершин. Помнится, прибыв в дом Ритвельдов пару дней назад, она первым делом со скептицизмом осмотрелась и пожаловалась Казу, что надо бы провести по всем комнатам и коридорам тщательную уборку.       Но выросший в условиях, где негоже подпускать к себе чужака, Каз поспешил прогнать его.       — Нет, — брякнул он, закрывая дверь.       И разъярённо округлил глаза от наглости, когда подросток протянул ногу и засунул её в проём. Зашипел, поёжившись от терпимой боли, и залепетал смято:       — Подумайте лучше, сэр, — попросил он.       — Мальчик, — небрежно обратился к нему Каз, желавший как можно скорее отделаться от навязчивого юноши, — я в состоянии и сам убраться в своём доме. На крайний случай, у меня есть жена, которая справится с этим лучше.       «Жена, — Инеж едва не закатила глаза, когда он окрестил её так. — Уже бы служанкой своей назвал. Это бы его это точно убедило».       — Дом в порядке, — продолжал не поддающийся на провокации подростка Каз. — Тебе не нужно сюда лезть.       — Я и не лезу. Извините, если вы так решили. Я зарабатываю, так сказать… на жизнь, — запинался подросток, ощущая, как напряжение угрюмого собеседника немилосердно давило на него.       — На жизнь, — хрипло повторил Каз, сузив глаза и оценивающе воззрившись на юношу. — То есть ты считаешь, что чужой дом — это твой игровой полигон?       — Нет! — боязливо выпалил тот, явно не желая попасть под горячую руку хозяина дома. — У меня… у меня хороший опыт в уборке. Я часто помогаю соседям. Прихожу к ним, тщательно всё вытираю, мою, нахожу всякие вещи, которые они не ожидали бы найти у себя.       Инеж подняла голову, чтобы заприметить его реакцию.       Она не отличалась от той, что вырисовывалась в её голове: глаза Каза сжались до булавочных головок, и взгляд его стал хищным, испепеляющим, отчего даже подросток сильнее занервничал, точно поняв, что он перешёл черту.       Нервы Каза — в одну жилку. Как натянутая проволока, на грани разрыва.       И любой твари невдомёк, что случится, когда произойдёт этот разрыв.       Но он, к неожиданности юноши, открыл дверь настежь, веля ему зайти внутрь.       — Шагай, — велел Каз огрубевшим низким голосом, и поёжившийся парень, пытаясь не сердить его ещё сильнее, прошёл по коридору.       Втроём они зашли в гостиную, храня молчание. Каз ковылял перед ними, обойдя, и вдруг приблизился к столу. Встав к ним спиной, с деланной заинтересованностью осмотрел стены, словно оценивая, насколько они испачканы и требовали уборки, думая, стоили ли они того, чтобы за их чистку заплатить денег. Осмотрел шкафы и полки, разглядывая, пролегли ли на них шероховатые пласты пыли.       Это обыкновенный блеф.       Инеж понимала его аферу по тому, как Каз уложил руку на скатерть, не глядя припав ладонью к бугру спрятанных писем. Со стороны выглядело подозрительно, но для неё это вполне ясный сигнал, чтобы она берегла записи как зеницу ока.       — Я должен отойти, — наконец оповестил Каз, сделав вид, что про себя он вынес некий вердикт, оглядев гостиную. — Скоро вернусь. Инеж, не дай гостю заскучать.       Пару лет назад её бы передёрнуло, скажи он что-то подобное в такой обстановке.       «Не дай гостю заскучать». Эту казовскую фразу легко можно интерпретировать как «возьми Санкту-Алину и сделай его евнухом к моему приходу». Инеж только надеялась на то, что по выражению её лица выходящий из гостиной Каз поймёт, что вредить подростку в её планы не входило.       «Пока что», — отдёрнула она себя, совершив с ним быструю рокировку и очутившись у писем.       Если вдруг парень проявит признаки враждебности или покажется чересчур подозрительным, то выхода иного, кроме как пригрозить ему, у Инеж точно не останется. Санкта-Алина, может, и покоилась в комнате, будучи слишком далеко от неё, но ей хватит скорости и времени добежать до кухни и выхватить первый попавшийся нож, который можно будет прижать к кадыку мальца.       И всё же выглядел подросток так, будто в эту минуту больше всего на свете мечтал о том, чтобы махнуть на них рукой и ретироваться. Ярко-голубые глаза опустились, вперившись в пол, а руки потянулись, принявшись нервно комкать подол рубашки.       Инеж кое-как сдержалась оттого, чтобы не издать смешок.       Каз тоже так, бывало, делал. По его словам, так делал и Джорди.       «Неужели эта привычка присуща всем деревенским?» — подметила она, вдруг посчитав то чем-то вполне объяснимым: в деревнях, где дети росли среди дел и работы больше, чем среди разговоров, неловкость с малых лет прятали в занятых руках.       Инеж вздохнула, почувствовав растерянность подростка как на себе.       — Как тебя зовут? — решила она прервать тягостное молчание.       Парень вскинул голову, будто не веря, что обратились к нему, — или же не ожидал, что сулийка могла так чётко говорить по-керчийски — и пару секунд испуганно смотрел на неё. После глаза его нервно заметались по полу, и Инеж невольно спросила себя: был ли он таким робким по жизни или во всём внушительный взгляд Каза виноват?       — Фабиан, — неуверенно промямлил подросток.       Инеж мягко кивнула.       — Хорошо, — продолжила она, прикрыв собой небольшую гору из спрятанных писем. — Ты давно живёшь в Саутерфлите, Фабиан? Тебе нравится здесь?       Как ни странно, никаких скрытых мотивов Инеж не преследовала.       Она знала, каково находиться не в своей тарелке с кем-то незнакомым, более того, мировоззрением своим кардинально отличающимся от её. Ей самой приходилось жить в таком неудобстве среди Отбросов, и пускай это было куда лучше бесконечных визитов мужчин в «Зверинце», порой Инеж не хватало тривиального чувства чужого понимания.       Возможно, обыденный диалог немного раскрепостит бедолагу.       — Да, — ответил Фабиан коротко, по всей видимости, на оба вопроса сразу.       Или же не раскрепостит.       «Ну, кажется, он просто молчаливый», — мысленно заключила Инеж, хотя у неё были все основания и полагать, что во всём виноват крайне недружелюбный нрав Каза: Фабиану хватило просто посмотреть на него, чтобы превратиться в заику.       Стоило подумать про Каза, как из коридора послышались его шаги. Деревянная трость отбивала дробь параллельно с его неровной поступью, и, глядя на него, Инеж подумала, что ему и правда лучше было бы посидеть в спокойствии, вытянув ногу и дав ей отдохнуть. Он пытался скрыть пульсирующий спазм в колене, но то, как ему доводилось тащить за собой больную ногу, вскрывало всю тяжесть ходьбы.       Как только Фабиан уйдёт, она заставит его отвлечься от дел.       — Сколько ты обычно получаешь за уборку? — безучастно спросил Каз, подходя к подростку.       Тот пожал плечами, стараясь выглядеть как можно непринужденнее.       — Оплата всегда разная, — просто ответил Фабиан, сглотнув. — Иногда пятнадцать крюге. Иногда двадцать или двадцать пять.       — Я даю тебе семьдесят пять крюге, — вынес Каз своё решение, от которого глаза подростка выпучились в неверии, — с условием, что ты немедленно покинешь этот дом и никогда сюда не вернёшься.       Фабиан вновь переменился в лице, и отныне Инеж видела в нём страшную растерянность.       — Но я… — протянул он в отчаянии.       — Ты что? — с усталым раздражением уточнил прищурившийся Каз, всем видом давая понять, что возражения с его стороны могли дорого ему обойтись.       — Я не могу взять с вас денег. Я же не убрал ничего, — в отчаянии пролопотал Фабиан, быстро покачав головой.       — Не убрал. И не надо. Я плачу тебе за то, чтобы ты свалил.       — Но… господин, — взор подростка снова потупился и опустился к обуви. — Так нельзя.       — Нельзя? И почему же? — фыркнул Каз. — Я задам тебе один вопрос, а ты ответишь как взрослый человек: тебе нужны деньги или нет? И даже не смей нести чушь про то, что Гезен будет недоволен платой, полученной без выполненной работы. Меня не интересует вся эта религиозная ересь.       — А если так и есть? — схватился Фабиан за услышанное как за спасительную нить. — Я просто… просто…       — «Просто» что? — прервал его Каз голосом жёстким, устав от его лепета. — «Просто» хочешь испытать, насколько быстро я могу потерять терпение?       Фабиан снова бегло помотал головой.       — Я… я просто хотел честно заработать… — тихо пробормотал он, почти шёпотом.       — Понятно, — сухо пробормотал Каз, вздохнув и велев подростку следовать за ним. — Тогда вместо семидесяти пяти крюге заработаешь себе на сегодня важный урок, мальчик: чужой дом тебе не место для практики и заработка, и потому держись подальше от чужих дверей, понял меня?       — Да, сэр… — понуро кивнул Фабиан, глотая ком в горле и неохотно следуя за хозяином дома.       — И в следующий раз, когда захочешь «помочь», — добавил Каз, ещё раз глянув через плечо, и намеренно заострил внимание на слове «помочь», — для начала убедись, что хозяин дома не колючий. Мне не захочется разбираться с твоими родителями, которые придут допросить, почему я запугал их сына до заикания.       — Хорошо, — промямлил он, выходя на свет солнца.       Прошедшая за ними Инеж остановилась у порога и проводила удаляющегося Фабиана сочувствующим взглядом. Порой Отбросы боялись попасться под недовольный взгляд Каза Бреккера, что уж говорить о деревенском подростке?       Дверь закрылась, и юноша остался позади.       Вдали от этих стен. По меркам Каза: вдали от их мыслей.       Инеж вздохнула, подняв на него взор.       — У тебя нога снова начала болеть, — не спросила, а прямо сказала она, и по её тону ему наверняка стало понятно, что его горделивых отрицаний она не воспримет. — Пойдём, посидишь. Хочешь кофе?       Каз прохрипел, морщась от спазма в колене.       — Не откажусь, — ответил он, хромой поступью шествуя обратно в гостиную.       Инеж только проследила за тем, как он предусмотрительно повернулся к стопке писем, чтобы убедиться, что они на месте, и тяжело уселся на диван. Вытянув ногу, Каз уложил трость покоиться рядом, и лишь тогда Инеж скрылась в сводах кухни.       Вернулась она уже с чашкой кофе, заполнившего дом своим терпким ароматом.       — Спасибо, — коротко поблагодарил её Каз.       — Думаешь, у Фабиана были дурные помыслы? — поинтересовалась Инеж, присев рядом и на краткий миг посмотрев в окно, точно могла разглядеть там подростка.       Каз изогнул бровь.       — Фабиана? — хмыкнул он. — Ты уже и познакомиться с ним успела.       — Ну, Каз, — деланно скуксилась Инеж на его колкость.       Подтянув к себе чашку, он сделал первый глоток кофе. Вдохнул, впитывая запах, и некое тварьё в нём успокоилось, смиренно склонило голову, точно усыпленное сменившейся атмосферой.       — У меня нет оснований доверять ему. Я вижу его впервые, — хмуро подытожил Каз, следя за тем, как беззвучно лопались мелкие пузыри на пенистой кофейной глади. — Может, он случайно сказал про находку вещей, а, может, и нет. Я не хочу рисковать и впускать сюда человека, которого не знаю.       Инеж не стала спорить. Она сама, уловив ту неосторожную фразу, почувствовала от мальчишки нечто недоброе.       Ей подумалось, что во всём этом замешана Адалин, но для чего ей могли понадобиться письма? Зачем посылать неотесанного подростка, который превращался в заикающееся нечто при Казе?       — Я заберу письма в Кеттердам, — неожиданно поделился Каз своим решением.       Инеж посмотрела на него с толикой удивления, и он, не глядя на неё, поспешил объясниться:       — Я не хочу, чтобы кто-то начал копать под меня, пытаясь добраться до них. У меня нет времени заказывать сейф и прятать записи, и я думаю, что стоит нам уехать из Саутерфлита, как сюда кто-то вломится и будет искать письма.       — А если спрятать? — предложила Инеж свой вариант.       — Если не жалко времени, можно найти их где угодно. Я не уверен, что это поможет. В Кеттердаме же никому нет дела до моей родословной. Найдут — ну и пусть. Я только немного расстроюсь, что узнают о моей настоящей фамилии, — выдал Каз, подняв изнурённые тяготами жизни глаза на маятниковые часы, — но это я ещё смогу перенести.