Глава 8. «Свет через трещины».

      По всей видимости, паранойя её передалась Казу сполна.       Он спрятал письма в старый пыльный шкаф. После вынес их в кладовку. Ещё позже — просто встал посреди комнаты, когда-то принадлежавшей ему и Джорди, неотрывно взирал на зелёный горизонт за окном и держал пожелтевшую макулатуру.       Инеж задумалась, примет ли он за издёвку, если она предложит закопать их.       Очевидно, в планы Каза не входило, чтобы Саутерфлит распознал в нём Ритвельда, и потому вскоре слегка взлохмаченные вьющиеся волосы снова были строго зачесаны назад. Достаточно было недавнего похода на базар, когда торговец менажницы взглянул на него с прищуром и с подозрением спросил: «а не видел ли я тебя где-то раньше?». Тон его не предвещал ничего хорошего. Узнал ли торговец в нём мальчишку, рождённого против закона, или же разглядел черты Киллиана Ритвельда, Инеж никогда не узнает.       Отойдя с ней в сторону, Каз сказал, что много лет назад тот оставил его отцу под дверью дома пергамент с угрозой смерти, если господин Ритвельд не сдастся властям (и, к сожалению, письмо первым делом попало в руки маленького Каза).       Щурясь от исподволь тлеющего солнечного света, мерцающего в пёстрых колоритах заката, он, не выдержав, отложил записи на стол.       — Я знаю, что зря себя накручиваю, — пробормотал Каз недовольно, точно браня себя за это состояние, за наваждение, явившееся будто бы из ниоткуда. — Но у меня всё равно ощущение, будто стоит мне выйти, как эта ведьма явится сюда и начнёт их искать.       — Думаешь, ей нужны эти письма? — мрачно осведомилась Инеж, расплетая косу. Она, по правде, и сама так полагала, не сумев отвадить себя от подозрений причастности Фабиана к этому делу, но вдруг — вдруг? — они и впрямь накручивали себя? Можно ведь и допустить, что подросток ляпнул невпопад, или же они, напряжённые от вереницы новых открытый, столь извращённо трактовали всё услышанное.       Саутерфлит не Кеттердам.       «Но ножи и наблюдательность нужны и здесь», — заверила себя Инеж.       — Да, — поделился с ней Каз своими размышлениями. — Адалин связана со всем… этим. Она может снова открыть дело по изнасилованию, решив, что суды утеряли всю документацию.       — Зачем ей это? — непонимающе спросила Инеж. — Ван Кройт… она ведь…       И замолчала, не докончив.       Она ведь что, спрашивалось? Мертва? Но Каз и не говорил об этом. Это же её собственная теория, взращенная на его недомолвках.       Но керчийская система уплаты долгов выстроена так, что родственник обвинённого мог быть обязан выплатить компенсацию родственнику жертвы. Так неужели…       Инеж вздрогнула от этой мысли.       «Нет!» — едва ли не в отчаянии, так громко, что стенки черепа просились треснуть и разломиться. Слишком невозможно. Слишком извращённый расклад событий. Сама мысль, что Адалин могла быть связана с Казом не столько по юридическим вопросам, сколько по кровной связи, казалась невероятной на грани безумия.       Он снова осмотрел местность через стеклянную гладь, подумал о чём-то своём, немного взлохматил чёрные волосы и шумливо выдохнул.       — Я не уверен, что уйду отсюда, не прикончив её перед этим, — сознался Каз бесстрастным голосом.       — Это может быть рискованно. Кеттердам большой город, в нём можно незаметно убить кого-то и не попасться властям, но ты сам говорил, что в Саутерфлите все всех знают. Вдруг селяне выйдут на тебя и создадут проблем? — резонно заметила Инеж, знавшая, прекрасно знавшая, что Каз найдёт сотню и больше вариаций, как выйти из новой воды сухим, не выдав себя ни единой каплей, но часть её была крайне обеспокоена.       — Я смогу подстроить всё так, чтобы остальные решили, будто это несчастный случай, — апатично ответил Каз, будто задетый тем, что она могла забыть о его талантах профессионально подстроить чью-то смерть.       Инеж опустила взор, неспешно перебирая расплетённые пряди. Рыжина грядущего заката сновала по ним, окрашивая кончики в ярко-каштановый.       — Пока что я знаю только то, что Адалин связана со всем этим, но не могу понять, за что она заслуживает смерти, — задумчиво изрекла она, не удивившись тому, что считала, будто могла судить, кто вообще заслуживал или не заслуживал умирать.       Её Святые не одобрят.       Её Святые, впрочем, не одобряли большинство её решений, и ей приходилось лишь ждать того дня, когда они навсегда отвернутся от неё.       Каз сжал губы в тонкую линию, и глаза укрыло пеленой мрака.       — Это довольно сложная история, — неохотно сообщил он ей, — и, к сожалению, она пока ещё без конца. Не думал, что мне придётся определять его, но я надеюсь, что дорога обратно в эту деревню мне не закроется. Селяне замечают, что я не просто новый покупатель дома, и мой образ жизни как у отшельника ничем не помогает. Они видят во мне что-то от Ритвельдов и, думаю, кто-то уже догадался, кто я.       Инеж вспомнила о других бумагах, лежавших в самом тёмном углу подвала.       Рабочие контракты, сделки и прочее, согласованное под именем Иоганна Ритвельда. Псевдоним был придуман для ведения торгов, но жители Саутерфлита о нём не знали, и ей всё хотелось спросить, не заберёт ли он и эти документы в Кеттердам.       Она откинула эту мысль.       В столице таилась совсем иная опасность. Там помнили немолодого каэльца, представившегося Иоганном Ритвельдом, и если враги Каза наткнутся на эти документы, то проблемы с Торговым советом ему гарантированы. Если сложить это с событиями восьмилетней давности, — консорциум юрды от некоего господина Ритвельда параллельно с аукционом, который устроил Каз Бреккер с Кювеем Юл-Бо — то понимание ситуации становилось очевидным до одури.       Адалин Мертенс опасна. Инеж запомнила это, пускай до сих пор не разобрала, по какой причине она заслуживала такую характеристику от Каза.       Вместе с тем — что натворила эта женщина, что он едва ли не трясся в жажде избавить от неё этот мир. Помнится, Каз целых семь лет позволял Пекке жить припеваючи и даже отпустил его в ту роковую ночь аукциона, не вырвав ему перед этим глаз или язык. Так неужели Адалин окажется хуже убийцы старшего брата и человека, повинного в его беспризорных бродяжнических скитаниях?       Раздумья её прервал скрежет Каза:       — Можно подготовить алиби и фальшивые доказательства, что я не причастен к её смерти, — озвучил он детали плана. — Я бы хотел убивать её медленно.       — Каз, — на вздохе позвала его Инеж тем тоном, что просил его обратить на неё своё драгоценное внимание, — ты умалчиваешь половину произошедшего, я же вижу. Я сказала себе, что не буду лезть в это, чтобы не погружать тебя сильнее в прошлое, но я не могу помогать тебе с планом убийства, если не знаю точно, в чём она виновата.       Каз отчуждённо созерцал застывший в вечернем покое двор.       Инеж же кое-как сдерживала себя от порыва отчаянно вопросить: «вдруг твой отец и правда заслуживал этого всего?». Не будь результатом действий Киллиана рождение Каза и не знай она, как позднее пострадали от судебных дел его сыновья, она бы вряд ли себя сдержала.       — Тогда я справлюсь сам, — отрывисто отчеканил Каз.       Инеж выпрямилась, припав спиной к углу.       Что ж, этого… стоило ожидать, однако тень мрака всё равно бесцеремонно возлегла на её лицо, выдала, что нежелание Каза поставить её в чуть большую известность дел задевало.       «Он имеет право не рассказывать… если ему тяжело с этим делиться», — обратился к ней некто, именуемый здравым смыслом.       И Инеж бы согласилась с ним, вняла бы разумным назиданиям бестелесного вещателя, если бы во всей этой великой и запутанной игре Каза ей не пришлось бы тыкаться слепым котёнком. Она уже пролила столько крови не ради даже, а из-за него, и теперь, открестившись от рядов Отбросов и став свободной, заручилась быть палачом лишь для смутьянов сродни работорговцам.       — Однажды я проиграл Кеттердаму, будучи мальчишкой. Во второй раз я быстро встал на ноги и ответил на его удар, — в твёрдой решимости осуществить задуманное и больше не упасть, изрёк Каз, облокотившись на подоконник. — Я не позволю этой деревне стиснуть руку на моей шее. Только не снова. Только не ей. Я скорее сожгу её вместе со всеми жителями, чем снова стану тем, кого можно обмануть и оставить ни с чем.       — Как бы ты не сжёг себя в этом пожаре… — покачала головой Инеж.       Её тревогу Каз никак не прокомментировал.       Взгляд его отныне был нечитаем, и глаза, отливающие светлым агатом на свету, смотрели на местность нелюдимо, безразлично. Будто холода, сквозившие вдоль трущоб Кеттердама, нашли себе приют в недрах его угольных зрачков, затаились там, пронзая стужей всю округу.       — Тебе лучше вернуться в Кеттердам.       Ожидавшая не этого, Инеж вскинула брови.       — Прости? — ломанно выдала она, желая верить, что то был обман слуха.       — Тебе лучше вернуться в Кеттердам. Если хочешь — то в Западную Равку, — строже повторил Каз, неумолимо подтверждая: ей ничего не послышалось. — Я не могу винить тебя в том, что ты так скептично настроена ко всему этому. Возможно, мой отец обвинён справедливо, а я наивно пытаюсь его оправдать и называть невиновным. Я не в праве просить или требовать тебя встать на сторону насильника.       — Допустим, я уйду отсюда, — хмуро выпалила Инеж, зная, что она не сможет покинуть Саутерфлит без Каза, — что это изменит?       — Я решу всё сам. Тебе не придётся в этом участвовать, — пояснил взглянувший на неё периферией зрения Каз. — Если это всё правда, если мой отец и правда изнасиловал женщину, я не могу продолжать защищать его, но я не позволю взвалить на меня его долг. Я не должен отвечать за то, что он сделал. Мой брат тоже не должен был. Я избавлюсь от помехи прежде, чем Адалин натравит на меня судей. Мне ничего не стоит справиться с ними, но у меня нет желания снова вляпываться в старую грязь.       — Никуда, — твердо отчеканила Инеж, так, чтобы у него не возникло ни тени сомнения, — я не уеду. Только с тобой, и то не уверена, что смогу после этого вернуться домой, потому что ты сразу вернёшься сюда и устроишь разруху.       — О, мне уже самому и шагу ступить нельзя? — ехидно усмехнулся на её обещание Каз, но в смешке том не слышалось ни грамма радости.       — Если я уверена в том, что ты собираешься сделать что-то разрушительное или глупое, то нельзя.       — Я занимаюсь этим последние… мм… тринадцать лет, — последнее он извергнул, напоминая вулкан, готовившийся к извержению смертоносной магмой, — и занимался этим ещё до знакомства с тобой. Почему ты думаешь, что в этот раз что-то пойдёт не так?       — Может, я бы так и не думала, знай я чуть больше об этом деле, — отсекла Инеж неизменно-суровым тоном, каким давно отвыкла говорить с Казом. Потому что знала. Знала, что как бы ни восклицала, как бы строптиво ни просила впустить её в дебри этой истории, он до последнего примется молчать и заставит её убиваться мыслями, что она пустила его совершать очередную ошибку.       И Каз в самом деле промолчал, не рассказал ей больше, только снова молчаливо взглянул в окно.       Инеж сдалась, отведя от него объятый разочарованием взор.       Нет, всуе было на что либо надеяться: даже спустя столько лет на сердце его висел один единственный, не поддающийся её отчаянным стараниям замок, ключа от которого ей невмоготу отыскать (и о как жаль, что Каз не научил её вскрывать замки!). Быть может, много лет спустя, когда дыхание времени избороздит ей волосы первой полосой платины, он откроет ей тайны своего детства, расскажет обо всём, но, Святых всех ради, сколько ошибок Каз сотворит к тому моменту? Как сильно она примется убиваться, что не надавила на него сильнее, что не спасла от этих погрешностей вовремя, что сама стала соучастницей очередного преступления?       «Но разве это впервые?» — спросила Инеж себя, старательно рыская в поиске ответа.       Нет, не впервые. Далеко не впервые.       Тогда, щеголяя с лишённым чернил татуировки плечом, она убивала без разбора, только потому, что так требовал Каз. В какой-то момент Инеж и спрашивать не хотелось, в чём провинилась следующая жертва: меньше самобичевания перед сном будет, что она нашинковала невинную душу.       Но это было тогда, когда на кону возлежали её жизнь и свобода.       Вздохнув с бессмысленной тоской, Инеж потянулась к своим волосам, к водопаду чистого обсидиана. Отрешённо перебирая смольным потоком струящиеся с плеча пряди, она глядела в дальний угол, ощущая границы реалии чем-то вычурным, ускользающим, ненастоящим. Может, всё это не явь, а глупая химера, в которую она так инфантильно верила? Может, она ходила во сне, очутилась в коме после неудачного сражения с работорговцами, да и была вовсе не в Саутерфлите, а в каюте «Призрака»?       В действительность Инеж вернула ладонь Каза, белые крючья его пальцев, погрузившиеся ей в волосы.       Она обернулась, чтобы посмотреть на него, и различила в пелене чувств ирреальных его глаза, смотревшие на неё без той всепоглощающей индифферентности.       — Я могу заплести тебе косу, — предложил Каз буднично, точно и не было того диалога между ними, точно она выдумала всё в своей голове. А, возможно, так оно и было, а Инеж запоздало приметила, как ступила за грань вменяемости в хаос?       Недолго помолчав, она немо кивнула, и вскоре Каз уже стоял за ней, пока она сама лицезрела, как солнце укрывало Саутерфлит в ажур закатных красок.       Пальцы бережно скользнули по её волосам, очерчивая чёрные течения завитков. Зарылись, касаясь кожи головы, разводя мутные дебри её гривы, и всё в ней от этого прикосновения застывало, растягиваясь во времени до самой грани дыхания. У него такие нежные руки — когда-то эта мысль была столь невозможной, столь чужеродной. У него чуткие и мягкие пальцы, методично перебирающие ей пряди, и бывало, что Инеж страшилась этого факта: мир вокруг могли поглотить пожары, окрасить зелень и голубизну небес в смертельный-алый, а она примется хвататься за ощущения его рук в своих волосах.       Она взглянула на даль, стараясь не рушить этот миг, но ставшее неуёмным, сидящее на ватаге незримых иголок тело не подчинялось, действуя вразрез с её прихотью.       — Тише, — необычайно мягко произнёс заметивший это Каз, — не дёргайся. Это не экзамен.       Инеж кивнула. Слабо, почти незаметно, чтобы не мешать ему.       Она изучающе посмотрела на небо, на размашистые мазки перистых облаков, снующих в безымянное никуда, чтобы следом их место сменили остальные собратья. Слова Каза — «если это всё правда, если мой отец и правда изнасиловал женщину» — скользили в чертогах разума вновь и вновь, то шёпотом, что Инеж едва слышала их, то громко, сокрушая её слух, разнося эхом по черепным стенам.       Порождая сонм вопросов, подстрекая выкинуть себя в заводь далёких ответов.       Если не считать сумятицы с судами и долгами, что был сей факт для Каза? Обыденность, которой кишела Бочка, или в минуты, пока ей не дано это увидеть, его глодал первобытный ужас от осознания, что вся вера в добросовестность отца была пылью в глазах?       — Ты очень громко думаешь, Инеж, — внезапно выдал Каз, не отрываясь от своего занятия.       Инеж приопустила веки, и извивы ресниц разлили когорты теней по нижним векам.       — И что же ты услышал в моих мыслях? — загадочно поинтересовалась она.       — Очень много сулийской философии, которую я, к сожалению, не в силах понять.       — Что ж, видимо, ты начал плохо слышать, мой дорогой Каз: ничего такого там не было, — голосом многолетнего знатока сообщила ему Инеж.       Каз промычал в ответ с наигранной печалью.       — Старею, — подвёл он нерадостный итог их диалога. — Зрение притупилось. Как поедем в Кеттердам, начну подбирать очки. Кажется, и слух надо проверить.       — Очень мудрое решение, — по-наставнически похвалила его Инеж.       — Благодарю тебя за то, что одобрила его, — ответил ей Каз в том же ключе, что и она. — В последнее время ты редко приветствуешь мои идеи. Скорее, наоборот.       — Вижу, что прогресс есть, — спокойно и ровно сказала Инеж, почти как учитель ученику, вовремя среагировав на его провокацию.       Каз не произнёс ни слова.       Он обтянул готовую косу тонкой алой лентой, отпустил, позволив шероховатой змее припасть к её плечу, и вдруг подался ближе, с почтением в намеренной нерасторопности поцеловав её в затылок. Инеж насилу успела сорвать с губ громкий выдох, как Каз обнял её за плечи, согнувшись чуть выше, чтобы она ощутила его тепло вдоль спины.       И он был тёплым, и она ощущала его — он был такой правильной и неотъемлемой частью всего её существования.       Плечи его аккуратно обволакивали её, и пространство вокруг вдруг исчезло, растворилось в минуте, затянувшейся в утерянную вечность.       Существовал Каз. Существовали его прикосновения.       Существовало мгновение, принадлежавшее лишь им двоим.       Её уха коснулся совсем тихий смешок:       — Я сегодня ужасен, — выдал Каз полушёпотом.       Она рассмеялась бы — наполовину безрадостно, наполовину отчаянно — если бы могла.       Инеж недолго раздумывала над его выводом, и, откинувшись назад, ощутив цепью позвонков его грудную клетку, расслабилась. Прижалась к нему. Забыла о дилеммах, витавших вокруг.       Дилеммах, к которым они непременно вернутся.       — Ты всегда таким был, — бесцветно ответила Инеж.       Каз снова усмехнулся.       — Нахалка, — с трепетом шепнул он, целуя её в неглубокий бронзовый овражек за ухом. После — спустился ленивой рябью поцелуев к шее и остановился у ключицы, дабы любовно приникнуть губами к пульсирующей жилке, свидетельствующей, что человек в его объятиях живой, не плод воображения.       Инеж сдержала прерывистый выдох, когда Каз скользнул кончиком носа вверх, к линии её челюсти.       — Ты всегда так делаешь, — тихо подметила она, не спеша принять недавний облик строгой матушки, отчитывающей сына за очередную шалость.       — Как? — с притворным интересом отозвался Каз, больше увлечённый тем, что расцеловывал ей шею, приникал лицом к её заплетённым волосам, отвлекал прикосновениями.       И очень умело делал вид, будто не понимал, о чём она.       — Говоришь что-то, а потом делаешь вид, будто ничего не было, — мрачно ответствовала Инеж.       — Удобная стратегия, — только и установил он самым обыденным голосом.       «Трусливая», — непременно поправила бы его Инеж, не взыграй в ней столь сильное нежелание ссориться. Когда-нибудь она обязательно исправит Каза, но это будет уже совсем другая история.       Но было что-то, о чём она не в силах молчать. Что-то, что должно было быть эфемерным, но не могло им стать.       — Я не уеду отсюда без тебя, — прозвучало грустной тенью ушедшего, ещё не настигшего её сполна исступления. — Я останусь в Саутерфлите.       — Хорошо, — слетело с Каза с внезапным отчуждением.       — Но и не могу смотреть на то, как ты играешь в судью, — продолжила Инеж, всё не глядя на него. — Я не знаю всю историю. Я не знаю, что сделала Адалин. Не знаю, насколько опасно её присутствие рядом с тобой. Не знаю даже…       И не договорила. Замолкла. Не смогла досказать.       «Не знаю даже, правда ли твой отец невиновен».       Киллиан Ритвельд был отцом Каза. По совместительству Киллиан Ритвельд оказался одним из тех, от кого Инеж поклялась защищать жестокий к женщинам мир.       Но числившаяся жертвой Ван Кройт тоже порождала вопросы, и бесчисленные требования возместить ущерб денежной компенсацией заводили её в тупик. Простые людские пристрастия, — бессмысленные и обоснованные законами хрупких людишек — не более, но в случае госпожи Ван Кройт они напомнили о себе совсем не вовремя. Вселенная в своё время рассудила по-идиотски, а теперь, утеряв двух главных субъектов, отыгрывалась на них с Казом.       С Казом, который устало уткнулся щекой ей в макушку, вздохнул, глядя на панораму ту же, которую уже вот как несколько минут оглядывала и она.       На горизонте догорали в переливах тёплого спектра оранжевого ветви и дальние дома. Крыши кое-где ярко бликовали, и пятнышки светила ложились них, преломляясь на радужке и обрамляя измождённые нестерпимой юдолью лица.       — Я хочу побыть один, — неожиданно сказал Каз.       Забыто было, что он минутой ранее ластился к ней котом, хотел совсем другого: не оставаться в одиночестве.       Осознание, что он снова убегал, уносил с собой часть себя, горело внутри. Жгло кожу.       Возможно, Инеж никогда не посчастливится узнать, о чём он так старательно умалчивал. То не история о мальчике, который спасся от чумы. Ему больше не надо рвать на себе броню, не надо являть, отчего он столько лет был так ужасающе сломан. Это повесть, которая могла навеки остаться в этих краях и не быть поведанной её героем, и, возможно, Инеж бы смирилась, перестала бы ждать, перестала бы просить. Она ведь перестала просить рассказать о перчатках с той ночи, как Каз распластался перед ней на полу Гельдреннера, она терпеливо ждала, когда он сам захочет ей открыться.       Она закроет глаза на то, что Каз мог совершить ошибку.       Она не сможет закрыть глаза на то, что как бы Каз того ни скрывал, ему больно. Ему невозможно — перебирать ей волосы и хранить уют этого дома, когда в пустоте меж рёбер глумливо качался метафоричный нож, щекоча остриём сердце.       Инеж повернулась, посмотрев на него.       — Пожалуйста, не наделай глупостей, — только и попросила она, пусть и не веря, что он послушается её просьбы и не сделает по-своему.       Каз кивнул. Она не верила. Она всё равно не верила.       — Хорошо, — вяло произнёс он.       — Каз, — вымолвив, Инеж потянулась, чтобы взять его за руку, стиснуть её в жесте немой поддержки, — ты же знаешь, что можешь рассказать мне, если есть ещё что-то, правда ведь? Все эти годы я никому не говорила о твоём недуге, даже когда меня брали в плен другие банды и заставляли выдать твои слабости. Твоя тайна уйдёт со мной, обещаю.       Каз шевельнул губами, поначалу невмочь что-то сказать.       И в яшмовых глазах заплескалось вселенское отчаяние.       — Я не боюсь, что ты расскажешь кому-то. Я верю тебе. Я доверяю тебе. Мне больше некому довериться так, как тебе, — отведя взгляд, признался он, и к разочарованию Инеж ладонь Каза соскользнула с её рук. — Просто это не то, чем я готов поделиться. Может, именно сейчас. Может, и до старости лет.       Трость стукнула по полу, когда он развернулся, чтобы покинуть комнату.       — Баржа Жнеца — это другое. Я рассказывал о своей главной слабости, а это… — Каз помрачнел, взглянув на стопку писем, которые остались валяться на кровати, и Инеж сказала себе позднее их убрать. — Это семейные тайны, Инеж. Я знаю не всё, как и ты. Больше, чем ты, но не всё, и я не хочу знать. Это не те секреты, что делают людей сильнее, если их кому-то открыть.       И он ушёл.       Тишина в комнате наступила такая, что не зазвенит — эхом, трелью в ушах. Накроет собой, опутает, как в паутине, и Каз уже не придёт, не явится спасти. Вероятно, и не поймёт, что она в беде.       Инеж всё думала: а, может, отбросить его «хочу» и понестись за ним, предотвратив то, о реализации чего она примется себя корить? Ей должно быть безразлично: Адалин она почти не знала, Ван Кройт обратила детство Каза в пытку, но ведь и Киллиан, если так посмотреть, начал этот бестолковый сумбур, начал в тот день, когда обесчещенно овладел беззащитной женщиной.       И пусть он мёртв, пусть его духу всё равно, какие решения выдвинут суды — Инеж не сможет двинуть стрелу правосудия в его сторону, если все обвинения были истиной.       Она осталась на том подоконнике слушать чириканье птиц.       Саутерфлит пророс молчанием и умиротворением. Ветхим, ломким от предельного напряжения, как наскоро стянутая нитью шкура. Дёрнуть — и анархия поглотит собой пространство, заштопает тишину в содом, оранжевый цвет заката окрасит в багрянец крови, и деревня, что была ей нетронутым горечью битв покоем, обратится в очередное поле брани.       Инеж так и не пошла за ним. Он учует, поймёт. Различит её присутствие даже в наваждении своих дум.       Он остановит её, не позволит последовать за ним, как сделал это в ту злополучную ночь, когда Отбросы остервенело трощили ему кости во имя призрачной веры во врагов.       Фигура Каза отыскалась на дворе.       Он брёл по рыхлой почве, подминая сапогами травянистый нефрит. Брёл не думая, то прерывая ход, останавливаясь и подолгу лицезря даль, объятую светилом опускающегося солнца, то продолжая шествовать кругами. Как затерянный в бескрайних степях, затерявшийся в дисперсии странник, никому не ведомый. Как человек, при всём своём блестящем уме не знающий, куда держать путь, застрявший в этом превознесённом, второпях пропущенном сквозь призму обездоленности «между».       Инеж не сводила с него взгляд, точно только так могла удержать его от необдуманных решений. Она вознесла молитву всем Санктам, которых знала: Алине, чтобы та осветила его тёмный путь, Илье, чтобы тот даровал ему сил вынести эту ношу, Валентину, чтобы уберег его от одиночества.       Рискнув, пересилив себя, Инеж помолилась Беззвёздному Святому, чтобы он взял под своё крыло Каза, неосознанно ищущего свет в пологе мрака.        «Пусть он не разрушит себя, стремясь разрушить других. Пусть его гнев не станет тем, что окончательно лишит его пути назад».       Сулийцы не верили в деяния Дарклинга. Они рвали страницы с его именем с «Жития Святых» и прозывали богохульством возношение ему молитв, но если это её последний шанс спасти Каза, то Инеж рискнёт пойти на такое кощунство.       Она посмотрела на двор. Там Каз стоял у калитки, щупая пузатый глиняный кувшин.       Золото и алый на небе сплетались в единую вязь, смешивались, грозя захлестнуть всё. Золото вот-вот врежется в тёмную кровь, пузырящуюся чёрным, и ни одна чаша более уже не удержит этот поток.       И думалось, что она готова предать свои идеологии, придумать вереницу оправданий и возложить в руки Каза нож так же, как он когда-то поступил и с ней. Сказать себе: «я делаю это ради Каза». Добавить: «Киллиан Ритвельд здесь не при чём». И, будто не до конца веря в собственные твердокаменные убеждения, шепнуть: «я делаю это не ради насильника, я делаю это ради того, кого обвинили без вины».       Инеж защищала женщину, которая потерпела изнасилование. Инеж защитит и мальчика, которого обвинили за то, что он родился.       Даже если защищать придётся от той, на которую обрушилась несправедливость чужих перверсий.       Она не подошла к Казу ни тогда, когда осколки заката дотлели в синеве явившейся ночи, ни тогда, когда звёзды усеяли чернила на вышине купола. Инеж легла спать одна, укутавшись в одеяло, свернувшись на средоточии мороза в позу эмбриона. Глаза вперились в часы, наблюдая за ленивым смещением стрел, и обессиленное сердце стучало в такт беспрестанному цоканью.       Его «хочу побыть один» затягивалось. В такой ситуации мысли обретали оторопь, вшивали в грудную клетку тревогу, и тишь вокруг становилась оглушительной.       Инеж выждала немного, пока часовой гул не принялся шершаво царапать уши.       Не выдержав, она скинула с себя одеяло, присела грациозно и неторопливо, уловив, как терпение без всяких сил свернулось в самом тупике. Босые пятки аккуратно припали к полу, и сама Инеж выровнялась, взирая на гортань застывшей в коридоре мглы как на заклятого врага. Ей, увы, не противостоять и сотней кинжалов, только вступить в её черничную обитель и не растеряться, не утерять себя.       Нырнув в потёмки, Инеж оглянулась. Прошла бесшумной поступью по зёву заснувшего дома, следуя меж сводов кораблём, утерявшим свои ориентиры.       Она подумала, что, может, придётся выйти на улицу, пройтись по округе в поисках затерявшегося Каза, и пожалела, что не сменила ночную рубашку на что-то более уличное. Сожаление, однако, вскоре растворилось в слабом, почти неощутимом ликовании, когда она ступила в гостиную и высунула голову, погодя увидев там знакомый силуэт.       Каз лежал на диване, прислонившись щекой к декоративной подушке, принесённой из Кеттердама.       Чуть пройдя вперёд, осмотрев внимательнее, уловила: он заснул. Веки сомкнуты дрёмой, и черты некогда напряжённого лица сгладились, обрели покой.       Инеж хотелось запомнить его именно таким перед тем, как лучи солнца воспрянут из тьмы и заберут с собой это мгновение.       Она подошла ближе, пусть что-то внутри по-прежнему задыхалось отчаянным, полузадушенным «о чём же ты молчишь?». Присела у дивана, чтобы запомнить, как он засыпал, чтобы впитать каждую черту его лица, каждый шелест срывающегося дыхания. Чтобы хоть на мгновение застать Каза таким беспечно-далёким от горестей, что он запирал внутри, пока она молила его перестать так осквернять свою душу гиблым умалчиванием.       Его лицо бескровно-белое, и лишь вздымающаяся спина твердила: он жив.       Лунный серп качнулся, и перламутр его мазнул по худой щеке Каза, очерчивая линии скул. Звёзды сорвались с неба, озорно затерявшись в его волосах, бликуя в них так же, как делали то искры костра, лучи солнца, сияния тысячи сменяющих друг друга лун.       Инеж неспешно протянула руку, и костяшки пальцев почти неощутимо прошлись по его щеке, погладили, касаясь холодной тонкой кожи. Приподнявшись, они мягко улеглись в его пряди, и пальцы протяжно погрузились во вновь взлохмаченные угольные волны. Прошлись меж ними, теряясь в этом мутном потоке, в неощутимом течении, принялись заботливо приглаживать. Она склонилась, и во мгновение ока медленно прижалась губами к его виску, чувствуя, как под слоем кожи билась жилка.       Глаза Каза открылись. Витки чёрных ресниц замельтешили крыльями мотылька, и сам он взглянул на неё как сквозь туманную хмарь, пытаясь различить в ней знакомые очертания.       — Инеж… — хрипло произнёс он её имя, ещё пару раз вяло моргнув.       Она прошлась ручонкой по его волосам, будто успокаивая, будто совершила ошибку, вырвав Каза из сна.       — Всё хорошо, — заботливо шепнула Инеж на безмолвном полувздохе. — Спи, Каз. Всё хорошо.       Он не заснул. Приподнял голову, откинул слегка, отчего её рука скользнула с прядей на его лицо, и уткнулся ей в ладонь носом, точно желая получить тепло человеческого тела.       И Инеж не смогла уйти, не смогла внять его недавнему «хочу».       Что же за душевное потрясение с ним произошло за эти часы, что он стал так уязвим, что из неотесанного мужчины стал мальчиком, который так хотел ощутить чью-то опору?       — А если бы… если бы ты оказалась на её месте, — осоловело произнёс Каз, глядя на неё через пустоты меж оттопыренными пальцами, — как бы ты поступила?       На её месте.       На месте Ван Кройт.       «На месте моей матери».       Она втянула ночной воздух сквозь зубы, ловя себя на том, что ни разу об этом не задумывалась, не допускала такой мысли. Но, правда же: если бы ей пришлось понести от одного из своих насильников, родить, несмотря на слишком юный возраст? Нет, в борделе Инеж была бы для ребёнка редкой фигурой: будь то мальчик, Хелен отдала бы его либо отцу, либо в богатую бездетную семью за хорошие деньги. Девчонку бы, напротив, оставили в «Зверинце» как выгодный ресурс.       «Как будущую шлюху», — так ей говорили остальные работницы борделя, понаслышке знавшие, как заканчивались нежелательные беременности в публичных домах.       Но если допустить, что насильник явился бы где-то там, на воле, затаившись меж ветвей деревьев? Настигнув в тот миг, когда она не ожидала бы застать изувера, растерзал бы её, изорвав нутро и брезгливо выбросив в запачканных зарослях, как надкушенную и тут же отброшенную падаль.       И оставив на память о себе человека, существования которого она явственно не хотела.       Инеж подавила вздох, вновь погладив тыльной стороной ладони лицо Каза.       — Этот ребёнок был бы частью не только человека, который поступил так со мной, но и меня, — мягко изрекла она. — Рождённый любовью или насилием — я бы не позволила, чтобы его жизнь стала наказанием за чужое безумие. Я бы не смогла оставить его в руках мужчины, способного на такой поступок. Я бы не смогла заставить его отвечать за то, в чём он невиновен.       «Но смогла бы я его любить?» — спрашивалось.       Если Каз спросит её, она уверенно ответит «да».       Если Инеж спросит саму себя, то никогда не сможет найти честный ответ.       В теории она могла утверждать сколько угодно и что угодно, трясти обветшалой моралью и напыщенно цитировать Святых, но на практике всё слишком далеко от того, что нарисовало воображение в минуты идиллии.       Инеж не в силах не думать о том, насколько сложен и многогранен был его мир. Всё, что она знала, и всё, что оставалось маячить за пределами её понимания, сворачивалось в одном его взгляде, в каждом движении, как только он притягивал к себе что-то живое. Сейчас, в этот затопленный безмолвием миг — её присутствие. Он жил в не имеющей кульминации борьбе, отбиваясь от невидимых дебелых ручищ, хватавших его то за горло, то за ноги: с самим собой, с прошлым, со всеми теми, кого он любил, и с миром, бесконечно долго бросающим ему вызов.       И Инеж хотела стоять рядом, когда это случится снова.       Как жаль, что Каз продолжал настаивать на том, чтобы принимать этот вызов в одиночку.       — Ты бы… — он прервался, чтобы прокашляться и прочистить горло. — Ты бы не ненавидела его?       Она тепло улыбнулась ему, когда на деле внутри так невыносимо, так все сметающе, что хотелось согнуться и более не выпрямляться никогда.       — Нет, — заверила его Инеж, надеясь, что ей послышалось и голос в конце не дрогнул. — Это же не его грех. Как я могу ненавидеть того, кто ничего мне не сделал? Это был бы просто… ребёнок. Другая плоть, другая кровь, другая душа. Невинное создание, которое будет жить свою жизнь. Я бы требовала расплаты от его отца, но не от него.       Каз завороженно глядел на неё, и некогда объятые пеленой сна, беспросветно-чёрные глаза сверкнули в лазоревом лунном сиянии. Он неторопливо, понимающе кивнул, как если бы разум не участвовал в том действии, был далеко-далеко от него, от неё, от всего Саутерфлита, находился где-то за неразличимой гранью реалии. Дыхание его — снова же, снова — служило единственным подтверждением, что перед ней живой человек, а не льдистый на ощупь мраморный монумент.       Инеж одело в печаль как в изодранные шелка.       Что он надумал за те часы, что блуждал по воздуху? Неужто оказал милость почившему отцу и возложил на себя его грех? Это совершенно на него не похоже, но вдруг, вдруг? Вдруг внутреннее злоречие обратилось к нему как к ошибке, рождённой по воле чьей-то похоти, и Каз внял ему, забыл амплуа бандита и каверзника, чтобы принять: он не более, чем чья-то ещё свежая боль?       Но и у Каза за грудной клеткой царствовала эта боль, а Инеж до скрежета хотелось её забрать, исцелить, стать той, кто залечит самый широкий шрам на его душе.       Она провела рукой по его голове, поправляя сползшую на глаза прядь.       — Спокойной ночи, Каз, — шепнула, медленно вставая.       Рука Каза плавно потянулась, скользнула по её запястью, и вскоре ледниково-белые пальцы ухватились за её — ирисовые, тонкие.       — Останься, — попросил он в ночную тишь, накрывшую гостиную. — Я… достаточно побыл один.       Останься. Как восемь лет назад, на залитом серебряным лунным маслом «Феролинде». Как на протяжении первых двух лет, когда их попытки побороть его тактильное отторжение терпели крах и он думал, что она сразу уйдёт, нацепив на него ярлык неисправно сломанного.       Как сейчас, когда прошлое гналось за ним и ждало, когда она уйдёт, даст забрать его.       Инеж не позволит. Конечно, не позволит.       И потому, взобравшись на диван, уместившись на не самую удобную обивку, улеглась щекой между лопаток Каза, слыша, как стучало его раненое сердце. Улавливая этот гул, чувствуя, как он сливался с её сердцебиением, превращаясь в единый неизменный шум.       Инеж закрыла глаза, слыша в тишине только его дыхание.       Они пережили этот день.       Завтра будет совсем новый.