Глава 9. «Где ветер стал ураганом».
31 марта 2026, 16:45 Время близилось к десяти. Каз зевнул, кажется, в седьмой раз за это время.
Бодрствующая Инеж в какой-то момент не выдержала:
— С каких пор ты стал таким ленивым? — с наигранным упрёком осведомилась она.
— Я на отдыхе, мне можно. Это во-первых, — парировал Каз, протирая заспанные глаза. — А, во-вторых, ты всё ещё не сварила мне кофе, поэтому не удивляйся, что я засыпаю на ходу.
Инеж с деланным скептицизмом изогнула брови. Ах, она не сварила…
— Простите мне мою оплошность, Ваше Величество. Надеюсь, вы отыщете в себе силы не серчать на меня за эту ужасающую, недостойную вас недогадливость? — в притворном возмущении обратилась она к нему, кое-как устояв от соблазна отвесить ему шутливый реверанс. Наверняка Казу бы понравилось, но он слишком распетушился с самого утра, чтобы она удостоила его такой чести.
— Ох, не знаю даже, — всерьёз задумался он, хмыкнув и пройдя мимо неё. — Вот сделаешь мне кофе, тогда подумаю. Пока что ты не достойна моего прощения.
Инеж удалось лишь что-то пропищать на его самодовольство, но ответ потонул в уже восьмом по счёту зевке Каза. Намеренно или нет, а он разразился сонно-глухим «что-что ты сказала?», не заметив, как прервал её на полуслове. А жаль: она так долго ждала момент, чтобы воспользоваться этой фразой!
«Вот же невежда!» — взвыла Инеж в уме, семеня в сторону кухни.
Но итог был предсказуем, кофе — готов, и Каз спустя пару минут уже сидел за столом, держась за любимую чашку и умиротворённо полуулыбаясь. Светлый вихор тянулся от чаши, возвышаясь над тёмной гладью плавными загогулинами, чтобы вот-вот развеяться, смешаться с пространством и окончательно померкнуть.
Сидевшая рядом Инеж, подперев щеку ладонью, согнула край рта в намёке на улыбку. За столько лет эта картина так и не стала ей привычна: Каз выглядел как самый обыкновенный человек, нашедший идиллию здесь, на кухне в глухой деревушке, среди птичьей трели и в изобилии золотого свечения. В тепле, которого так не хватало Кеттердаму, и ощущении уюта, который они вдвоём ваяли из руин.
Вспоминая вчерашнюю ночь, его потерянный взгляд, то, как он жался к ней в бесконечных попытках заглушить боль, Инеж думала, что стерпит все его утренние колкости.
«Лишь бы только он был таким почаще…» — с тоской подумала она, когда всю теплоту рассвета низвергла горечь звёздной ночи.
Они так и не обсудили её.
Инеж не знала, стоило ли вообще обсуждать, захочет ли Каз говорить о случившемся или снова замкнётся в себе, уйдёт, стыло подчеркнув, что вновь желал остаться наедине со своими мыслями.
Письма так и остались в комнате. Она уложила их в шкаф, предварительно — самой не зная, зачем — спрятав за стопкой старых книг.
Каз сделал ещё один глоток, прикрыв глаза, будто смакуя не столько кофе, сколько сакраментальную возможность никуда не спешить.
— Если бы ты варила его чуть чаще, я, возможно, даже согласился бы остаться здесь навсегда, — блаженно заметил он, грея ладони об округлости чашки.
— О, вот как? — Инеж чуть склонила голову, прищурившись. — Значит, всё, что тебя удерживает, это кофе?
— И твоя очаровательная болтливость, — невозмутимо добавил он.
— Вот лгун, — цыкнула она.
Каз расплылся в победоносной ухмылке.
— Разумеется.
Инеж не ответила. Сидела, глядя на него — недвижимо, как в оке бури.
Дело двадцатипятилетней давности навязчиво долбилось в затылок. Не к месту, как уродливая клякса, случайно плеснутая с кончика кисти на полотно. Чуждое рассветной тишине, поглощённой в кофейный запах и окаймлённой жалами-лучами. Отгоняло от неё идиллическое, затмевало собой весь остальной спектр ощущений. Просто: довлело, вшивалось под кожу, достигая самих кончиков пальцев.
Каз выглядел умирённым. Инеж чувствовала, когда натягивалась нить.
Так просто случилось, хотелось сказать (и сказала бы, будь Каз мимолётным субъектом в её жизни). Так бывало: человек по жестокой и неведомо чьей воле родился под несчастливой звездой, в чёрном списке у фортуны. В случае Каза — на всю жизнь.
Инеж пыталась стереть его имя, но порой думала: вдруг она и сама туда вписана?
— Что ты делал вчера, пока не вернулся?
Она не обдумала вопрос. Спросила прежде, чем взвесила бы все «за» и «против», потому что потраченное на раздумья время пошло бы позже против неё.
Вопрос похож на горячий кофе, нечаянно выплеснутый на белую рубашку. На бутерброд, упавший маслом вниз, размазавший выбеленно-чистую картину в жирнющий-жёлтый — цвет кислой, гложущей лжи. Пока что на холсте лишь отвратительная пятна, но во лжи могла промелькнуть и яростная блажь, от которой рука Каза потянется и размажет желтизну по девственным белилам.
Он выглядел спокойным.
Инеж думала, как долго продлится это спокойствие.
— Ходил по двору, — ответил Каз безмятежно. — Потом пошёл дальше. Посидел у пруда, подумал о жизни.
— Ты вышел в половину седьмого, — вспомнила Инеж, силясь не опускаться до укоризны, — а вернулся совсем поздно. Долго же ты думал…
Каз дёрнул плечом.
— Было, о чём, — выдал он апатично.
Тянуло поинтересоваться: а жива ли Адалин? Были ли руки, в этот миг осторожно удерживающие горячую чашку, а вчера просяще державшие её за запястье, залиты кровью той старушки? Или он не смог, не стал, вернулся в родные стены с клятвой, что ворвётся в её покой позже, разнесёт его и обагрит вырванными внутренностями?
— Ты останешься? — неожиданно спросил Каз.
— Что? — уточнила думавшая о своём Инеж. — У меня нет на сегодня никаких планов. Я посижу с тобой.
— В Саутерфлите, Инеж, — уточнил он, отчеканив имя деревни. — Помнишь наш вчерашний разговор? Я предложил тебе уехать, но ты отказалась. Сказала, что одна не вернёшься.
— Я не поменяла своё решение, — внезапно охладела она, хмуро взглянув на Каза.
Он снова дёрнул плечом.
— Просто хотел уточнить и убедиться, — оправдался Каз, снова отхлебнув кофе. — У меня есть дела в этой деревне. Уехать и сделать вид, что ничего не было, не выйдет — сейчас я понимаю это. Кеттердам подождёт. Отбросы какое-то время справятся без меня.
— Ты собираешься влезть в новую игру? — не выдержав, она сорвала поводок со своего отчаяния, позволила тому пуститься в бесцветную даль и разнести свои следы по её стоицизму.
Каз поджал губы, пробуравив отстранённым взглядом орнамент на скатерти.
— Возможно, — произнёс он, разрезая словами воздух.
Возможно. С такой будничностью, как если бы речь и правда шла о чём-то прозаическом. Как если бы он не осознавал, — или не хотел бы осознавать — что один неверный шаг мог окончиться тем, что дорога в Саутерфлит им будет навсегда закрыта.
Инеж нравилась эта деревня. Потонувшая в новой правде, когда-то сожжённая в пламени грязной истории и перенявшая нрав продажной столицы, она ей нравилась.
«Я бы хотела возвращаться сюда», — поразмыслила Инеж, водя пальцем по скатерти.
Она посмотрела в окно, где нефрит листвы омыла лучистая желтизна.
У этой деревни, ровно как и у Каза, хранились от неё тайны.
пытавшаяся забыть забывшая обо всех горестях, Инеж спрятала зачаток улыбки в его шее: когда-то Каз, когда она ещё не полностью разобралась в керчийском алфавите, зачитывал ей договоры и сделки. Тогда у неё и мысли не возникало, что в какой-то день он примется читать для неё романы и притчи.
В слова Инеж вслушивалась в последнюю очередь. Она хваталась за ритм дыхания. За паузы между строками. То, как он чуть сильнее прижимал её к себе, когда повествование становилось мрачнее, и как пальцами чертил на плече невидимые узоры, когда мрак разносило ветром надежды.
— …и тогда он понял, — загадочно протянул Каз, — что пустота на корабле была не из-за людей: то было его изначальной природой.
Инеж затаила дыхание, улавливая магию слов, как те сновали вокруг, обретая многочисленные, самые разнообразные образы. В них пол превращался в ледяную синь морей, в них тишь свергал скрип палубы. Там скалы черкали раскосые тени покачивающегося корабля, одиноко странствующего по мрачным водам, и людская бравада обретала облик глупости в самом примитивном её виде.
— Продолжай, — попросила Инеж, теснее прижавшись к нему.
— Это конец главы, — отозвался Каз будничным тоном, выйдя из роли рассказчика.
— Тогда начни следующую.
— Эта глава была последней.
Инеж нахмурила брови, посчитав, что это глупая шутка. Приподняв голову и посмотрев на книгу, уличив, что это и правда последняя глава, а за ней шло послесловие, удивилась.
И тут же раздосадованно промычала, улёгшись обратно на Каза.
— Ужас какой-то, — пробормотала она, чуть сильнее уткнувшись носом в его шею. — Никогда не любила открытые концовки. Они ужасны.
Каз усмехнулся, любовно погрузившись пальцами в её космы на затылке.
— Сомневаюсь, что автор бы с тобой согласился, — замысловато подытожил он, перебирая течения её волос.
— Меня это уже как-то не очень волнует, — проворчала Инеж, прикрыв глаза, чтобы впитать тепло живого человеческого тела, к которому она была прижата, насладиться им сполна, запомнить.
Когда саутерфлитовская жара спала, уступив законное место бодрящему шелесту ветра, они выбрались из деревянных сводов наружу, на щедрое разноцветье колоритов. Инеж победоносно и умилённо улыбнулась, разглядев на щеке Каза медово-золотое пятнышко веснушки, которое он старательно пытался прикрыть от её всё замечающих зорких глаз. Он проворчал что-то о том, что даже деревенское солнце действовало против него, и утрированно помрачнел от отсутствия малейшего намёка на тень, кроме как от расположившихся в метрах от них грабов.
Бирюза неба раскинулась над ними. Ветер манил своим заговорщическим шёпотом исследовать и без того осмотренные края. Затаившиеся в зарослях кузнечики громко стрекотали, время от времени высовываясь из своих укрытий.
Инеж подумала о небольшом пруде, который они недавно посетили. Вспомнила того миловидного лягушонка, смотревшего на неё по-казовски недовольным взором, за который он и заслужил быть названным тем же именем. Вспомнила, как он деловито отвернулся, явив свою презабавнейшую пятую точку, а после обиженно пискнул, получив по этой пятой точке лёгкий тычок. Она вспомнила, как игриво плясали разбойничий пляс тени от листьев, венчавших разлапистые ветви, на лице в кои-то веки далёкого от столичных дел Каза. О том, каким другим он был, каким спокойным, каким человеческим, каким напоминающим Ритвельда, которого Инеж не застала.
Она снова подняла глаза и — о как непривычно! — воззрилась во всё такое же керчийское небо, не заштрихованное грифелем заводных выбросов. Ясно-голубое, как в цветущих краях Западной Равки, как в заснеженных долинах Джерхольма, как у излучин рек на Блуждающих Островах.
Инеж бы осталась здесь, осталась среди цветения крокусов и тепла, струящегося неосязаемым золотом по бреши меж пальцами… не будь это место запятнано.
Не лежи доказательства запятнанности в шкафу, скрытые от разнузданно выискивающих глаз всего мироздания.
Повернув голову, она хмыкнула.
— Ты задумался, — подметила Инеж, когда они ступили вдоль небольшой чащобы неподалёку от дома, и коротко зашипела, нечаянно напоровшись голой пяткой на колючку бурьяна. Тонкая полоса граната испещрила бронзу, выступила продолговатым штрихом, растеклась мелкими струпьями.
Каз тряхнул волосами, и пара прядей пала на глаза, прикрывая их от назойливого светила.
— Прости. Забыл, что думать с недавних пор здесь стало запрещено, — присуще ему колюче, уподобившись бурьяну, буркнул он.
— Ты думаешь слишком громко, — ответила Инеж, самую малость задетая его извечной язвительностью и тем, что у неё не нашлось настроения осадить его. — О чём, если не секрет?
— Секрет, — сдержанно засмеялся Каз, и яшмовые радужки заблестели хитрым прищуром.
— Ну… хорошо, — смирилась поравнявшаяся с ним Инеж, непринуждённо ступая по высокой зелени. Каз однажды рассказал, что в детстве она доходила ему до ладоней. — Просто у меня постоянное ощущение, будто ты исчезаешь.
— Я вроде бы вполне себе материальный, — поднял он одну бровь.
— Не в этом смысле.
Они прошли недолго молча, и солнце, должно быть, к тому моменту уже сошло с зенита.
В листве раздался шорох. Инеж оглянулась, чтобы запечатлеть, был ли то нежданный враг, но нарушителем спокойствия оказалась обыкновенная маленькая сойка. Она с любопытством посмотрела на путников, склонила набок голову и, не приметив в них ничего интересного, улетела прочь.
— За мной сложно угнаться, когда я думаю, — прервал молчание скрежет Каза, — а я думаю всегда.
Инеж вновь обратила к нему пытливо сверкнувший взор, секунду назад искренне полагая, что их диалог подошёл к концу. По крайней мере до той поры, пока она снова не попытается разговорить его, вывести на диалог.
— Я бы могла угнаться, — с ловко скрытым вызовом заверила Инеж. — Это сложно, но я тебя всегда догоняю.
— Всегда? — сомнительно уточнил Каз, и она чуть было не ткнула его локтем из мести.
— Всегда, — подчеркнула она, даже не оскорбившись его реакции. — Это не так уж и невозможно, как тебе кажется. Бывает, задумавшись, ты не замечаешь, как кто-то настигает тебя, и тогда подобраться ближе становится легко.
Остановившись, да так внезапно, что Инеж чуть не споткнулась на ровном месте, — спасибо годам акробатики и шпионским вылазкам! — Каз одарил её лукавой ухмылкой.
— О, в самом деле? — усмехнулся он коварно, будто восприняв её гордые убеждения за некий призыв, и выровнялся, встав так, точно был готов к бегству. — Тогда давай проверим, как ты умеешь догонять, капитан Гафа. Что-то я давно не видел тебя в твоей хвалёной форме.
Инеж возмущённо ахнула.
— Сказал тот, кто восемь раз зевнул за… Каз!
Но Каз только злорадно хихикнул, воспользовавшись секундой её занятости, и прытко нырнул в заросли. Те зашуршали клочьями бумаг, разойдясь, приняв в себя гостя, и тут же сомкнулись вновь, как природная стена. Спрятали в себе Каза, затаившегося с почти мальчишеской ловкостью, совершенно не вязавшейся с тростью и больной ногой.
Инеж услышала напоследок лишь ускользающий смешок.
— Каз! — окликнула она, делая шаг вперёд.
Он не мог уйти далеко. Не стал бы.
Последняя мысль вспыхнула внезапно. Простая, ясная, почти болезненная в своей очевидности, но оттого зажигающая в венах добрую сотню фитилей.
Ветер прошёлся по траве, где-то в стороне издал свой цокот кузнечик.
Инеж понеслась по изумруду чащобы, вслушиваясь в тяжёлый гул шагов. Своих она не слышала, — и как, ради всех Святых, это удавалось Казу? — но её попутчика выдавали хромая поступь и трость, царапающая землю и попавшиеся на пути камушки. Она понеслась на звук, сливающийся с шуршанием листвы, вглядываясь, ища знакомые тени.
«Это сложно, но я тебя всегда догоняю».
«Всегда», — упрямо завертелось ответом на его сомнение, стоило ей скользнуть вдоль кустарников, сделать крутой оборот и понять, что этот шеврати вёл её по кругу.
Она всегда догоняла его. Она всегда находила его.
Это дар наравне с необъяснимым умением Каза чувствовать её присутствие так, как не мог никто другой. Что-то, что заложено в неё, вшито в кожу, вбито в кости, влито в кровь.
Инеж остановилась, прислушиваясь к собственному сердцу, как к ориентиру.
Где-то совсем близко треснул сухой старый сучок. Слишком резко, чтобы это был ветер. В расщелине между густым лиственным покровом блеснул свет, замаячил светлый топаз небосвода. Мелькнули знакомые очертания, и нутро её напряглось, велело ускориться, прошмыгнуть мимо кустов дикой рябины, не касаясь ветвей, чтобы не выдать себя лишним движением.
Шаг. Ещё один.
Луч почти ослепил её, на мгновение окрасив пёстрый мир в чистейшую белизну.
— Попался! — победоносно воскликнула вырвавшаяся из обители зелени Инеж, настигнув его, но не желавший сдаваться Каз поспешил сгруппироваться и выставил перед ней руки, не то ловя в прыжке, не то отбиваясь от надуманной атаки.
Столкнувшись, они вместе упали, прокатились по припорошенной росой траве, вазюкая по ней и шутливо борясь. Поднялся светло-охровый пушок пыли, а они всё сходились в этой наигранной баталии, и не думая уступать один другому, пока Инеж не припечатала его спиной к земле. Руки, улёгшиеся ему на грудь, уловили подушечками пальцев его сбитое дыхание, глаза различили костры румянца на щеках, и чёрные волосы, растрепавшись в пылу бега и возни, теперь запомнятся ей в этом восхитительном беспорядке.
Инеж рвано выдохнула, упиваясь своей победой, и испустила короткий, практически недоверчивый, но ожидаемо триумфальный смешок.
— Теперь видишь? — смягчилась она, и в голосе отчего-то ни тени напыщенности, лишь некий прилив непредвиденной сентиментальщины. — Я всегда догоняю тебя.
Всегда. Без исключений.
В ночь бойни в Клёпке. В минуты его наваждения от страхов прошлого. В луну, под которой он едва не заснул под гнетом мыслей невыносимых, заводящих в самобичевание, которое Казу Бреккеру совсем не шло.
Каз не ответил. Не кивнул. Молчаливо созерцал её, словно видя впервые, разглядывал, не двигаясь, только дыша, выровняв дыхание. За столько лет, что они вместе, Инеж дала столько определений тому, как он мог на неё смотреть. Столько эпитетов было придумано и зафиксировано в сознании, — от самых тривиальных до высокопарных — но сейчас в ней упёрто гудело тихое «завороженно».
Он протянул руку, и пальцы коснулись пряди, выбившейся из её причёски и спадающей на глаза. Коснулись так, как сулийцы касались икон Святых в храмах.
Инеж не была Святой, но будь она ею, то стала бы единственной Санктой, которой поклонялся бы Каз.
Он заправил волосинку ей за ухо. Медленно, безмолвно, будто не в силах проронить и слова, пока в нём клокотал сей священный трепет. Таким Каз был так редко, но стоило ему воздеть на себя этот образ, как Инеж готова была положить все свои кинжалы без шанса вернуть, лишь бы этот миг затянулся.
Трава вокруг ещё колыхалась от их падения, солнце путалось в его волосах, а он смотрел на неё: внимательно, будто пытался запомнить.
Инеж ощутила, как под ладонью поднималась и опускалась его грудная клеть. Ровно. Тяжело.
«Теперь ты веришь, — мысленно воззвала она уже не к глазам его, а к самому сердцу, вспоминающему обо всём людском и житейском, и прижалась щекой к его тёплой ладони, — что я всегда догоню тебя? Веришь, что не отпущу?»
Ей хотелось улечься на него, свернуться калачиком. Стать совсем крошечной в его руках.
Инеж повернула голову, и, возможно, позже она скажет, что это наитие, несуществующий голос, который безмолвно велел ей сделать это. Что это не случайность, что это никак не могла быть случайность.
Но именно в ту секунду она не могла об этом думать.
— Каз, — вырвалось невпопад выстроенной ими атмосфере, когда она внимательнее всмотрелась.
Ещё на кухне Инеж спрашивала себя, не решаясь спросить то вслух, убил ли Каз госпожу Мертенс или отмахнулся от неё, одумался, чтобы реализовать задуманное либо позже, либо никогда.
Ответ на не озвученный вопрос появился сам.
— Каз, там Адалин, — произнесла Инеж. — Она идёт в сторону дома. Она…
Рука, касавшаяся её лица, ощутимо напряглась, и ей так и не удалось сказать, что должно было быть после этого не многозначительного «она».
Дёрнувшись, Каз посмотрел туда же, куда и она. Высмотрев бредущий абрис, он затаил дыхание, будто стоило ему выдохнуть, как он упустит момент. Голова его качнулась, точно пытаясь отрицать то, что увидели глаза, но только та дрогнула, как тут же и остановилась. Замерла. Замерла так же, как и сам Каз, невыносимо-долго следивший за отдаляющейся фигурой, а в какой-то момент, устав смотреть, встрепенулся и выполз из-под неё. Так, будто ему и не досаждала нога, и даже отсутствие оставшейся валяться у чащи трости не сумело умерить его.
— Стоять! — в приказном тоне гаркнул Каз, умчавшись за наглой старушкой, как только он понял, что она и впрямь шла в сторону дома. Дома, где хранились те чёртовы письма.
Инеж выхватила его клюку, стиснула её и понеслась за ним, чуя, что окончится эта встреча на минорной ноте.
Услышав озверелый возглас Каза, Адалин не вздрогнула, не шелохнулась, отреагировала так же, как можно было бы отреагировать на надоевшую мошкару. Бесстрашно, в какой-то степени и безразлично посмотрела на него, несущегося в её сторону, и прервала ход.
— Вижу, ты сам пришёл, даже звать не пришлось, — глухо фыркнула Адалин.
— Ты теперь будешь придумывать, что пошла искать меня? — теряющим терпение тоном отсёк Каз. — Я сказал тебе обходить нас и наш дом стороной.
— Ты много чего говоришь, мальчик, — свысока бросила ему госпожа Мертенс. — Не всё из этого имеет вес. Смирись с этим.
Каз сделал шаг в сторону, перекрывая ей путь к дому, хотя Адалин, судя по всему, уже и не собиралась к нему ступать. Может, ей и правда нужен был именно Каз, а вовсе не дом и спрятанные в нём письма?
— Я не шучу, — флегматично отрезал он, натянув на себя амплуа главаря банды. — Развернулась и ушла. Сейчас же.
— Иначе что? — с вызовом.
Инеж остановилась и напряглась, понимая, что ей придётся вмешаться, если Каз продемонстрирует, что могло с ней статься в случае непослушания.
— В тот раз я отбил тебе руку. В этот могу оторвать её, как и обещал, и не оставить от тебя ничего. Не думай, что присутствие Инеж спасёт тебя.
— Я прекрасно знаю, кто ты. Кеттердам любить распространять слухи о своих трущобных монстрах и по другим городам, — сразу поставила его в известность Адалин, и Инеж пришла в незыблемое замешательство. Получалось, она знала, какой живодёр стоял перед ней, и так нахраписто вела с ним диалог? — Поэтому предлагаю решить сейчас дело… — она сглотнула, сощурив ярко-зелёные, недобрые глаза, — двадцатипятилетней давности.
Инеж резко обернула к ней взгляд.
Дело двадцатипятилетней давности. Неужели ей откроются тайны, о которых умалчивал Каз?
«Лишь бы он не сказал мне идти в дом и не высовываться», — кисло поразмыслила она.
— Ты ошиблась адресом. Человек, с кем ты должна была вести этот разговор, давно мёртв. Мне с тобой говорить не о чем, — стыло процедил Каз.
— К сожалению или счастью, ты последний оставшийся в живых Ритвельд, — недовольно напомнила ему Адалин, — поэтому прекрати вести себя как ребёнок и поведи как взрослый мужчина. Ты же не хочешь тех проблем, которые были у Киллиана?
— Хочешь напугать меня судом? — глумливо осведомился исказившийся в ухмылке Каз. — Раз ты слышала обо мне, то должна знать, чем заканчиваются попытки натравить на меня кого-то.
— Потому я предлагаю тебе выгодную сделку: мы оба избавимся от рисков попасть на судебную скамью.
— О, — безразлично выдал Каз, — и что же ты предлагаешь?
— Если ты нашёл дома что-то, связанное с этим делом, — Адалин сузила глаза, без намёка на оторопь глядя на возвысившегося над ней столичного садиста, — ты отдашь это мне.
Казалось, от её условий его перекосило.
Челюсть стиснулась, и зубы вот-вот оглушительно затрещат, распадутся в белую кроху, и зрачки уменьшились до размера крохотных булавок. Думалось, они сейчас же сузятся, обратившись в тонкие змеиные щёлки, испепелят взглядом женщину, ступавшую к порогу его дома без спроса, и руки, замершие, побелевшие от злобы, выкинут выпотрошенное тело в ближайшую канаву.
Каз принял свой прежний, самый привычный ему облик.
Теперь он напоминал того юношу, которого восемь лет назад описал ей Джеспер: задушенный гневом, вырвавший Омену глаз и остервенело толкнувший его к борту корабля.
Кажется, прольётся кровь, если вовремя не вмешаться.
— Ты… — зашипел Каз так, будто услышал самое возмутительное, что Адалин могла сказать. И вот она — ярость. Знакомая, вспыхивающая за секунду. — Ты старая сука. Ты собираешься продолжить всё и перекинуть долг отца на меня, да?
— Мне хватает ума не совершать против тебя такие аферы, — бесстрастно ответила Адалин.
— Но не хватает мозгов следить за тем, куда двигаются твои чёртовы ноги! — ожесточенно выпалил он.
— Если и так, то, видимо, это заразно. Я предложила тебе выход из ситуации, но ты упёрся как баран. Так и остался глупым упрямым мальчишкой, — с надменной укоризной обратилась к нему госпожа Мертенс.
— Ты хочешь найти выход? — не предвещающим ничего хорошего голосом протянул Каз с деланным добродушием. — Тогда я предлагаю такое: я вырву все твои конечности и закопаю их под землю во дворе дома. Каждое по отдельности. Туловище зарою у свинарника. И тогда у нас точно не будет никаких проблем.
— Идиот! — неожиданно вышла из себя Адалин, ткнувшая пальцем в грудь собеседника. Инеж вспомнила, что в таких ситуациях люди обычно оставались без пальцев, даже тех, которыми они не касались его. — Думаешь, селяне не догадаются, чьих рук это дело? Не подумают, что моё исчезновение слишком подозрительно и не свяжут это с приходом человека, слишком похожего на Киллиана Ритвельда?
— Может, и свяжут, — безразлично изрёк Каз, и в мглистых глазах его отобразилась не шутливая острастка. — Как жаль, что мне всё равно. Пока они сгруппируются и что-то поймут, я уже выстрою сотню планов, как перевести стрелки, а твои кости давно сгниют.
Адалин неосознанно качнула головой, словно слабо веря ушам.
— Ты и правда псих. Такой же конченый, как и твой отец.
— Как мой отец? — не двусмысленно уточнил Каз, и до этого хранившая невозмутимость Адалин вдруг мелко сжалась, объятая в его громоздкую тень.
Нутро Инеж стиснулось в предчувствии дурного.
Ей совсем не нравилось, куда катился этот разговор.
— Думаешь, я как мой отец? — с полузадушенным самообладанием повторил Каз, и уголки бледно-розовых губ дрогнули в предвестии наступления безрассудного оскала. — Хочешь знать, насколько я как он? — заговорщически спросил, и рука его нырнула во внутренний карман жилета. Инеж почти незаметно приоткрыла рот, но так и не смогла ничего сказать, разобрав в колоритах дня серебряный прочерк лезвия. — Или, возможно, я даже хуже, чем он. Ты не думала об этом, Адалин?
Всё случилось так быстро, что, казалось, длилось оно всего секунду. Рука Каза поднялась, за вздыбленным ножом метнулась молния, а застигнутая врасплох Адалин, наверняка тысячу раз пожалевшая о своей браваде, шумно схватила ртом воздух.
Не зная, зачем, не понимая, что за инстинкты в ней довлели, Инеж встала перед ней.
— СТОЙ!
Каз резко замер, ошарашенно глядя на неё. Ещё одно мгновение, и в лёгкие Инеж непременно воткнулось бы остриё наточенного ножа, и она, вздрогнувшая от почти неминуемого столкновения, зажмурилась. Ожидала, когда знакомые с подростковых лет ощущения снова ворвутся под плоть, разбередят старые раны и прольют кровь.
Поняв только, что опасность миновала, что Каз успел вовремя отдёрнуть себя, она с опаской разомкнула веки и с облегчением обнаружила, что не чувствовала боли.
Он смотрел на неё, дыша загнанно, испуганный мыслью, что мог убить её в пылу аффекта.
— Инеж… — на выдохе просипел он её имя, не сразу осмелившись отвести оружие. — Ты что… ты что творишь? Отойди сейчас же.
— Каз, пожалуйста, — взмолилась Инеж, не зная, насколько правильно поступала, не должна ли она отойти и позволить ему прикончить человека, который охотно помогал разрушать ему жизнь. — Прошу тебя, убери нож. Убери его, пока он не навлёк бед на нас.
— Я убрал его, — огрызнулся Каз, недовольный её вмешательством.
— Убери. Спрячь его. А вы, — тут же накинула она на себя капитанское неистовство, с каким часто вела разговоры с работорговцами, и обернулась к не менее удивлённой её вторжением Адалин, — на этот раз вас предупреждаю я: больше никогда не смейте подходить к нему. В следующий раз я уже не встану под удар, который принадлежит вам. Я позволю Казу вас убить и разрежу труп так, чтобы никто вас не распознал.
Госпожу Мертенс колотила мелкая дрожь, но ей хватило сил и нахальства нахмурить брови и гордо вздёрнуть подбородок.
— Смелая девчонка, — выдохнула она ту саркастичную похвалу, пробуравив её взглядом. — Жаль, что ты так преданна идеям того, кто даже рассказать тебе о своём прошлом не может.
— Вас это уже не касается, — холодно отсекла Инеж. — Уходите отсюда. Вам здесь не рады.
Адалин отступила на шаг. На ещё один, не переставая смотреть на неё как на стену, которая могла исчезнуть и послужить взбешённому Казу сигналом к действию. После, помешкав ненадолго, развернулась и ушла, оставив их в паре метров от ритвельдовской фермы, и Инеж стояла так, смотрела ей вслед, пока на месте Адалин не осталась бессмысленная карликовая точка.
Она стояла так, пока Каз не коснулся её плеча. Дрожаще, неуверенно, всё ещё до ужаса потрясённый тем, какой фортель она выкинула, и притянул ближе к себе.
— Идём отсюда, — сорвались с него слова так, будто он не следил за ними.
Они зашли в дом в молчании, которое вот-вот нарушат. Инеж знала это. Знала по тому, как устала от его бесконечного молчания.
Пройдя по коридору и расторопно обойдя вход на кухню, Каз выудил нож и, не глядя, швырнул его. Тот упал аккурат на стол, при падении издав обиженный лязг, но погружённый в свои мысли, он уже не обращал никакого внимания на оружие. Ноги несли его шатко, неровно, и что-то подсказывало Инеж, что виновато в его походке вовсе не отсутствие трости. Ей бы подойти, вернуть ему клюку, но было что-то, что важнее его деревянной опоры.
И это что-то должно разрешиться сегодня. Сейчас.
— Каз, — окликнула она его, последовав за ним в гостиную. — Каз, ты выводишь меня своим молчанием. В одном Адалин права: в том, что ты постоянно скрываешь от меня своё прошлое.
— Ах, Адалин права, — раздался его дрожащий голос, и тремор не смогло скрыть даже его злобное ехидство. — Поэтому ты так выскочила перед ней и чуть не попала под нож?
— Не переводи тему, — не выдержала Инеж, ступив к нему чуть ближе, но всё так же сохраняя расстояние. — Я никогда не дёргала тебя, не вынуждала рассказать о том, почему ты был вынужден носить перчатки. Я ждала, проявила уважение к твоим тайнам, ни разу не упрекнула тебя за твой недуг и отказывалась бросать тебя, когда ты сам хотел всё оборвать, уверенный, что у тебя не получится исцелиться. Разве я не доказала, что заслуживаю быть посвящённой в то, что с тобой случилось?
— Доказала, — как-то вяло и жеманно согласился с ней Каз, — но не во всё можно так легко посвятить…
«Легко», — повторилось это слово в подкорках сознания, и оно отозвалось помноженной на бесконечность издёвкой. Каз поведал ей о том злополучном случае с чумой… когда? Как много прошло с того дня, как она пообещала возвращаться к нему? Много. Инеж и запомнить не удалось, и потому дефиниция «легко» здесь совсем не к месту.
— В чём провинилась Адалин?
Она спросила прямо. Так, чтобы у Каза не нашлось пути к увиливанию (хотя он найдёт, она знала).
Его молчание досаждало. Оно было невыносимым, оно вырывало барабанные перепонки своей громкостью и заливало кровью пол. Та хлюпала под стопами точно так же: оглушительно-тихо.
— Что она сделала? — через пару секунд его безмолвия продолжила допрашиваться Инеж. — Ты… не убил человека, который был виноват в смерти твоего брата. Я видела, как ты держался, хотя знала, что это скорее личная война, чем просто мерка силами. Так почему с ней по-другому? Что она такого сделала, что ты так ненавидишь её?
— Влезла в мою жизнь, — проговорил Каз сквозь зубы, не скрывая, что ситуация изрядно нервировала его.
— Это я и так поняла, но… но… — растерялась в словах Инеж, не зная, как точнее изложить мысли. — Она… почему, Каз? Что ты скрываешь?
Он поднял глаза, вглядываясь в панораму за окном.
Что он делал? Придумывал, какой максимально правдоподобной ложью её скормить, или же пытался закрыть тему и больше никогда к ней не возвращаться?
Жизнь Каза — это череда войн, шрамы от которых всё не хотели заживать.
Инеж хотела — до ужаса хотела — их исцелить, но пока ей неведомы их происхождения, она не в силах ему помочь. Только стоять в стороне и тоскливо глядеть на его раны.
— Она просто ещё одно чудовище из моего прошлого, — флегматично ответил он.
Она прикрыла глаза.
Это не тот ответ, который ей хотелось бы услышать. Совсем не тот.
И Каз должен был это знать.
— Адалин слишком много хочет от тебя, — мертвецки спокойно подметила Инеж, стараясь ухватиться за каждый фрагмент раздробленной мозаики и соединить их в одну картину. — Она слишком сильно вовлечена во всё это. Она гонится за чем-то, и я не могу понять, что конкретно она от тебя хочет. Зачем хочет. Я уже выстроила сотню версий.
— Как интересно, — съязвил Каз.
Инеж не придала его язвительности значения.
— Адалин хочет письма. Даже те, которые отправляла твоему отцу госпожа Ван Кройт. Всё, что связано с этим делом, — вспомнилось ей, перебирающей в памяти всё, что она успела почерпнуть из этой истории. — Зачем? Почему она вдруг заговорила о риске оказаться у суда? Что она…
Инеж резко замолкла. Кажется, даже настенные часы прервали свой цокот, внимая ей.
Разум вдруг предстал чистейшим местом на планете. Во всей вселенной. В каждом углу неисследованного человечеством мира, который примется ещё долго таить от них свои секреты.
Казалось, круговорот чувств — раскалённых, надломленных — уже превращался в пепел, готовый осыпаться в его заранее подставленные ладони.
Неумолимая действительность. На этот раз зафиксированная до кровавых гвоздей.
С ней Инеж умела справляться. Всегда.
Но в этот раз что-то шло против неё.
— Святые… — протянула она вполголоса, глядя на текстуру дерева, испещрившую пол.
То слово кисло встрепенулось, завязалось на кончике языка змеёй. Ядовитой, думалось. Сейчас обнажит клыки и вонзится в податливую мякоть, впрыснув яд.
Но какое всё, оказывается, понятное.
Хотелось засмеяться, а ей не до смеха. Только до нервного, только до того, что заканчивался вонзившимися в волосы руками, больно стискивающими пряди у самих корней. Поэтому Инеж не смеялась, а лишь смотрела куда-то под собой в нетронутом молчании.
Вспоминала. Находила смыслы там, где их изначально будто бы и не было.
Отсутствие имени госпожи Ван Кройт в письмах.
Присутствие имени господина Ритвельда в этих же записях.
«Как звали твоего отца, Каз?» — спросила она однажды, когда он в самый-самый первый раз решился рассказать ей о своей семье, когда они сидели под одним пледом и смотрели на то, как озорно перемигивались застывшие в километрах от них звёзды.
«Ну, Каз, как звали твоего отца?»
«А как звали твою чёртову мать, Каз?»
Инеж не спрашивала. Никогда не спрашивала. Спросить «почему?» — не ответит, потому что и сама не понимала.
А сейчас попросту не было смысла.
Она подняла глаза, вновь глядя на него, дышащего мерно, смотрящего на неё так, что ей не подвластно прочитать его эмоции.
Инеж знала. Теперь она знала.
— Адалин — твоя мать… — прошептала она.
Каз помрачнел и отвёл лицо, точно смотреть на ножку стула ему стало интереснее.
— Ну, мать — это громко сказано. Скорее, женщина, из которой меня вытолкали двадцать пять лет назад.
— Каз! — выпалила Инеж, сокрушённая правдой, не в силах поверить, осознать, принять.
У Каза была мать. Все эти годы у Каза была мать.
Адалин Мертенс.
Адалин Ван Кройт.
Ей хотелось отрешиться, не думать об этом.
У Каза все эти годы была мать, родившая его против воли, и сегодня он чуть не убил её на глазах Инеж.
Мир, право же, полон безумия.
— Как… — смято заговорила Инеж. — Как это возможно?
— Ты хочешь послушать всё в мельчайших подробностях? Весь процесс? — небрежно спросил так и не поворачивающийся к ней Каз. — По-моему, письма тебе объяснили более, чем достаточно, если, конечно, она не выдумала всю эту историю с изнасилованием.
— Почему ты не рассказал? Почему, Каз? — в отчаянии спросила она. — Я все эти годы была уверена, что ты никогда не знал своей матери.
— Это почти правда.
— Я думала, она умерла самой первой.
— Разве я когда-то говорил, что она умерла? — бесцветно уточнил Каз.
Не говорил. Ни разу не говорил.
Но Каз никогда о ней и не заговаривал, не упоминал, и Инеж резонно заключила, что та ушла из жизни, когда он был совсем ещё ребёнком. Она, получалось, и правда ушла, но только из его жизни.
Каз вздохнул, подойдя, чтобы забрать у неё трость.
— Ты хотела узнать правду? Вот тебе и вся правда, — проскрежетал он, тяжело оперевшись на деревяшку и прошествовав мимо неё.
Инеж резко развернулась, чтобы посмотреть ему вслед.
— Куда ты? — недоуменно спросила она, стараясь вернуться разумом в реалию.
Каз ненадолго остановился у двери, застыл в тот же миг, когда рука улеглась на дверную ручку.
— Хочу пройтись, — и прежде, чем она успела бы что-то сказать, уговорить или предложить компанию, добавил похолодевшим голосом: — Сам.
Дверь открылась со скрипом.
Закрылась она уже с хлопком, и дом погрузился в ненавистную тишину.
* * *
Инеж больше не задавала вопросов. Абстрагировалась. Выставила стену, крошившуюся тихо-громко, теряющую крошки-камушки, предательски спадающие на голову. Полное падение она приметит, вероятно, не сразу, даже когда ей на макушку свалится целый валун, кричавший перестать закрывать глаза. Чуть погодя они лежали на диване, и немоту сводов сокрушали строки книг, выписанной на старых страницах. По пространству сновала история о корабле, плывущем без команды, появляющемся в тумане у устья реки, и о глупце, что вознамерился на него подняться. Каз читал ей, и* * *
Вплоть до того, как уныло дремлющий Саутерфлит накрыл покров позднего вечера, Инеж ждала его. Утомившись, она вышла на крыльцо и присела на ступенях, тоскливо наблюдая за тем, как ветер миролюбиво колыхал траву. Синь заволокла небеса, раскинула бесцветные огоньки звёзд по безбрежному полотну. Крыльцо освещала висевшая наверху лампа, плеснувшая по поверхности своего бестелесного янтаря, и по ореолу света беззвучно кружили светлячки. Инеж вздохнула, всё думая-думая-думая. О Казе, о Киллиане Ритвельде, об Адалин… какая там у неё фамилия? Каз ведь говорил, что она Мертенс, но вдруг её фамилия до сих пор Ван Кройт? Это и не так важно. Уже, в эту минуту, когда правда всплыла. Адалин Ван Кройт. Изнасилованная женщина. Жертва мужской похоти. Мать Каза. Человек, принявшийся мстить ребёнку за его рождение. Как иронично, что две разные фигуры в её сознании оказались одной женщиной. Инеж вяло подняла глаза, кажется, уловив какой-то стук, и сделала судорожный вдох, увидев шедшего к дому Каза. Опираясь на трость так, будто нога снова напомнила о себе спазмами, он всё подходил к ней, не сводил с неё взор, и Инеж всё тяготил вопрос: скажет он ей что-то или откроет дверь и пройдёт мимо, словно и не заметив её? Наверное, если и заговорит, то сменит тему, попытается не говорить об Адалин («О матери», — строптиво поправляло её сознание). Подойдя, Каз присел рядом, и теперь они соприкасались плечом к плечу. Где-то чирикнула птица и, вспорхнув крыльями, улетела прочь, как если бы и сама понимала, что свидетели дальнейшей сцене не требовались. — Ты хочешь знать, как всё случилось? — нежданно нарушил немоту Каз. Инеж потрясённо посмотрела на него, не веря в то, что слышала, в то, что он сам спрашивал об этом. — Да, — выдохнула она, попытавшись усмирить внутреннее беспокойство. — Да, пожалуйста, если ты готов. Если ты расскажешь мне правду. Она надеялась, что звучало это не требовательно. В любом случае, Каз и сам знал, что она ждала от него всей истории. Он взглянул наверх, на лунный шар, возвышающийся над землёй, над ними. Какими же крошечными и неприметными они все были для небесных тел, но как колоссальны их беды и проблемы. — Адалин была женой моего отца. Её никто не принуждал. Всё было обоюдно. Я не знаю, как папе удалось полюбить такую змею, — признался начавший свою повесть Каз. — Может, он просто не разглядел её натуру? Не знал ещё, с кем имеет дело? Женщины ведь тоже выбирают не того мужчину и сожалеют потом, так почему не может быть наоборот? Инеж не задавала вопросов. Не перебивала. Вслушивалась. — Она хотела детей. Хотела семью. И она получила желаемое: скоро у них с папой родился Джорди. Адалин любила его… какое-то время, — последнее слетело с него траурным голосом, и Инеж дёрнулась, отчего-то не ожидая такого расклада. — Знаешь же, как дети хотят котёнка или щенка, поиграют с ним, а потом забросят? У неё было то же самое: она наигралась с Джорди, а потом он ей неожиданно надоел. Она устала от него и даже не хотела ни играть с ним, ни заботиться. В какой-то день Адалин решила, что хочет уйти из этой семьи. И она ушла… Каз снова замолчал, воззрившись куда-то на горизонт, объятый тонкой полосой синевы. — …к Йоэлю Ван Кройту, — докончил он. Йоэль. Йоэль Ван Кройт. То самое имя, которое часто маячило перед глазами в письмах госпожи Ван Кройт. Ещё одна тайна раскрылась. — Вернее, она ушла не сразу. Всем планам Адалин помешала вторая беременность. Папа не позволил ей уйти с его ребёнком и держал дома. Правда, теперь я не могу быть точно уверен: вдруг он держал её дома после того, как изнасиловал? Да и было ли это изнасилование? — Каз, а… — Инеж прервалась, не зная, как осторожнее задать этот животрепещущий вопрос, — у твоего отца не было мысли, что ты сын Ван Кройта? — Нет, — с лёгким оттенком удивления ответил Каз, взглянув на неё. — Я почти копия Киллиана, за исключением цвета волос. Они у него были тёмно-коричневыми, как и у Джорди. Мне же достался цвет от Адалин. — Получается, господин Ритвельд не выпускал её из дома, — подметила Инеж, подумав, что теория об изнасиловании всё же хорошо наслаивалась на весь сказ. — Что было дальше? — А что могло быть? — хмыкнул он. — Я родился. К несчастью для Адалин: она была в ярости, узнав, что снова беременна от папы. Инеж недолго помолчала, переваривая услышанное, и прислонилась к его плечу. От Каза веяло холодом грядущей ночи, но сам он был таким своим, таким тёплым. — По крайней мере, она дала тебе возможность жить. Я сказала, что благодарна ей за это, и я не отрекаюсь от своих слов. Каза снова накрыла пелена омрачения, и потемневший взор его чёрных глаз опустился к продолговатой песчаной тропке, ведущей к выходу из фермы. — Она пыталась избавиться от меня во время беременности, — сознался он. И всё в Инеж похолодело от такой вести. Она всё это время была благодарна… кому? Женщине, которая, оказывается, чуть не убила её Каза, когда он ещё не успел появиться на свет? — Я был живучей заразой ещё в утробе. Жаль, правда, не убил её во время родов, — продолжил Каз, прижавшись щекой к её макушке, когда Инеж обняла его за предплечье. — Я не знаю, чем она травила меня и что делала, чтобы довести себя до выкидыша, но это сказалось на мне. Я родился очень слабым и хилым, на два месяца раньше положенного срока. Помнишь, я говорил про господина Сойерса, близкого друга отца, который поддерживал его во время судебного дела? Он был кем-то вроде местного медика. Даже он сомневался, что я дотяну хотя бы месяц, но, кажется, папа с братом обо мне хорошо позаботились, раз я дожил до сегодняшних дней. Уже не думая о том, изнасиловал ли господин Ритвельд жену или нет, Инеж мысленно поблагодарила его отца за то, что Каз сидел рядом с ней, живой и здоровый. — Иногда я думаю, — глядя на свою ладонь, изрёк он, — может, мой страх к прикосновениям — это результат её попыток прервать беременность? Пальцы Каза дёрнулись. Обычные, человеческие, более не чувствующие отторжения от тактильного контакта. — Сейчас я не кажусь физически слабым, но тогда… — он прервался ненадолго, вспоминая не самые светлые годы. — Я быстрее всех уставал во время игр. Помню, как засыпал на ходу, и Джорди приходилось нести меня до дома на спине. Там уже папа укладывал меня спать. Завороженно слушая его, Инеж не могла не понять, почему Каз так хотел верить, что обвинения Адалин были ложью. Киллиан Ритвельд заботился о нём. Он заменял ему второго родителя, который пытался от него избавиться. И как тут поверить, что такой человек способен на такое тяжкое преступление? — Но ведь ты видел Адалин и раньше, верно? — спросила она. — Что было дальше? — Она оправилась через пару дней после родов и ушла к Ван Кройту, — пояснил Каз. — Я видел её однажды, но запомнил. Навсегда. Мне было тогда пять. Джорди — девять. Мне казалось, он надеялся, что Адалин вернётся в семью, что всё снова будет хорошо. Она ведь побыла для него матерью какое-то время. Но она даже не посмотрела на него, как будто забыла, что это сын, которого ей так хотелось сначала. Адалин пришла требовать с отца денег. Она требовала их долго, даже когда уехала из Саутерфлита вместе с Йоэлем Ван Кройтом. Я… я не думал, что застану её здесь. Не думал, что она снова объявится в моей жизни. Инеж провела ладонью по его плечу, прижалась к нему лбом, и боль Каза, как было всегда, стала и её, стала общей. Впилась в неё, предварительно вспоров ему спину и вероломно подобравшись к ней, но она не будет противиться, не станет опираться. Не отгонит, если Казу будет от этого хоть немного легче. Ей всё равно уже на поступки Киллиана. Всё равно, когда из-за ошибок двух людей страдали Каз и его брат. — Я не знаю… — протянул он, и вечно волевой голос дрогнул. — Не знаю, как всё было на самом деле. Не знаю, правда ли отец изнасиловал её. Не знаю, хочу ли знать правду. Я так хочу ненавидеть её, Инеж. Хочу отомстить за всё, что она сделала, но если он поступил так с ней… если он… если… — Тш-ш, — шепнула Инеж, потянувшись, чтобы утешающе поцеловать его в висок. — Помнишь, о чём мы вчера с тобой говорили Каз? Ребёнок не должен отвечать ни за что и ни перед кем. Даже если твой отец и поступил так, ты — не он. И Джорди тоже. Вы не должны были быть в ответе за трагедию матери и грех отца. — Я знаю, — просипел Каз, задрожав, когда она обняла его за плечи. — Я знаю, но это так сложно и запутанно. Если бы я смог узнать, что произошло перед этим. — И ты узнаешь, — заверила его Инеж. — Завтра ты пойдёшь к Адалин и потребуешь у неё ответы. Каз оцепенел всего на миг, и в тотчас, выпучив глаза, неверяще поднял их на неё. — Что? — запнулся он, коротко кашлянув. — Инеж, я убью её раньше, чем она откроет рот. Я пытался убить её сегодня. Думаешь, завтра я сдержусь? — Да, — уверенно произнесла она. — Сдержишься. Сможешь, — шепнула Инеж ему в смольные космы. — Потому что я буду с тобой. От начала и до конца. Ты не пройдёшь этот путь один. Каз не ответил, но отсутствие громких разъярённых протестов было лучше любого согласия, и Инеж посмотрела на небо, ставшее свидетелем их разговора. Звёзды приветливо замерцали им. Как будто обещая сохранить увиденное в тайне.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!