Глава 10. «Одна тайна на четверых».

      Наверное, выдержка у Каза и впрямь стальная, раз под новым солнцем он шествовал ровным ходом, либо же это лицедейство в самом его тривиальном обличье. У неё же ощущение, будто свора чертей прошлась по её костям и сплясала на них бесовский гавот: внутри лихорадило, и в кровь вплетался завиток мороза, несмотря на погожий день. Ей доводилось говорить с Адалин, доводилось раз побывать в её доме, но тогда она была не более, чем старушка, которую Каз много дней назад гнал прочь. Теперь же Инеж ступала к ней, зная, что госпожа та — его мать.       «У него был кто-то из семьи всё это время, — вскипало в ней вплоть до того момента, когда раскосый блеклый луч приземлился ей на высунувшуюся из-под одеяла пятку, и сейчас глядевшая на Каза Инеж не могла думать ни о чём более. — Все эти годы у него был родитель».       Вспоминая тот день, она вела его до дома Адалин, говоря, когда оставалось пройти немного. В какой-то миг Каз недоверчиво посмотрел на неё, и только преисполненное подозрением «откуда ты…» слетело с него, как он снова стиснул губы в тонкую гвоздичную нить и негодующе прошёл мимо. Инеж же почувствовала себя неуютно, вспомнив: до последнего надеясь удержать то в секрете, она так и не рассказала Казу, что сидела в доме немолодой госпожи.       Вскоре проступили очертания дома, который они искали. Свет искрился на щербинах дубовой крыши, и если в прошлый раз Инеж овладел примитивный дискомфорт и внутреннее напряжение, то отныне от этих стен веяло холодом.       То, как пройдёт эта встреча, как пройдёт разговор никогда толком не общавшихся матери и сына — вопрос на миллион.       Каз прошагал неторопливо, буравя тяжёлым взором тёмную дверь. Кулак его поднялся, застыл на полпути, будто не решаясь на это действие, а потом, пересилив все мысленные отвержения, несколько раз стукнул. Ожидалось, что по сторону прозвучит если и не голос, то хотя бы отдалённые шаги, но ответом им послужила тишина.       Инеж подумала, что, может, Адалин не дома, но Каза подобная мысль не посетила. Она поняла это по тому, как он постучал снова, на этот раз чуть настойчивее.       И снова полное безмолвие, только застрекотал какой-то жучок в зарослях.       Каз всё стоял, точно возражая всем не прозвучавшим предположениям, что хозяйки могло здесь не быть.       Наконец, не выдержав, он резко огрел кулаком по двери, да так, что древесина от настолько внезапного удара сокрушенно скрипнула.       — Открой уже, старая ведьма! Я прекрасно знаю, что ты дома! — разразился неистовым возгласом Каз, раззадоренный отсутствием всякой реакции на свой приход.       В его громком скрежете Инеж уловила и другой звук, и через пару секунд дверь им открыла раздражённая его нахальной выходкой Адалин.       — Может, тогда прекратишь рушить мой дом?! — рявкнула на него хозяйка.       Возвышающийся над ней Каз шумно втянул в лёгкие воздух, стиснув челюсть до скрипа. Ладони его сжались на навершии трости, и Инеж внимательно следила за тем, чтобы на месте клюки не оказалась шея его матери.       Или же женщины, которая биологически являлась матерью Каза.       — Есть разговор, — нарочито равнодушно произнёс он.       Адалин скривила губы в преддверии протеста.       — По-моему, вчера твой нож говорил мне совсем другое, наглый мальчишка, — со сдержанным упрёком отрезала она, уперев одну руку в бок.       — Как видишь, сегодня он молчит, — сухо ответил Каз.       — Чего тебе от меня понадобилось? — не выдержав неопределённости, фыркнула женщина.       Веки Каза слегка опустились, и рука его потянулась, припав к косяку двери.       Инеж с опаской следила за происходящим, всё дожидаясь, что ей придётся вклиниться в их не начатые распри. Адалин не была низкой, — уж рядом с ней, по крайней мере — но в сравнении с Казом она выглядела довольно хрупкой.       И это обыкновенный вопрос времени, когда ему захочется продемонстрировать, насколько.       — Я пришёл за ответами, — отсёк Каз той интонацией, которая так и твердила, что возражений он не только не воспримет, а ещё и заставит за них крупно пожалеть.       Но плохо знающая Каза Бреккера Адалин отличалась вопиющей гордыней:       — Тогда иди и ищи их в другом месте, — велела она, спеша закрыться вновь.       — Кхм, — кашлянула Инеж, силясь привлечь к себе внимание, и прищурилась, когда уставшая от их присутствия Адалин повернулась к ней. Ощущение странное, будто ей приходилось зажимать к углу человека и держать на поводке озлобленную бойцовую собаку. Одно разжатие пальца — и та, оглушительно залаяв, бросится на обидчика. — Вам лучше не играть с огнём, госпожа… Ван Кройт.       Адалин широко раскрыла глаза на секунду, а затем они вновь приняли своё обычное положение.       — Надо же. Он тебе всё выдал, значит, — проговорила она жёлчно, вздёрнув точёный подбородок.       — Выдал, — в тон Казу подтвердила не сводящая с неё взгляда Инеж.       — Что ж, — примирительно протянула Адалин, сделав разумный шаг в сторону и дав им путь. — Заходите, тогда уж. Решим всё быстро и разойдёмся.       Каз не изменился в лице, когда проходил порог её дома. Не изменился в лице, когда уловил, как её тяжёлый холодный взгляд провожал его, пока он шёл по коридору. Инеж же, так и не проронив ничего, безмолвно прошла за ним, опрометью взглянув на недовольную их вторжением Адалин.       «Маму Каза, — содрогалось в мыслях, смещая имя. — Это мама Каза».       Дикость. Вся ситуация, от начала — ещё до его рождения — до этой минуты.       Инеж миновала холодно-коричневые стены, вспоминая, как раньше, бывало, сожалела, что у Каза не было родни. Он рассказывал о брате и отце ещё задолго до первой поездки в Саутерфлит, и её чуткое сердце поспешило заполнить пустошь, оставленную потерей всей семьи. Она приглашала Каза в Равку, тихо радуясь, когда её родители обращались к нему как к сыну, и порой так отчаянно мечтала оставить его в сулийских степях, в том месте, где будут люди, для которых он всегда любим.       А у него, оказывается, всё это время был родитель. Был кто-то, из чьей плоти и крови он появился на свет. Кто-то, кто мог о нём позаботиться.       Кто-то, кто отрёкся от этого и брезгливо выдал ослабленного, полуживого мальчика в руки отца.       Каз присел в гостиной, не дожидаясь приглашений. Видевшая его во второй или третий раз за жизнь, Адалин бы прозвала его состояние спокойным и сосредоточенным, но Инеж видела по пальцам, барабанившим верх трости: Каз готовился к смертоносному рывку. Он сам — как дикая тварь, которая так и ждала момент, чтобы броситься в атаку и вцепиться в глотку.       «Только бы обошлось без крови», — взмолилась Инеж, присев ближе к нему, одновременно с хозяйкой дома.       Адалин что-то пробормотала, уложив ногу на ногу. Скрещённые руки улеглись на колено, и сама она взглянула на сына глазами равнодушными и упрекающими. Они были ярко-зелёными, словно припорошенная утренней росой трава, но в эту минуту такими казовскими. И как Инеж могла раньше не заметить этой схожести? Как могла не придать значения тому, что они смотрели на этот мир с одинаковой отчуждённостью?       Наверное, Каз бы ужаснулся её мыслям.       — Что тебе надо? — задала Адалин вопрос, ответ на который получила ещё тогда, когда они столкнулись у порога, — и всё же этого объяснения оказалось чертовски мало.       Каз хмыкнул, на миг опустив глаза. Одна рука его тоже опустилась с трости, улёгшись рядом.       — По-моему, я уже ясно выразился: мне нужны ответы. Для начала на то, зачем тебе понадобилось заново влезать в это дело, — произнёс он, войдя в образ вышедшего на полемику с вражескими бандами Грязных Рук.       — Я предлагаю закрыть его и забыть о том, что было, — с нажимом ответила Адалин.       — Закрыть? — насмешливо выдал Каз, но Инеж чувствовала, что ему совсем не смешно. — Как интересно жертва запела. Закрыть. И как же ты его закроешь?       — Всё просто, — не теряя достоинства сказала она, свысока посмотрев на сына. — Ты передашь мне всё, что у тебя есть, если оно вообще есть у тебя. Неважно, что ты нашёл: записи, судебные обвинения, копии исков. Всё останется у меня и мы разойдёмся на мирной ноте.       — Останется для чего? Чтобы поехать со всем найденным добром в Лиж и напомнить суду о случае двадцатипятилетней давности? Чтобы взвалить на меня остаток долга?       — Нет, — покачала головой Адалин. — Нам обоим не нужны проблемы. Как я уже говорила, мне хорошо известны все слухи о Грязных Руках и его бесчинствах. Мне рассказывали о монстре из Бочки, который носит зубы своих врагов в карманах. Я просто не могла тогда и подумать, — она хмыкнула, и что-то презрительное промелькнуло в том, — что им окажешься ты.       — Ты так и не ответила, — процедил Каз с угрозой. — Зачем тебе это всё?       — Чтобы был гарант, что ты сам не будешь копаться глубже.       Солнечное сияние в этих холодных стенах душило. Проникало под кожу.       Инеж стало так неуютно, и сама она не помнила, чтобы ею когда-то овладевала такая неусидчивость. Вероятно, ей стоило молчать, сидеть и выжидать, когда они дойдут до одного общего решения, и вмешаться только тогда, когда бесы Каза сорвутся.       Она не выдержала, и её собственные черти взревели, вырывая звякающие цепи.       — Ответьте честно, — заговорила Инеж, хмуро повернувшись к Адалин и пытаясь не думать, как Каз отреагировал на её непредвиденное вмешательство, — это правда, что Киллиан Ритвельд изнасиловал вас?       Адалин смотрела на неё периферией зрения, и её эмоций разобрать не составило труда.       В груди у неё вспыхивала явственная неприязнь в обёртке из замешательства. Кажется, с той секунды, как Каз начал вести с ней разговор, но томившаяся в ожидании Инеж действовала в спешке. Устав, она дёрнула за ту обёртку, и проблеск оторопи обнажился сам по себе.       В Инеж и самой всё замерло, стало таким крошечным, таким уязвимым.       Затянувшееся молчание ни о чём толком не свидетельствовало: что в имперских краях Шухана, что в сулийских степях, а женщин до сих пор зачастую стыдили за то, что им пришлось стать жертвой чужих перверсий. Вполне могло статься, что Адалин изнасиловал собственный муж в порыве одной из ссор, и с того дня она не стремилась распространяться о грехе своего покойного супруга.       «Но разве тогда она бы рассказала обо всём суду, зная, что дело распространится на всю деревню?» — всплыла логичная мысль.       Вопросов и версий невероятное количество, а Адалин, как назло, всё молчала.       Пока в один момент губы её наконец не шевельнулись.       Пока она, вздохнув тихомолком, не раскрыла очередную карту:       — Нет.       Инеж выпрямилась, сорвавшись на выдох. Вот и… всё. Вся тайна, из-за которой когда-то так всполошился весь Саутерфлит, тайна, которая стоила Казу детства.       Боковым зрением Инеж заметила, как заиграли желваки на его челюсти. Он знал, догадывался, хоть периодически и сомневался, но одно дело самому выстраивать истину из пустоты, цепляясь за фантомные надежды и набившие оскомину «вопреки». Совсем другое — убедиться в этом самому, узнать, что всё собственное горе построено на чьей-то лжи. Совсем другое — услышать всё из уст той, которая пустила эту цепочку несчастий.       Отец Каза не виновен. Его оклеветала жена.       Оклеветала и втянула в игру, в которой пострадали и их сыновья.       Сам Каз, с силой стиснувший трость, воззрился на Адалин со взятым в стальную хватку исступлением, готовым в любую минуту вырваться наружу.       — Зачем? — извергнул он.       Адалин шикнула, и вороные кольца кудрей слабо качнулись.       — Странный вопрос от того, кого в Бочке считают гением, — уничижительно съязвила она.       — Деньги, — низверг Каз своё же непонимание, и с губ его вырвался нервный, судорожный смешок. — Всё из-за денег, да? Пятьсот тысяч крюге. Надо же. И кто же инициатор идеи? Твой новый муж? Дай угадаю: тех «свидетелей» он подговорил подтвердить изнасилование в суде?       — Фальшивых свидетелей нанял Йоэль, — подтвердила Адалин без тени раскаяния, — но идея принадлежит мне.       Инеж оцепенела, услышав её утверждение и тон, которым то было произнесено.       Идея принадлежала Адалин. Идея оклеветать мужа и навсегда заклеймить младшего сына рождённым порочной связью. Обречь своих детей на вечные клевки от напыщенных судей и псевдомилосердных работников инстанций, которые несколько раз пытались уволочь мальчиков в детский приют.       Идея принадлежала Адалин и…       «О Святые…»       …маме Каза.       Инеж ощутила себя лишней в этом доме и подумала, что стоило уйти и позволить ему прикончить Адалин так изощрённо, как ему заблагорассудится. Одновременно с тем она отчетливо осознавала, что не могла покинуть дом: невыносимый пресс, что в это мгновение незримо давил на Каза, мог запросто раздавить его, размазать по полу, останься он здесь один.       И тогда Саутерфлит поглотит хаос.       Каз оставался убийственно невозмутимым.       — Тебе, значит, — повторил он.       — Мне, — кивнула Адалин, видимо, не чувствуя ни капли стыда за свой поступок.       И края рта его дрогнули, силясь очертить по теням впалых щёк кривую, сломанную ухмылку.       — Ты же сказала, что слышала о моих преступлениях, — раздался суетливый скрежет, и Инеж почувствовала, как естество её окаменело, боясь за то, что могло стать с Казом после такой правды. — Ты сказала, что не хочешь, чтобы я брался за это дело. Получается, ты очень даже хорошо понимаешь, что я могу с тобой сделать. Понимаешь, насколько я безумен.       Инеж не успела ни моргнуть, не предпринять ничего.       Каз был удивительно-быстрым: только алая паутина капилляров испещрила белую склеру очей, он метнулся к Адалин через весь стол, и едва та уловила миг его приближения, как бледная рука кеттердамского душегуба сомкнулась на её горле. Женщина закряхтела, схватившись за его пальцы, принявшись безрезультатно бить по ним в попытках высвободиться, что-то сипло хрипеть, путая мольбу с угрозами.       — Хочешь, чтобы я показал тебе?! — выпалил он, вжимая кашляющую Адалин в кресло, и маска выдержки, до этого не выдающая себя ни единой трещиной, распалась в кроху.       — Каз! — воскликнула подбежавшая к ним Инеж.       — Скажи это ещё раз, — шипящим скрежетом велел не слышавший её Каз, усиливая хватку. — Скажи, что это была твоя идея, и посмотри, что я с тобой сделаю.       — Каз, всё! Всё! Хватит! Прекрати! — сбивчиво протараторила Инеж, пытаясь их разъединить, пусть в душе она так неправильно хотела не вмешиваться и дать случиться тому, что должно было случиться давно.       Она разъединила их, встала перед ним, ограждая от матери. В тумане траурного рёва, что заволок помутневший рассудок, Каз таки услышал её просящий голос, и дрожащие руки сами отпустили горло Адалин. Та, ощутив свободу, схватилась за шею и отвернулась, судорожно и громко хватая воздух. По-оленьи испуганные, заполненные тонкой пеленой слёз, изумрудные глаза глядели в пол, не видя ничего, не различая, и дыхание Адалин заполнило пространство гостиной, застелило укрывшую округу тишь.       Инеж вовремя остановила себя, когда разум вдруг предложил учтиво уточнить у госпожи, в порядке ли она. Состояние Адалин волновало её в последнюю очередь.       Куда больше ей хотелось спросить то у Каза, чьё шалое сердцебиение она ощущала на своей ладони, удерживающей его. Инеж не осведомилась лишь потому, что получить какой-то мало-мальски внятный ответ, не ограничивающийся потоком отборного мата, у неё не получится.       — Ты… грязный щенок, — прошипела Адалин, как будто забыв, что этот «грязный щенок» чуть не задушил её. Инеж подумала о том, простят ли ей Святые, если она отшагнёт и даст Казу докончить начатое. — Ты поплатишься за это.       — Я уже поплатился ни за что. По твоей вине, — в вихре ненависти процедил Каз.       — Получается, поплатился недостаточно.       — И что тогда? — полубезумно усмехнулся он. — Попытаешься и меня в суд затащить?       — Попытаюсь! Даже не сомневайся в этом! И я сделаю всё, чтобы ты сгнил в решётке для тебе подобных!       — Перестаньте! — повысила на Адалин голос уже и обернувшаяся через плечо Инеж, стоявшая между ними. — Перестаньте уже! Он ваш сын!       — Я не хотела его!       Она могла поклясться, что услышала, как зазвенело её ветхое самообладание.       «Я не хотела его».       Мальчика, который был рождён, чтобы в будущем стать страхом столичных аллей. Парня, который когда-то спас её из гнета неволи. Мужчину, которого она учила заново любить и которого сама сделала центром своего нового, устойчиво держащегося на застывшей трясине мира.       Сложить всё это, и получался человек, которого не хотела его собственная мать.       А Каз и не замер, не оцепенел, не выдал, что слова Адалин могли его хоть как-то задеть. Если он и отгородился от них, то взыграло ли то выбеленно-ясное понимание, что его рождение и правда не хотели? Понимание того, что для кого-то он был не просто случайностью вкупе с огромной чередой непрошеных неудобств, а ошибкой, от которой так и не смогли избавиться?       «Не смогла избавиться она, — поправила себя Инеж, отчаянно копаясь во фрагментах вчерашней ночи. — Киллиан хотел его. Господин Ритвельд заботился о нём».       Каз не ответил. Не нашёл подходящих слов.       Он тяжело сел на место, и Инеж вторила за ним, не в силах отделаться от того, что ей пришлось услышать. Может, и правда не стоило останавливать Каза, когда он пытался задушить её? Не стоило вмешиваться, а лучше помочь ему после расправы надёжно закопать труп?       — Мне всё равно, — изрёк Каз. — Я всегда знал это.       — Тем для тебя и лучше, — фыркнула Адалин.       — Мне всё равно на то, как ты обошлась со мной. Я тебя даже не знал почти всю свою жизнь, — с нажимом продолжил Каз, — но Джорди все годы надеялся, что когда-нибудь ты вернёшься.       — Так надеялся, что не удосужился высказать накипевшее своими словами, — небрежно протянула она, взмахнув рукой в неопределённом жесте. — Что такое, а? Твой брат стал слишком гордым, чтобы самому всё сказать, и он послал тебя?       — Он умер пятнадцать лет назад.       Адалин не ответила.       Глаза её опустились, и пристально следившая за ней Инеж понадеялась, что увидит в них мерцание слёз. Джорди был не простом её сыном: он был первенцем Адалин. Сыном, которого она хотела, которого правда ждала, пускай позднее и окрестила его надоевшим.       Надежды Инеж не оправдались: она только стряхнула пыль, осевшую на коленях.       — Жаль, — простодушно произнесла Адалин.       — Он мог быть жив, — тем же тоном продолжил Каз, с презрением уставившись на собеседницу, и в стальном голосе просочилась горечь давней утраты, — если бы не ты.       — Ищешь, кому присобачить чувство вины?       — Если бы ты не бросила его, если бы заботилась, если бы приезжала не выбивать из отца деньги, а хотя бы иногда интересоваться сыном, — не внимая её реплике дополнил он, и Инеж затаила дыхание. Интересоваться сыном. Каз даже о себе не говорил, смирившись с тем, что был нелюбим матерью с того момента, как та узнала о второй беременности, — если бы не этот чёртов долг, который ты собиралась перекинуть на него, он бы не был вынужден продавать ферму. Он бы не поехал в Кеттердам. Он бы не умер. У меня сейчас был бы брат.       — Я не заставляла его ехать в столицу, — возмущённо возразила взмахнувшая рукой Адалин. — Поехал бы в другой город. Белендт, Олендаль, Гирехт — вся Керчия открыта. Кто его, деревенского простака, просил соваться в Кеттердам?       — Это всё ты, — жёстко отсёк Каз, и до этого дня невиданное пламя яростно засверкало в его чёрных глазах, заплясало ватагой озлобленных демонов, заверещавших в его нутре. — Я, папа, Джорди — мы все страдали из-за тебя. Из-за твоей лжи. Просто потому, что ты решила обменять наши жизни на пятьсот тысяч крюге.       — Которые я не получила, — флегматично вставила Адалин.       Каз не успел ответить ей, не успел ничего предпринять, как послышался грохот.       Инеж быстро повернулась на звук, вспомнив: когда она была в этот доме впервые, то точно так же услышала странный звук, напоминающий падающее тело. Адалин оправдалась присутствием неуклюжего племянника, но в тот раз и сам грохот раздался со второго этажа. Теперь же он был совсем рядом, у лестницы в коридоре, всего в паре метров от них.       Обернувшись, чтобы взглянуть на источник шума, и увидев его, Инеж привстала с места от изумления.       — Фабиан? — недоуменно слетело с неё.       Тот самый подросток, недавно выдвинувшийся провести уборку в доме Каза, повернулся на звук своего имени. Увидев её, он вздрогнул, а, посмотрев на злобно зыркнувшую на него Адалин, оторопело выпучил глаза-аквамарины и поспешил встать. Пару раз лихорадочно стряхнув с себя пыль, Фабиан тут же развернулся и торопливо прошёл вверх по лестнице, но судя по звукам, он так и не поднялся до своей комнаты и остался подслушивать их разговор.       Инеж вновь присела, бросив вопрошающий взгляд на Адалин.       А вот с самого начала знавший, что Фабиан пришёл к ним с дурными помыслами, Каз хмыкнул.       — Так и думал, что это был твой дешёвый трюк, — пренебрежительно обратился он к Адалин.       Старая госпожа издала тихое «ц», усевшись поудобнее.       — Ты ныл о брате, Каз? Пожалуйста, — и махнула в сторону лестницы, где, должно быть, всё ещё стоял подслушивающий их подросток. — Можешь тогда забрать Фабиана.       От такого стечения обстоятельств Инеж едва не подавилась воздухом, неверяще глядя на старушку. Она перевела взгляд на Каза, не выдавшего мимикой ни единого намёка на ошеломление, но застывшие, в упор смотревшие на Адалин глаза говорили громче слов. Какие-то секунды в гостиной висела тишина, и в ней Инеж удавалось услышать даже прерывистое дыхание Каза.       Губы его сжались, точно склеившись, и, думалось, прошла вечность, прежде чем они разомкнулись.       — Что? — неотрывно глядя на визави спросил он.       И маска — в который раз по счёту? — слетела с него.       Только Адалин собралась сказать что-то, как Каз поднял руку, требуя замолчать, не желая верить, пытаясь отрешиться от новой правды, выстроить стену.       Инеж горько проследила за тем, как он опустил взор.       У Каза все эти годы была мать, которую он не знал.       У Каза все эти годы был брат, о существовании которого он узнал только что.       — Хотя… чему я удивляюсь? — нервно усмехнулся он, будто во мгновение ока снова позволит аффекту овладеть его разумом, снова накинется на Адалин. — Ты устроила всю эту аферу ради денег, ушла к другому, заручилась его помощью во всей этой игре. Почему я должен удивляться тому, что ты заделала третьего ребёнка?       — Шестого, — буднично поправила его Адалин, и Казу резко стало не до смеха, даже сбивчивого. — Два сына и дочь остались с Йоэлем в Рентвире. Фабиан от третьего брака.       Со свистом выдохнув воздух сквозь сжатые зубы, Каз прикрыл половину лица ладонью.       Инеж слушала, не в силах поверить. Она не осознала, как чуть подвинулась в сторону, приблизилась к нему, как если бы могла прикрыть собой явно не нуждающегося в том Каза. Неприязнь к Адалин крепчала с каждым прозвучавшим от неё словом, и ей не хотелось представлять, что ещё могла выкинуть эта женщина.       — Ещё трое детей в Рентвире. Ты и их бросила, получается, — чуть слышно, словно боясь потревожить тишь, хмыкнул он. — А этого чего тогда оставила?       — Не на кого было скинуть: его отец сам сбежал.       — Хотя бы цел остался. Видимо, довольно разумный мужчина.       — В отличие от Киллиана.       — Возможно, — неожиданно согласился сощурившийся Каз. — Возможно, мой отец и правда был не самым умным человеком. Ему стоило зарезать тебя сразу, как ты родила во второй раз, и сказать всем, якобы тебя жестоко разорвало во время родов. Вместо этого он позволил тебе уйти и позже загнать нас всех в могилу.       — Может, и стоило, — пожала плечами Адалин. — Не зря мы согласовали, что он не особо умен.       Она сложила руки домиком, внимательно вглядываясь в Каза.       Инеж это не понравилось, и она внутренне напружинилась. Что ещё Адалин могла выкинуть? Что сделать? Какое бесовское отчаяние пробудить в Казе, наконец стянувшем завесу таинства?       — Ты сказал, что Джорди умер, — произнесла она как нечто прозаическое после затянувшейся паузы. — А если я скажу тебе, что он приходил ко мне пару месяцев назад? Что он говорил о тебе и тоже сказал, что ты давно не жилец?       Отклик Каза был совсем не тем, что на известие о новых детях Адалин.       Несколько секунд он не шевелился, по-прежнему уставившись на неё. Немота дома нарушалась лишь его тяжёлым дыханием и шумом крови в ушах, и если Инеж и слышала гул обеспокоенного сердца, то не смогла вычислить, чьего именно: своего или Каза.       Но она видела. Она так отчётливо видела.       Его потрясение. Его надежду. Его страх.       Непонимание оттого, как это могло быть, если он сам выбрался с трупа брата на сушу и оставил его на взбудораженных штормом водах. Оттого, что он не ведал, откуда этот страх, какая ему причина.       — Ты… — на выдохе только и смог произнести Каз.       Голова его дёрнулась, и сам он выражал полное неверие.       Уставший, обессиленный этим разговором мозг практически пульсировал, и Инеж, никогда не знавшей Джорди, хотелось, так хотелось, чтобы всё стало правдой. Мать Каза была жива всё это время, у него было три младших брата и сестра. Неужели не могло так случиться, что среди его родни затесался бы считавшийся мёртвым старший брат, который знал его ещё ребёнком, который заботился о нём и был рядом в моменты падения?       «Святые, пожалуйста», — взмолилась Инеж.       Каз снова заговорил, и она ясно услышала в его скрежете опаску:       — Ты сейчас серьёзно?       — Нет, — опровергла то Адалин, и он вздёрнул брови. — Просто хотелось проверить твою реакцию. Ты оказался до ужаса предсказуем.       Каз мигом ожесточился. Линии бровей, до этого высоко поднятые, вновь припали к векам, чернота зрачка пожрала полностью насилу заметный проблеск яшмы у обручей-радужек, и сам он напоминал отныне каменную статую больше, нежели человека.       Сердце Инеж сжалось.       «Это был её первенец», — глухо перестукнуло в мыслях.       Первенец, которого она поначалу так хотела. Которого какое-то время Адалин даже любила, пока ребёнок ей в один день не наскучил.       Инеж потянулась, незаметно для её глаз зарывшись рукой под стол и принявшись искать там руку Каза. Найдя — обхватила, сжала в жесте немой поддержки, да так, что костяшки её должны были покрыться белёсыми пятнами. Сжала так, что ощутила забившийся под его кожей пульс так же отчётливо, как ощутила бы свой.       Адалин же, припав спиной к спинке кресла, всё не переставала смотреть на Каза.       — Я и не знала сначала, что вы уехали, — непонятно для чего продолжила она. — Кто-то из Саутерфлита отправил мне письмо с вестью, что Киллиана придавил плуг. Я приехала сюда так быстро, как могла.       — Выбивать из Джорди остаток долга, — сквозь зубы процедил Каз, не смея надеяться на другое.       — Верно, — не стала отрицать правды Адалин, — но он оказался чуть шустрее. Узнав, что твой брат продал ферму и сбежал, я мечтала только найти его и вырвать ему голову. Я собиралась обратиться к суду Лижа, чтобы те начали его поиски, но угадай, кто встал у меня на пути? Кто-то, кто до последнего был на стороне твоего отца.       — Господин Сойерс, — ни секунды не думая, ответил Каз.       Адалин безучастно кивнула.       — Да. Саймон Сойерс. Старый друг Киллиана, — с некоей ненавистью подтвердила она. — Этот благородный идиот решил поиграть в защитника. Устроил такую возню с бумагами и доводами, прочесал весь уголовный кодекс, чтобы не позволить мне добраться до Джорди, что суду проще было всё отклонить, чем разбираться дальше. Моё дело просто закрыли.       Каз выслушал её до конца, не перебивая.       Ни единый мускул не дрогнул на его лице, пока она вещала про Сойерса, про бумаги, про то, как её дело отложили в сторону, изваляв в старческой пыли. Только пальцы его, всё ещё стиснутые в ладони Инеж, медленно, почти незаметно расслабились.       Чуть склонив голову набок, он будто принялся рассматривать Адалин под новым углом. Таким, в котором она не враг, не цель, а нечто… исчерпанное.       — Значит, — произнёс Каз наконец, тихо, без нажима, — всё, что ты сделала, оказалось напрасным.       Адалин едва заметно повела плечом.       — Я бы так не сказала, — проворчала она.       Каз усмехнулся.       И усмешка была совершенно не той, к которой привыкла Инеж. Не острой и не хищной. Пустой, сломанной где-то у основания, у самой сердцевины.       — Скажешь, — отрезал он обещанием. — Просто не сегодня.       Каз медленно поднялся. Руки отпустили её ладонь, чтобы отыскать трость, зацепиться за неё прочнейшим якорем. Движения его были почти ленивыми, но Инеж видела: он на грани того, чтобы метафорично расщепиться на сонм частиц.       Адалин наблюдала за ним, не скрывая настороженности.       — Ты так просто уйдёшь? — недоверчиво уточнила она, прищурившись. — После всего, что услышал?       Каз посмотрел на неё с высоты своего роста, смерив снисходительным взглядом.       — Ты стоишь того, чтобы я остался? — чопорно осведомился он. — Я пришёл за ответами и получил их. В следующий раз, придя, я потребую совсем других ответов, и лучше бы тебе подготовиться к этому дню.       — То же мне, страх Бочки, — цыкнула не впечатленная Адалин.       Каз послал ей хищную, скалящуюся ухмылку.       — Плохо до тебя доходили сплетни обо мне. Я не убиваю сразу: я даю добыче время наивно думать, что она в безопасности и вдали от меня. Иначе не интересно.       Инеж поднялась следом за ним, но прежде чем уйти, шагнуть в сторону, она на мгновение задержалась. Взгляд её, изучающий и внимательный, скользнул по старой госпоже, что сидела в кресле, всё ещё пытаясь вернуть себе видимость контроля.       «Мама Каза», — отозвалось в ней. Снова. В сотый раз, если не считать вчерашний день.       Заметив, как она разглядывала её, Адалин едко усмехнулась.       — Тебе есть, что сказать мне на прощание? — язвительно обратилась та к Инеж, когда Каз уже шёл по коридору.       Инеж нахмурилась.       — Возможно, это не прощание, — флегматично возразила она её уверенным утверждениям. — Может, мы с вами ещё встретимся, госпожа Ван Кройт, и тогда нож будет уже в моей руке.       И с той клятвой отвернулась, прошла за Казом, больше не оборачиваясь к госпоже, да и Адалин не удосужилась ответить.       Инеж шла не оглядываясь, и мысли то сбивались в кучу, то сокрушались с дробью казовой трости. Они обошли коридор, и вскоре свет солнца ударил по сетчатке глаз, заставив сощуриться и на мгновение отвести лицо. Дверь за их спинами закрылась с тихим, почти вежливым щелчком, когда они вышли за порог, и она позволила себе исторгнуть выдох, не зная, что чувствовала сильнее: облегчение или тяжесть.       Если спрашивать о чём-то крайне релевантном, то что чувствовал Каз?       Он безмолвно прошёл дальше, и шествующая рядом Инеж взглянула на него. Его эмоций не разобрать — он снова залепил их маской, и в эту минуту Каз в самом деле виделся ей изваянием из холодного мрамора. Прекрасным и бесчувственным, таким, что мог обжечь своей стужей кончики пальцев.       — Каз, — обратилась Инеж к нему осторожно, всё думая податься ближе, прижаться к плечу и утешить своим присутствием.       Но едва он подумал повернуться, как за спинами их раздались торопливые шаги.       — Это правда? Ты мой старший брат?!       Каз остановился сразу, как услышал этот возглас, оцепенел, и казалось, что шары зрачков свелись не то в карликовые точки, не то в узкие, практически змеиные щёлки. Челюсть его сжалась, выдавая грозившееся обратиться в ярость раздражение, и Инеж с тревогой посмотрела на стоявшего за ними Фабиана. Подросток пока ещё, по всей видимости, и не знал, на что обрекал себя такими неосторожными возгласами.       Переборов гнев, Каз посмотрел на него — на младшего брата — через плечо.       — Нет, — прошипел он, обхватив пальцами клюку.       Однако мальчишка всё не унимался.       — Но ведь мама сказала… — снова заговорил Фабиан и охнул, когда раззадоренный его строптивостью Каз сделал тяжеловесный шаг к нему.       — Да мне плевать, что сказала твоя дрянная мамаша! Я тебе не брат! — вскричал тот, и придавленный его тенью бедолага забился в дрожи, вспомнив, как испугался Каза ещё в день их первой встречи.       — Каз, — сорвалось с приблизившейся Инеж, обхватившей его предплечье и успокаивающе проводящей ладонью по руке. Будь сейчас перед ними Адалин, она бы вряд ли стала останавливать его, но Фабиан не должен отвечать за её ошибки. Как не должен был Каз. Как не должен был Джорди. — Тш-ш-ш, всё хорошо, Каз. Он ни в чём не виноват. Не вреди ему.       Что-то в ней тому воспротивилось.       Уже и смысла отрицать не было: в тот день Фабиан явился к порогу их дома по велению Адалин, чтобы во время псевдоуборки прочесать комнаты и найти компромат на полузабытое судами дело. Но разве могла Инеж винить его?       «Нет, — ответила она на свой же вопрос. — Нет, не могу».       Каз всё не сводил презирающего взора со сжавшегося Фабиана. Наверняка в мыслях его было прикончить запуганного подростка, пока была возможность, но удерживающая его девичья рука всячески противостояла этим желаниям.       — Проваливай отсюда, — с холодной невозмутимостью велел он. — И если ты хоть ещё раз посмеешь сказать, что мы братья, то это будет твоим последним словом. В лучшем случае тебе будет нечем больше говорить.       Дрожавший Фабиан судорожно кивнул ему, отступив на шаг. Затем ещё на один, боясь отвернуться и встать к нему спиной, будто тогда Каз непременно передумает и реализует свой кровавый замысел. Выждав немного, он дал дёру и быстро скрылся в доме, и дверь за ним с хлопком закрылась.       Каз не удостоил случившегося ни словом и немо прошёл дальше.       Стоявшая на том месте Инеж, сочувствующе глядевшая на запертую дверь, вздохнула. Тяжело, тихо, будто устав оттого, как много трещин терпел этот мир.       Повернувшись, она шагнула за Казом.       Дом Адалин оставался далеко позади.