Чужие

Утро разбудило меня запахом озона и хлора, смешанным с холодом. Ледовая арена «Кристалл» встретила гулом вентиляции и далеким эхом ударов шайб — где-то тренировались хоккеисты. Гаммигу уже прислал сообщение: «Спишь еще, соня? Мы тут вкатываемся. Увидимся вечером на ужине. Люблю». Я улыбнулась телефону и убрала его в сумку. Кейн уже ждал меня у бортика, разложив на скамейке план тренировки. Рядом стояла бутылка с моим изотоником, полотенца и чехлы для лезвий. — Помни, сегодня легкая раскатка. Адаптация. Без каких либо сложных элементов. Чувствуем лед. — Чувствуем лед — послушно повторила я, затягивая шнурки на ботинках. Лед был хорош. Залитый идеально, твердый, быстрый. Я выехала на середину и сделала несколько кругов, набирая скорость. Тело откликалось с ленцой после перелета, но с каждым движением мышцы просыпались, вспоминая свою работу. Краем глаза я заметила, что соседняя дорожка отделена переносным бортиком. Там тоже кто-то тренировался. Я не придала значения, пока не услышала знакомую мелодию. «Болеро» Равеля. Я остановилась у бортика, делая вид, что поправляю шнуровку, и посмотрела сквозь прозрачный пластик. Джекс и Рагата. Он был в простой черной майке и тренировочных штанах, она — в облегающем черном комбинезоне, волосы стянуты в тугой хвост. Они разминали поддержку. Рагата разбежалась, прыгнула, и Джекс поймал ее за талию, закрутив в воздухе так легко, будто она весила не больше пуха. Она приземлилась идеально. Улыбнулась. Что-то сказала ему. Он кивнул. Один раз. Сухо. Потом они поехали в угол, чтобы начать прогон. Я замерла, забыв, что должна делать вид, будто просто отдыхаю. Музыка грянула. Они понеслись. Это было красиво. Очень красиво. Идеально выверенные тодесы, синхронные дорожки шагов, поддержки, от которых захватывало дух. Рагата порхала, изгибалась, улыбалась льду и зрителям, которых не было. Она жила в этом моменте. Джекс был ее тенью. Но очень странной. Он делал всё идеально: мощный выезд из поддержки, четкий заход на выброс, мертвая хватка в парном вращении. Но его лицо... Оно было выключено. Он смотрел куда-то сквозь Рагату. Его губы были плотно сжаты, в уголках глаз залегла тень, которой не должно быть у двадцатитрехлетнего парня, стоящего на вершине мира. Они закончили программу. Рагата всплеснула руками, довольно выдохнула и повернулась к нему, чтобы обняться. Джекс похлопал ее по спине. Два быстрых хлопка. Как тренер хлопает ученика. Как робот выполняет запрограммированное действие. — Отлично, Джекс! — крикнул их тренер с трибуны. — Синхронность на девяносто восемь процентов! Рагата, улыбку ярче! — Я и так улыбаюсь! — звонко отозвалась она. А Джекс уже отъехал к бортику, взял бутылку с водой и долго пил, запрокинув голову. Кадык ходил ходуном. Он пил так, будто задыхался. — Помни? — окликнул меня Кейн. — Ты закончила отдыхать? Я вздрогнула, отлипла от бортика и поехала дальше. Но образ Джекса, пьющего воду так, словно это был воздух, которым он не мог надышаться, застрял в голове.

***

Вечер. Бальный зал отеля. Официальный ужин в честь открытия чемпионата был тем еще спектаклем. Зал сиял огнями люстр, официанты лавировали между столиками с подносами, уставленными крошечными канапе и бокалами с шампанским. Все улыбались. Все были в вечерних нарядах. Давление висело в воздухе невидимым туманом. Я сидела за столом российской делегации. Кейн что-то обсуждал с тренером Генгл, Мартой, — сухой женщиной с идеальной осанкой и глазами, которые видели насквозь каждую мышцу своего спортсмена. Гэнгл сидела рядом с ней, маленькая, хрупкая, словно фарфоровая статуэтка. Она поймала мой взгляд и робко улыбнулась. Я улыбнулась в ответ. Гэнгл была хорошей. Слишком хорошей для этого спорта. Гаммигу сидел справа от меня, его нога под столом касалась моей. Он рассказывал что-то смешное про то, как Зубл, их канадская хоккеистка, пыталась научить его правильно произносить французские названия улиц Квебека. — Она сказала: «Гаммигу, это не „Рю-де-ля-Пти-Чамплин“, а „Рю-де-ля-Пти-Шамплен“!» Во — он смешно округлил губы. — Я чуть язык не сломал. Я рассмеялась. По-настоящему. С ним это получалось легко. За соседним столиком сидела американская делегация. Рагата сияла в нежно-голубом платье, которое идеально подходило к её румяным щекам и рыжим волосам. Она оживленно болтала с Риббитом, который был одет в зелёный пиджак, и с каким-то мужчиной в строгом костюме — кажется, одним из спонсоров. Королёр и Королева, так их называли. Королева выглядела величественно. Седые волосы уложены в безупречную прическу, на шее — нитка жемчуга, взгляд — острый, цепкий. В молодости она была фигуристкой. Травма поставила крест на карьере. Теперь она покупала чемпионов. Рядом с ней сидел Королёр — молчаливый, массивный, с дорогими часами на запястье. Он почти не говорил, только кивал, когда Королева бросала ему короткие фразы. А вот Джекса за их столом не было. Я оглядела зал. Его кресло пустовало. — Ищешь кого-то? — шепнул Гаммигу, проследив за моим взглядом. — Нет — слишком быстро ответила я. — Просто думаю о завтрашней тренировке. Он не поверил. Я это видела. Но он только сжал мою руку под столом и ничего не сказал.

***

Воздух на террасе был холодным и колким. Я выскользнула под предлогом «поправить макияж» и стояла у каменных перил, глядя на огни старого города. Отсюда было видно реку, темную, почти черную, с редкими бликами от уличных фонарей. Тишина. Наконец-то тишина. Я глубоко вздохнула, чувствуя, как ледяной воздух обжигает легкие, выстуживая из головы весь этот светский шум. Щелчок зажигалки. Я вздрогнула и обернулась. В тени, у каменной колонны, стоял Джекс. Он курил, откинув голову назад и глядя в черное небо. Дым медленно поднимался вверх, таял в свете фонаря. На нем была та же черная футболка, что и вчера, только сверху наброшена легкая куртка, расстегнутая, болтающаяся на плечах. — Вылезла подышать? — спросил он, не поворачивая головы. Голос низкий, чуть хриплый. — Или сбежала? — А если сбежала? — ответила я, не двигаясь с места. Он усмехнулся одними уголками губ. — Тогда мы коллеги по побегу. Я сделала шаг ближе. Сама не знаю зачем. Просто ноги понесли. — Тебя долго нет за столом. Твоя партнерша наверное скучает. — Рагата никогда не скучает. — Он наконец повернул голову и посмотрел на меня. В темноте его глаза казались почти черными. — Она слишком занята тем, чтобы быть идеальной. — А ты? — А я занят тем, чтобы не сломаться до конца сезона. Он сказал это так просто, буднично, как говорят «сегодня облачно» или «подай соль». Я даже не сразу нашлась с ответом. — Ты всегда так... прямо говоришь? — спросила я. — А ты всегда так внимательно смотришь? — парировал он, затягиваясь. Я промолчала. Он докурил, раздавил бычок о перила и спрятал окурок в карман куртки. Зачем-то. Чтобы не мусорить? Чтобы не оставлять следов? Странная деталь. — Ты хорошо катаешься — вдруг сказал он. — Вчера на тренировке. У тебя чистый выезд с тройного лутца. Но на флипе ты заваливаешь плечо. Я замерла. — Ты следил за мной? — Я смотрел в твою сторону. — Он пожал плечами. — Ты пялилась на нас. Я пялился на тебя. Квиты. Он развернулся, чтобы уйти. — Джекс — окликнула я. Он остановился. Не обернулся. — Что? — Зачем ты здесь? На чемпионате? Ты же ненавидишь это всё. Тишина повисла между нами, тяжелая, как мокрый снег. — А ты зачем? — спросил он, не оборачиваясь. — Чтобы доказать, что ты лучше Рагаты? Чтобы отец тобой гордился? Чтобы Гаммигу видел, какая ты сильная? Каждое слово попадало точно в цель. Я почувствовала, как внутри что-то сжалось. — Я здесь, потому что не умею ничего другого — ответила я тихо. — Фигурное катание — это всё, что у меня есть. Это не выбор. Это... приговор. Он медленно повернулся. В тусклом свете фонаря его лицо казалось вырезанным из камня. Но в глазах что-то мелькнуло. Не боль. Не злость. Узнавание. — Приговор — повторил он. — Хорошее слово. Он сделал шаг ко мне. Один шаг. Мы оказались слишком близко. Я чувствовала запах табака и чего-то еще — дорогого парфюма, смешанного с холодом. — Знаешь, что хуже всего, Помни? Он впервые назвал меня по имени. Мое имя в его голосе прозвучало странно. Чужеродно. — Что? — То, что мы всё равно выйдем на этот лед. И будем улыбаться. И делать вид, что это не убивает нас по кускам. — Он усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Доброй ночи. Не простудись перед прокатом. Рагате нужна достойная соперница, а то ей будет скучно выигрывать. Он ушел, растворившись в темноте коридора. Я осталась стоять у перил, вцепившись в холодный камень. Сердце колотилось где-то в горле. Я пришла сюда за тишиной. А нашла человека, который говорил на том же языке, что и я. Языке, на котором не говорят вслух. Язык сломанных людей.

***

Вернувшись в зал, я села на место. Гаммигу вопросительно поднял бровь. — Все хорошо? Долго ты. — Да, просто голова разболелась от шума. Проветрилась. Я взяла его руку и сжала. Теплая, живая, надежная. Рука человека, который не сломался. Который не знает, что такое быть приговоренным к собственному телу. На другом конце зала Рагата звонко смеялась, а Королева что-то шептала на ухо Риббиту, указывая на эскизы костюмов. Джекса за столом всё еще не было. Я смотрела на пустое кресло и думала о его словах. О его глазах. О том, как он спрятал окурок в карман, чтобы никто не узнал, что он был здесь. Мы оба прячемся. Только я прячусь в шуме и улыбках, а он — в тишине и темноте. Интересно, кто из нас сломается первым?