Точка отсчёта

После ужина я не могла уснуть. Гаммигу давно дышал ровно и спокойно рядом, уткнувшись носом в подушку, а я лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок, где танцевали тени от уличных фонарей. Слова Джекса застряли в голове занозами. «Чтобы отец тобой гордился?» Я перевернулась на спину и закрыла глаза, надеясь, что сон придет. Вместо сна пришла память. Она всегда приходит, когда её не зовут, и всегда в самое неподходящее время.

***

Пермь, Россия. Восемнадцать лет назад. Я никогда не видела маму. Не потому, что фотографии не сохранились — они были, отец хранил их в старом альбоме с бархатной обложкой, перелистывал иногда по праздникам. Просто я не могла связать ту улыбающуюся женщину с пухлыми щеками и светлыми косами с тем фактом, что именно из-за неё я появилась на свет. И именно из-за меня её не стало. — Роды были тяжелыми, — сказал мне отец, когда мне исполнилось лет десять. Мы сидели на кухне, он пил чай с вареньем, а я делала уроки. — Врачи сказали — или она, или ты. Она выбрала тебя. Он никогда не винил меня. Ни разу. Ни словом, ни взглядом. Но я винила себя сама. Каждый день. Каждую ночь, когда просыпалась от кошмаров и слышала, как он ворочается в своей комнате, не в силах заснуть. Отец работал на заводе. Тяжелая работа, грязная, низкооплачиваемая. Но он тащил. Ради меня. Ради того, чтобы у меня было всё, чего не было у него. — Ты будешь чемпионкой, Помни, — говорил он, когда водил меня на каток в пять утра, в темноту, в мороз, в распутицу. — Ты будешь летать. Ты будешь свободной. Он отдавал последние деньги на тренеров, на костюмы, на поездки. Сам донашивал старые ботинки, штопал рубашки, не жаловался. Лёд стал моим домом раньше, чем я научилась говорить. Помню запах хлорки и металла, холод, пробирающий до костей, и тяжелые ладони отца, который страховал меня, когда я училась делать первые вращения. Помню, как он свистел в свисток на трибунах — громко, заливисто, на весь дворец спорта. Другие родители шептались, мол, некультурно, а он свистел. Всегда. До хрипоты. — Ты моя кровь — говорил он после тренировок, закутывая меня в пуховик и усаживая в старую машину. — Ты моё сердце. Я верила ему. И я не имела права подвести.

***

Мне было пятнадцать, когда я впервые увидела Гаммигу. Он пришел на лёд с хоккейной клюшкой, огромный даже для своего возраста, неуклюжий, как медвежонок, только что проснувшийся после спячки. Его команда арендовала половину катка, мы, фигуристы, ютились на другой половине, пытаясь делать прыжки под грохот шайб и крики тренеров. Я отрабатывала каскад. Упала. Встала. Снова упала. — Слабачка — фыркнула какая-то девчонка из параллельной группы. Я сжала зубы и пошла на новый заход. И тут прямо в ногу мне вылетела шайба. Я потеряла равновесие и грохнулась на лёд, больно ударившись копчиком. — Эй, осторожнее! — крикнула я в пространство. Ко мне подъехал тот самый медвежонок. Красный, как рак, с глазами-блюдцами. — Прости! Я не специально! Ты цела? Я хотела наорать на него. Честно. У меня был скверный характер, и боль в копчике не добавляла мне дружелюбия. Но он смотрел на меня с такой искренней паникой, что я вдруг рассмеялась. — Жива — выдохнула я. — Но шайбу свою забери. А то я её в сугроб закопаю. Он улыбнулся. Широко, по-детски, открыто. — Я Гаммигу. А ты? — Помни. — Красивое имя. — Он помялся, потом протянул мне руку, помогая встать. Ладонь у него была горячая, несмотря на холод. — Ты здорово прыгаешь. Я видел. Даже когда падаешь, красиво. — Ты издеваешься? — Нет, правда. — Он смутился еще сильнее. — Ты как... как птица. Которая учится летать. Я закатила глаза, но внутри что-то дрогнуло. С тех пор он стал появляться на моих тренировках. Сначала просто сидел на трибуне, делая вид, что учит уроки. Потом начал ждать после тренировок, провожать до дома. Потом — носить мою сумку. — Ты как собачка — ворчала я. — Преданная и глупая. — Собачки хорошие — серьёзно отвечал он. — Они умеют любить без условий. Я не знала тогда, что такое «любить без условий». Я знала только любовь отца — с его вечным свистом, усталыми глазами и надеждой, которую я боялась не оправдать. Гаммигу стал моим первым человеком, который не ждал от меня побед. Которому было всё равно, упаду я или сделаю четверной. Он просто был рядом.

***

Чемпионат мира, год назад. Милан. Тот прокат я помню покадрово. Короткая программа прошла идеально. Я летала. Лёд слушался, музыка лилась сквозь меня, судьи поставили рекордные для меня баллы. Кейн плакал в углу, отец, смотревший трансляцию из дома, разрывал мне телефон сообщениями. А потом была произвольная. Я вышла на лёд с одной мыслью: «Золото моё». И сгорела. Не упала. Не сорвала прыжки. Просто... перегорела. Эмоционально. Я каталась как робот — чисто, стерильно, без души. Судьи любят чистоту, но они любят и огонь. А мой огонь погас за секунду до того, как заиграла музыка. Я закончила и сразу поняла — не хватит. Рагата выходила последней. Я смотрела её прокат из зоны ожидания, вцепившись пальцами в скамейку так, что побелели костяшки. Она была прекрасна. Чёрт возьми, она была идеальна. Лёгкая, воздушная, чистая. Она не просто каталась — она танцевала, она жила в каждой ноте. Её улыбка не сходила с лица, руки дышали, глаза горели. Рагата не перегорала никогда. Она просто выходила и делала своё дело так, будто это было так же естественно, как дышать. Когда объявили баллы, я уже знала результат. 0.3 балла. Три десятых. Одно дыхание. Одно движение пальца. Серебро. Я стояла на пьедестале, улыбалась в камеры, махала рукой, а внутри меня разрывало на части. Рагата стояла на высшей ступени, сияла, обнимала свой букет и улыбалась мне так искренне, что хотелось закричать. После церемонии она подошла ко мне в микст-зоне. — Помни, ты была великолепна! — Она обняла меня, и от неё пахло духами и шампанским. — Это была лучшая наша битва. Ты заставила меня выложиться на сто процентов. Спасибо тебе! Я смотрела в её счастливое лицо и не могла понять — она издевается? Играет? Или правда не видит, как мне больно? — Поздравляю — выдавила я. — Ты была лучше. — Не лучше — она покачала головой. — Чуть удачливее. В следующий раз удача будет на твоей стороне. Она ушла, а я стояла и смотрела ей вслед. Рагата не враг. Она не злая, не подлая, не коварная. Она просто существует. Такая, какая есть. Добрая, открытая, искренняя. И от этого проигрывать ей было в сто раз больнее. Потому что я не могла даже ненавидеть её по-настоящему. Я могла ненавидеть только себя. За то, что не дожала. За то, что сдалась за секунду до финиша. В тот вечер я напилась впервые в жизни. Гаммигу нашёл меня в баре отеля, молча забрал бокал, усадил в такси и всю дорогу держал за руку, пока я ревела в его плечо. — Я никогда не буду первой — шептала я. — Она лучше. Она всегда будет лучше. У неё всё есть, а у меня только лёд. — У тебя есть я — тихо ответил он. — И это больше, чем у неё. Я не поверила ему тогда. Но сейчас, лёжа в номере отеля в Квебеке и слушая его ровное дыхание, я вдруг подумала — а ведь он прав. У Рагаты есть всё: деньги, семья, талант, улыбка, Джекс. Но есть ли у неё кто-то, кто будет сидеть с ней в такси, пока она ревёт от бессилия? Наверное, нет. Наверное, поэтому она такая идеальная. Потому что ей не о чем плакать. Я осторожно повернулась к Гаммигу и коснулась губами его плеча. Он что-то пробормотал во сне и сильнее сжал мою руку. Завтра новый день. Новые тренировки. Новые прокаты. И Рагата снова будет улыбаться мне своей идеальной улыбкой. Но теперь я знаю то, чего не знала год назад. У неё есть Джекс. А у меня есть Гаммигу. Интересно, кто из нас счастливее?

***

Утро. Ледовая арена. Я вышла на лёд раньше всех. Кейн ещё не пришёл, охрана только открывала двери. Тишина стояла звенящая, только гул ламп и шорох моего дыхания. Я сделала круг, другой. Размяла спину, ноги. Попробовала тройной риттбергер — чисто. — Рано ты. Голос ударил по нервам острее, чем удар клюшкой. Я обернулась. У бортика, опершись на него локтями, стоял Джекс. В той же чёрной куртке, с тёмными кругами под глазами. — Следишь за мной? — спросила я, выдыхая облако пара. — Просто не спится — он пожал плечами. — Решил проверить, кто ещё такой же псих. — Мы не психи. Мы профессионалы. — Это одно и то же. Он оттолкнулся от бортика и, не надевая коньков, просто в ботинках шагнул на лёд. Сделал пару шагов, поскользнулся, выругался и ухватился за борт. — Дурак — фыркнула я. — Сломаешь что-нибудь, и Рагата останется без партнёра. — Рагата справится — он усмехнулся краем губ. — Она со всем справляется. В его голосе проскользнуло что-то. Не злость. Не раздражение. Грусть? Усталость? — Ты её не любишь — сказала я. Он посмотрел на меня долгим взглядом. — А ты любишь Гаммигу? Я замерла. — Это не твоё дело. — Вот и её любовь — не моё дело. Мы партнёры. Не больше. Он развернулся и, осторожно ступая по льду в ботинках, пошёл к выходу. На полпути остановился. — Кстати, Помни. Тот прокат в Милане... — Он помолчал. — Ты была лучше. Просто судьи любят улыбки. А ты улыбаться не умеешь. И вышел. Я осталась стоять посреди пустого катка, чувствуя, как холод пробирается под форму, под кожу, под рёбра. Он видел тот прокат. Он помнит. И он сказал то, о чём я боялась думать. Ты была лучше. Но лучше — не значит первая. Я глубоко вздохнула, разбежалась и пошла на тройной аксель. Приземлилась идеально. Жаль, что судьи этого не видели.