Игла и нить

После похорон время перестало существовать. Были дни и ночи, но я перестала их различать. Были люди, которые приходили и уходили, но я перестала запоминать лица. Была еда, которую приносили и ставили передо мной, но я перестала чувствовать вкус. Я существовала в серой зоне между сном и явью, между жизнью и смертью, между прошлым и будущим, которого могло не быть. Джекс приходил каждую ночь. Мы не говорили. Просто лежали в темноте, прижавшись друг к другу, и слушали, как за окном шумит город. Иногда я плакала — беззвучно, чтобы он не слышал. Иногда он гладил меня по голове — медленно, бесконечно, пока я не засыпала. Днём он уходил. У него были тренировки, интервью, обязательства. Мир не остановился из-за моей боли. Чемпионат продолжался. Показательные выступления должны были состояться через три дня. Кейн пришёл ко мне на второй день после похорон. — Помни — сказал он осторожно. — Ты не обязана участвовать. Федерация поймёт. Все поймут. — Я буду участвовать — ответила я. Он посмотрел на меня долгим взглядом. — Зачем? — Затем, что он хотел, чтобы я каталась. Затем, что если я остановлюсь, я сломаюсь окончательно. Затем, что на льду я хотя бы что-то чувствую. Кейн кивнул. — Тогда тебе нужен костюм.

***

Риббит пришёл ко мне в номер на следующий день. Сегодня он был в чёрном. Чёрный пиджак с серебряной вышивкой на воротнике — драконы, кажется, или что-то похожее. Чёрные брюки. Чёрные ботинки. Даже его обычно светлые волосы были убраны под чёрную бандану. Он вошёл в номер, огляделся, увидел меня, сидящую на подоконнике, и замер. — Помни — сказал он тихо. Голос у него оказался неожиданно мягким, без той театральности, с которой он общался на публике. — Я могу войти? — Ты уже вошёл. Он улыбнулся одними уголками губ и поставил на стол большой чемодан. Костюмерный. Я видела такие у швей в театрах — там помещается целая жизнь. — Кейн сказал, тебе нужен костюм для показательных — начал он, открывая чемодан. — Я принёс несколько эскизов. Мы можем обсудить... — Чёрный — перебила я. Он поднял глаза. — Что? — Чёрный. Простой чёрный. Без вышивки, без блёсток, без ничего. Риббит замер с эскизами в руках. — Помни, показательные — это шоу. Это возможность показать себя, свою индивидуальность. Чёрный без деталей — это... — Это то, что я чувствую — закончила я. — Пустота. Тьма. Ничего. Он смотрел на меня долго. Очень долго. Потом закрыл чемодан, сел на стул напротив и сказал: — Хорошо. Чёрный. Но с одним условием. — С каким? — Ты расскажешь мне, что ты хочешь сказать этим костюмом. Не словами — я и так вижу. А сердцем. Потому что если я не пойму, я не смогу сшить правильно. Я посмотрела на него. Впервые за долгое время — по-настоящему, в глаза. — Ты серьёзно? — Абсолютно. Я не просто швея, Помни. Я создаю доспехи. Для битвы на льду. Твоя битва сейчас — не за медали. Твоя битва — за то, чтобы не умереть внутри. И я должен сделать доспехи, которые выдержат этот удар. Я молчала. Он ждал. И вдруг слова потекли сами. Как вода из прорванной трубы. — Я хочу, чтобы он был чёрным, как та ночь, когда он умер. Чтобы он был простым, как его гроб. Чтобы в нём не было ничего лишнего, потому что в моей жизни не осталось ничего лишнего. Только боль. Только пустота. Только лёд. — я замолчала, переводя дыхание. — Но ещё я хочу, чтобы на спине была маленькая вышивка. Одинокая звезда. Он называл меня своей звездой. Глупо, да? Риббит покачал головой. — Не глупо. Это самое важное. Он достал блокнот и начал рисовать. Быстро, уверенно, почти не глядя на бумагу. Я смотрела, как под его карандашом рождается силуэт — чёрный, строгий, с высоким воротом и длинными рукавами. И на спине — маленькая звезда. — Я сделаю её серебряной — сказал он. — Тихой. Чтобы светилась только под определённым углом. Чтобы ты знала, что она там, но никто не видел, если ты не захочешь. Я кивнула. — Спасибо. — Не за что — он убрал блокнот. — Я принесу готовый завтра. — Он встал, потом остановился у двери. — Помни? Я знаю, каково это — терять. Я потерял двух друзей за последние пять лет. Один — от передоза, другой — от суицида. И знаешь, что мне помогло? — Что? — Работа. Создание красоты из боли. Каждый раз, когда я шил костюм в память о них, я вкладывал в стежки свою любовь. И она оставалась там. Навсегда. Он вышел. Я осталась одна смотреть на эскиз, который он оставил на столе. Маленькая звезда на чёрном фоне. Как Гаммигу в моей тёмной жизни.

***

Гэнгл Она пришла вечером, когда уже стемнело. Я не ждала гостей. Джекс должен был прийти позже, после своей тренировки. Поэтому когда в дверь постучали, я подумала, что это он. Но это была Гэнгл. Маленькая, хрупкая, с огромными глазами, в которых плескалась тревога. Она стояла в коридоре с коробкой моти — японских рисовых пирожных, которые продавали в отеле. — Можно? — спросила она робко. Я молча открыла дверь. Она вошла, оглядела номер, увидела беспорядок, пустые бутылки от воды, скомканные салфетки — и ничего не сказала. Просто поставила моти на стол, села на стул и сложила руки на коленях. — Я не знаю, что говорить. — призналась она. — В таких ситуациях никто не знает. Поэтому я просто пришла. Можно мне просто посидеть здесь? Я кивнула. Мы сидели молча. Минуту. Пять. Десять. Потом она заговорила. Тихо, глядя в стену. — Я выросла с бабушкой. Родители всё время работали. В Японии это нормально — работа важнее семьи. Они присылали деньги, звонили по праздникам, но я видела их раз в год. Бабушка заменила мне всё. Она помолчала. — Когда она умерла, мне было шестнадцать. Я осталась одна. Совсем. Родители приехали на похороны, постояли, уехали обратно в Токио. А я осталась в пустом доме с её фотографиями и запахом её духов, который выветривался с каждым днём. Я смотрела на неё и видела не ту уверенную фигуристку, которая выходит на лёд под аплодисменты. Я видела девочку, которая знала, что такое одиночество. — Я ходила на каток каждый день — продолжала Гэнгл. — Не потому, что хотела тренироваться. А потому что там было холодно. А когда холодно, не чувствуешь боли. Понимаешь? Я понимала. — Потом пришла Марта. Новая тренерша. Она сказала: «Ты можешь использовать эту боль. Ты можешь превратить её в лёд. И кататься, а не тонуть в нём». Я не поняла тогда. А теперь понимаю. Она повернулась ко мне. — Ты не обязана быть сильной, Помни. Ты не обязана кататься, если не хочешь. Ты не обязана ничего никому доказывать. Но если ты выйдешь на лёд — выходи не с болью. Выходи с памятью. Это разные вещи. Боль разрушает. Память — строит. Я смотрела на неё и чувствовала, как что-то тёплое разливается в груди. — Спасибо, Гэнгл. Она улыбнулась — робко, по-детски. — Я просто хотела, чтобы ты знала: ты не одна. Зубл тоже... она... она в ярости. Но она за тебя. — Что с ней? Гэнгл вздохнула. — Она хочет убить Луку. В прямом смысле.

***

Зубл Я нашла её в тренажёрном зале отеля в три часа ночи. Она лупила грушу. Без остановки, без перерыва, с такой силой, что костяшки уже кровоточили, а груша раскачивалась, как маятник. — Зубл. Она не остановилась. — Зубл! Я подошла ближе и схватила её за руку. Она отдёрнулась, посмотрела на меня бешеными глазами. Лицо мокрое от пота и слёз. — Не трогай меня — прохрипела она. — Я не хочу никого трогать, потому что если я трону, я точно убью кого-то. — Кого? — Луку. Эту мразь. Я знаю, где он живёт. Я знаю, куда он ходит. Я могу... — И что дальше? — спросила я. — Ты сядешь в тюрьму. Гаммигу это не вернёт. — Но будет справедливость! — Нет никакой справедливости, Зубл. — Мой голос был пустым. — Ты же сама мне сказала. Королёр и королева здесь все решают. Дело замнут. Признают несчастным случаем. Лука отсидит дисквалификацию и выйдет. А мы останемся с этим навсегда. Она смотрела на меня, и я видела, как гнев борется в ней с отчаянием. — Я не могу просто сидеть и смотреть — прошептала она. — Я видела, как он умирал. Я держала его за руку. Я чувствовала, как он уходит. А этот ублюдок... он даже не извинился. Он стоял у скамейки штрафников и поправлял перчатки. Поправлял грёбаные мать его перчатки, пока Гаммигу истекал кровью! Она разрыдалась. Я обняла её. Впервые в жизни. Эту сильную, жёсткую, несгибаемую хоккеистку, которая никогда не показывала слабость. Она рыдала в моё плечо, и я держала её. — Мы что-нибудь придумаем — сказала я. — Не сегодня. Может, не завтра. Но придумаем. Вместе. — Обещаешь? — Обещаю.

***

На следующий день пришли новости. Официальное заявление лиги: столкновение признано несчастным случаем. Луку дисквалифицирован на десять матчей за грубую игру. Никаких уголовных дел. Никакого расследования. «Трагедия на льду». Отец Гаммигу позвонил мне. — Помни — сказал он глухо. — Я не знаю, что там произошло на самом деле. Но я знаю, что моего мальчика больше нет. И ничего это не вернёт. Береги себя. Он бы этого хотел. Я положила трубку и долго сидела неподвижно. Королева права. Они купили всё. Правосудие, справедливость, память. Но они не купят меня. Риббит принёс костюм вечером. Чёрный шёлк струился в руках, как вода. Высокий ворот, длинные рукава, идеальный крой. И на спине — маленькая серебряная звезда, вышитая вручную. — Примерь — сказал он. Я надела костюм. Он сидел идеально. Будто сшит по мне — хотя Риббит снимал мерки всего раз, мельком, когда я сидела на подоконнике. — Как ты? — спросил он. — Как звезда — ответила я. — Одинокая звезда в чёрном небе. Он кивнул. — Выходи на лёд, Помни. И пусть они все увидят. Я посмотрела на себя в зеркало. Чёрный. Строгий. Пустой. И звезда. Маленький свет в бесконечной тьме. — Я выйду — сказала я. — И они запомнят это навсегда.