Решение

Ночь перед показательными выступлениями я не спала. Лежала на кровати, глядя в потолок, и слушала дыхание Джекса. Он уснул под утро, вымотанный тренировками и бессонными ночами со мной. Последние дни он почти не спал — боялся оставить меня одну, боялся, что я сделаю что-то с собой, боялся всего. Его рука лежала на моей талии, тяжёлая, тёплая, живая. Живой. Я осторожно убрала его руку, чтобы не разбудить, встала и подошла к окну. Босиком по холодному полу, стараясь не скрипеть половицами. Квебек спал. Огни на набережной приглушенно горели, отражаясь в чёрной воде. Река Святого Лаврентия текла в никуда, бесконечная, равнодушная. Где-то там, за горизонтом, лежала Оттава. Город, где он умер. Я прижалась лбом к холодному стеклу. — Гаммигу — прошептала я. — Ты видишь меня? Ты знаешь, что я собираюсь сделать? Тишина была ответом. Но я привыкла к тишине. За эти месяцы она стала моим единственным постоянным спутником.

***

Я думала о завтрашнем дне. Показательные выступления. Обычно это время для радости, для лёгких программ, для улыбок и цветов. Время показать зрителям, что фигурное катание — это не только спорт, но и искусство. Я должна была выходить под «Лунную сонату» в нежно-голубом платье с цветами в волосах. Так хотели спонсоры. Так хотел Кейн. Так хотела федерация. Интересно, они действительно думали, что я соглашусь? Я усмехнулась в темноте. Они не знали меня. Никто не знал. Кроме него. Кроме Гаммигу. Я отошла от окна, взяла телефон с тумбочки и села на пол, прислонившись спиной к кровати. Экран осветил комнату холодным голубым светом. Я открыла папку с музыкой, которую мне прислали организаторы. «Лунная соната». Бетховен. Красиво. Траурно. Безопасно. Идеально для сломанной фигуристки, от которой ждут покаяния и слёз. Я нажала на файл и удерживала палец, пока не появилось меню. «Удалить». Файл исчез. Я удалила всю папку. Целиком. Не глядя. Потом открыла другой плейлист. Тот, который собирал Гаммигу. Он любил музыку. Странную, разную, неожиданную. Говорил, что хоккеистам нужно что-то, что отвлекает от постоянного грохота шайб и криков тренеров. В его наушниках можно было найти всё — от классики до тяжёлого рока, от русских народных песен до индастриала. Я листала треки. Рок. Джаз. Классика. Русские — он смеялся, когда ставил их в раздевалке, и канадцы хлопали глазами, пытаясь понять, что за странные мелодии он слушает. Потом я нашла это. «Enjoy the Silence» в кавер-версии группы Lacuna Coil. Тяжёлая, мрачная, величественная. Женский вокал, низкий, почти рычащий. Слова о тишине, которая громче любых криков. Он любил эту песню. Говорил, что она про нас. Про то, как мы можем молчать вдвоём часами, и этого достаточно. Я включила её. Музыка заполнила комнату, низкая, пульсирующая. Джекс пошевелился во сне, что-то пробормотал, но не проснулся. Привык к моим ночным бдениям. Я закрыла глаза и слушала. И видела. Видела лёд. Красный лёд. Видела Гаммигу — его руки, его глаза, его рот, из которого идёт розовая пена. Видела Луку, стоящего у скамейки штрафников и поправляющего перчатки. Спокойного, равнодушного, живого. Видела Королеву в её ложе, улыбающуюся своей идеальной улыбкой, пока по телу моего любимого разносят реанимацию. Видела их всех. Тех, кто убил. Тех, кто замолчал. Тех, кто купил правосудие. И внутри меня что-то щёлкнуло. Не боль. Я привыкла к боли. Не горе — оно стало частью меня. Решение. Чёткое, холодное, окончательное. Я знала, что сделаю завтра.

***

Я не заметила, как пролетело время. Телефон показал шесть утра. За окном начало сереть. Я встала, размяла затёкшую спину и посмотрела на Джекса. Он спал, подложив руку под щёку, как ребёнок. Во сне его лицо разглаживалось, исчезала та вечная напряжённость, которая появилась после всего. Я не разбудила его. Вместо этого я вышла в маленькую кухню, включила чайник и достала телефон. Кейн ответил после третьего гудка. Голос сонный, хриплый. — Помни? Ты с ума сошла? Шесть утра. — Мне нужна арена. Пара часов. Только я и лёд. Пауза. Я слышала, как он садится на кровати, трёт лицо. — Помни, показательные сегодня вечером. Тебе надо отдыхать. У тебя будет время на раскатку перед выходом. — Мне надо сейчас. — Зачем? Я помолчала. — Потому что я не буду катать то, что они хотят. Длинная пауза. Я представила его лицо — усталое, встревоженное, с этим вечным выражением тренерской ответственности за сломанную спортсменку. — Что ты задумала? — спросил он тихо. — Увидишь вечером. Как и все. — Помни... — Кейн. — Я старалась говорить ровно. — Ты сказал однажды, что я тебе как дочь. Если это правда — доверься мне. Один раз. Последний. Он молчал долго. Так долго, что я подумала — сбросил. — Хорошо — сказал он наконец. — Буду через полчаса. Жди у входа. Он отключился. Я допила остывший чай и пошла одеваться.

***

В спальне Джекс уже проснулся. Сидел на кровати, лохматый, с опухшими глазами, и смотрел на меня. — Ты уходишь? — Да. — Куда? — На арену. Он встал, подошёл. Взял моё лицо в ладони — жест, который стал привычным за все это время. Как будто проверял, настоящая ли я, не исчезну ли. — Помни, ты уверена? — Джекс, мы говорили об этом. — Мы говорили о том, что ты хочешь сделать программу. Но не о том, что будет после. — После ничего не будет. Он замер. — Что значит «ничего»? Я взяла его руки в свои. Посмотрела в глаза. Я сжала его пальцы. — Я хочу просто чтобы ты знал: ты дал мне больше, чем кто-либо. Ты был рядом, когда я разваливалась на части. Ты держал меня, когда я хотела умереть. Ты... Голос дрогнул. — Ты спас меня. Без тебя я бы не дожила до этого дня. Он смотрел на меня, и в его глазах стояли слёзы. Джекс, который никогда не плакал — при мне по крайней мере. — Я не хочу тебя терять — сказал он тихо. — Ты не потеряешь. Я всегда буду здесь. Даже если нас разлучат — я буду здесь. Внутри тебя. Как он внутри меня. — Это разные вещи. — Нет. — Я покачала головой. — Это одно и то же. Любовь — это память. А память не умирает. Он притянул меня к себе и обнял так крепко, что затрещали рёбра. Я чувствовала, как бьётся его сердце. Быстро, испуганно, живо. Я отстранилась, поцеловала его в губы — коротко, но так, чтобы запомнил — и вышла.

***

Арена встретила меня запахом холода и хлора. Кейн ждал у служебного входа, кутаясь в старое пальто. Вид у него был такой, будто он не спал неделю. — Охрану я уладил — сказал он вместо приветствия. — У тебя два часа. Потом приедет уборщики, и тогда уже никак. — Мне хватит. Мы прошли через пустые коридоры. Мои шаги гулко отдавались в тишине. Раздевалки, зона ожидания, выход на лёд. Кейн открыл дверь, и холодный воздух ударил в лицо. Лёд был идеальным. Чистым, белым, манящим. — Я подожду на трибуне — сказал Кейн. — Если что-то понадобится — кричи. Я кивнула и шагнула на лёд. Коньки врезались в поверхность со знакомым звуком. Как выдох. Я закрыла глаза и просто стояла. Слушала тишину. Чувствовала холод. Потом достала телефон, воткнула в динамик провод, положила на скамейку у бортика. Музыка грянула неожиданно громко. Тяжёлые гитары. Ритм, похожий на сердцебиение. Женский голос, низкий, почти мужской. «Words like violence break the silence...» Я поехала.

***

Первый час был адом. Тело не слушалось. После травмы мышцы кричали, связки ныли, дыхание сбивалось. Я падала. Вставала. Падала снова. Кейн с трибуны что-то кричал, но я не слышала. В ушах была только музыка. Я ломала программу. Все элементы, которым меня учили годами — красивые, плавные, эстетичные — я выкидывала. Оставляла только прыжки, только вращения, только дорожки. Но я меняла их суть. Вместо нежности — жёсткость. Вместо улыбки — оскал. Вместо полёта — падение. Я вставляла элементы из хоккея. Резкие остановки, как перед вбрасыванием. Развороты корпусом, как при силовом приёме. Жёсткие выпады, как будто я отбираю шайбу. Я падала нарочно. Вскакивала. Кричала в пустоту. Это было не фигурное катание. Это был крик. На втором часе Кейн спустился к бортику. Лицо белое, глаза огромные. — Помни, что ты делаешь? — Создаю программу. — Я тяжело дышала, опираясь на борт. — Это не программа. Это... — Он замолчал, подбирая слово. — Это война, Кейн. Моя война. Он смотрел на меня долго. Очень долго. — Ты понимаешь, что после такого тебя дисквалифицируют пожизненно? Спонсоры отвернутся, федерация сделает всё, чтобы стереть твоё имя. Ты станешь изгоем. — Я уже изгой. С того момента, как он умер. — Помни... — Кейн. — Я выпрямилась, посмотрела ему в глаза. — Ты знаешь, что случилось на самом деле. Ты знаешь, что это было убийство. Ты знаешь, что Королева и её муж купили следствие, купили лигу, купили всех. И ты знаешь, что никто ничего не сказал. Он молчал. — Я скажу — продолжила я. — Я выйду на лёд и покажу им всем. Пусть ненавидят. Пусть проклинают. Пусть стирают моё имя. Но они увидят. И запомнят. Кейн смотрел на меня, и в его глазах было что-то, чего я не видела раньше. Гордость? Страх? И то, и другое. — Ты всегда была самой упрямой из всех, кого я тренировал — сказал он тихо. — Это плохо? — Это то, за что я тебя полюбил. — Он вздохнул. — Делай. Я прикрою, сколько смогу. Но после сегодняшнего вечера я, скорее всего, останусь без работы. — Кейн... — Не надо. — Он поднял руку. — Я старый. Мне уже не нужно ничего доказывать. А тебе — нужно. Иди. Он развернулся и ушёл на трибуну. Я осталась одна на льду.

***

К третьему часу программа сложилась. Четыре минуты. Ни одного лишнего движения. Ни одной фальшивой ноты. Только боль. Только память. Только правда.

***

Я вернулась в квартиру к обеду. Джекс сидел на кухне с чашкой кофе, даже не притронувшись к еде. — Помни... — Джекс. — Я подошла и села рядом. — Всё готово. Программа готова. Я знаю, что буду делать. Остался только вечер. Он взял мою руку. — Я боюсь. — Я тоже. — Не за себя. За тебя. — Я справлюсь. Он посмотрел на меня долгим взглядом. Потом кивнул. — Знаю. Мы сидели молча, глядя в окно на серое небо. За ним где-то пряталось солнце, но здесь, в Квебеке, всегда было пасмурно. — Знаешь — сказала я тихо. — Я думала, что после его смерти ничего не будет. Что я просто перестану существовать. А я существую. Дышу. Хожу. Даже катаюсь. И это самое странное. — Почему? — Потому что я не знаю, зачем. Он повернулся ко мне. — Затем, что ты нужна. Мне. Рагате. Зубл. И ему. Ты нужна ему, чтобы помнить. Я посмотрела на него. — Ты правда так думаешь? — Я не думаю. Я знаю. Я закрыла глаза и прислонилась головой к его плечу.

***

Вечер наступил слишком быстро. Риббит прислал сообщение: «Прожекторы настроил. Звезда зажжётся». Я ответила: «Спасибо». Джекс стоял в дверях, уже одетый. Простая чёрная рубашка, тёмные джинсы. — Пора — сказал он. — Да. Я подошла к нему. Положила руки ему на грудь. Чувствовала, как бьётся сердце. — Джекс. — М? — Если что-то случится... Он закрыл мне рот поцелуем. — Не смей. Всë будет хорошо. Я кивнула. Мы вышли из номера. Впереди был лёд. Кровь. Свобода.