Смертельный номер

Раздевалка пахла потом, страхом и лаком для волос. Я сидела перед зеркалом и смотрела на своё отражение. Чёрный костюм Риббита облегал тело, как вторая кожа. Высокий ворот, длинные рукава, ни одной блёстки. Только звезда на спине — маленькая, серебряная, незаметная, если свет не падает правильно. Глаза в зеркале были чужими. Пустыми. — Помни. Джекс стоял в дверях. Уже в костюме для их с Рагатой номера — синем, элегантном, идеальном. Он смотрел на меня, и в его глазах было то, чего я не видела раньше. Страх. — Может все же расскажешь что ты задумала? Я не ответила. Он вошёл, закрыл дверь, подошёл ближе. — Твой костюм. Твой взгляд. Ты меня пугаешь. — Я выхожу на лёд, Джекс. Как и все. — Не как все. — Он взял моё лицо в ладони. — Помни, скажи мне. Что ты будешь делать? Я смотрела на него долго. В его глазах было столько боли, сколько я не видела ни у кого, кроме себя. — Ты обещал быть со мной, что бы ни случилось. — Да. — Тогда смотри. И не мешай. Он замер. — Помни... — Джекс. — Сказала я с некой серьёзностью. — Я должна это сделать. Для него. Для себя. Если я этого не сделаю, я умру внутри. По-настоящему. Ты хочешь меня живую или пустую? Он молчал долго. — Живую. — Тогда отпусти. Я встала и пошла к выходу. — Помни — окликнул он. — Я буду с тобой. Всегда. Я обернулась и подошла к нему. Зачем-то коснулась его лица. Провела пальцем по скуле, по линии челюсти, по губам. — Запомни меня такой — сказала я. — Не той, что разобьётся. А этой. Сейчас. Он перехватил мою руку, прижал к своей груди. Сердце колотилось где-то под ладонью — быстро, испуганно, живо. — Ты не разобьёшься — прошептал он. — Ты вернешься целой и невредимой. Обещай. — Обещаю — сказала я. — Что бы ни случилось там, на льду... Я вернусь. Слышишь? Он смотрел на меня с такой надеждой в глазах, что у меня сжалось сердце. — Обещаешь? — Обещаю.

***

Коридор гудел голосами. Фигуристы готовились к выходу, тренеры суетились, техники проверяли музыку. Я шла сквозь них, и люди расступались, глядя на мой чёрный костюм, на моё белое лицо, на мои пустые глаза. Гэнгл стояла у выхода на лёд. Она уже откатала свою программу — нежную, весеннюю, красивую. Увидев меня, она побледнела. — Помни... что ты... — Всё хорошо, Гэнгл. — Ты выглядишь... — она замолчала. — Как мёртвая? Она не ответила. Я улыбнулась одними уголками губ и пошла дальше. У самого выхода стояла Рагата. Она была в своём костюме для показательных — нежно-розовом, воздушном, с цветами в волосах. Рядом с ней Риббит поправлял последние детали. Рагата посмотрела на меня. Долго. Потом подошла. — Помни. — Рагата. — Что бы ты ни задумала... — она запнулась. — Я не знаю, что это. Но я чувствую. Это будет больно. — Мне уже больно, Рагата. Каждый день. Каждую секунду. С тех пор, как он умер. Она кивнула. — Тогда делай. Я буду с тобой до последнего. Я удивилась. — Зачем? — Затем, что ты моя соперница. А соперницы должны быть честны друг с другом. И ещё... — она помолчала. — Джекс любит тебя. А он мой партнёр. И если ты сломаешься, он сломается тоже. А я не хочу терять ещё одного человека. Я смотрела на неё и видела не идеальную фигуристку. Видела человека. — Спасибо, Рагата. — Иди. И пусть они все увидят.

***

Я вышла на лёд. Зал гудел. Двадцать тысяч человек, пришедших на праздник, на шоу, на красоту. Они ждали улыбок. Ждали цветов. Ждали лёгкости. Я встала в центре, опустив голову. В ложе сидела Королева. Рядом — Королёр. Они смотрели на меня с вежливым интересом, не подозревая, что сейчас произойдёт. Где-то на трибунах сидел Джекс. Он ещё не выступал — их номер был в конце. Он смотрел на меня, и я чувствовала его взгляд кожей. Музыка грянула. Не «Лунная соната». Не нежная классика. Тяжёлый индустриальный бит. Звук, похожий на удары сердца — или на удары шайбы о борт. Я рванула с места. Первые тридцать секунд я просто летела. Дорожка шагов — рваная, ломаная, без намёка на плавность. Хоккейные развороты, резкие остановки, выпады. Зал затих — они не понимали, что это. Где улыбки? Где красота? Где фигурное катание? Я покажу им фигурное катание. Первый прыжок — тройной аксель. Чисто. Но приземление… Господи, приземление было таким, будто я вбивала свои суставы в ледяную крошку. Колени согнулись, но я не смягчила — я вдолбила себя в лёд. Боль отзывалась в спине, как раскаленный прут, пронзающий позвоночник. Я не чувствовала. Я не могла почувствовать. Каскад — тройной лутц — тройной тулуп. Чисто. Но в воздухе я не тянула носок красиво. Я просто летела. Как падающая звезда, но падающая по траектории, проложенной ненавистью. Второй тройной аксель. Я упала. Нарочно. Грохнулась на лёд всем телом, так, что мир на миг рассыпался на осколки, я вскочила и понеслась дальше. Зал ахнул — они думали, что это ошибка. Это не была ошибка. В середине программы я сделала то, чего никогда не делала на льду. Я закричала. Не в музыку, не в такт. Просто закричала — в голос, на весь зал. Крик боли, крик потери, крик ярости. Музыка заглушила его, но те, кто сидел близко, слышали. Я видела лица в первом ряду. Шок. Ужас. Недопонимание. Мне было всё равно. Я летела к финалу. Последняя минута. Я вложила в неё всё. Всю злость, всю боль, всё отчаяние. Дорожка шагов — последняя. Рваные движения, хоккейные развороты, резкие остановки. Я имитировала игру клюшкой, хотя в руках ничего не было. Щитки. Блоки. Удары. Я танцевала его смерть. Его последние секунды. А потом я увидела это. У борта, там, где заканчивается лёд и начинается пластиковая защита, торчал кусок металла. Отломанный болт или крепление — не знаю. Я не видела его раньше. Может, его и не было. Может, он появился только сейчас, вылез из самой преисподней, чтобы встретить меня. Он торчал остро, как копьё. На уровне груди. И я летела прямо на него. На полной скорости. Я могла бы уйти. Резкий разворот, торможение — и я проскочу мимо. Тело умело это. Мышцы помнили. Но я не свернула. Потому что в последнюю секунду я увидела его лицо. Гаммигу. Он стоял там, у борта, и улыбался мне своей тёплой, глупой улыбкой. Я врезалась. Удар был страшный. Я даже не поняла сразу, что случилось. Просто что-то вошло в меня. Толчок. Холод. И потом — боль. Такая боль, какой я не чувствовала никогда. Металлический прут вошёл мне в бок. Чуть ниже рёбер. Пробил плоть, мышцы, разорвал внутренности, как тряпку, и вышел с другой стороны. Я не упала. Я повисла на нëм. В прямом смысле — висела, пришпиленная к борту, как отвратительная, окровавленная бабочка к стеклу. Ноги не доставали до льда — я висела в воздухе, на весу, на этой проклятой железяке. Кровь хлынула сразу. Горячая, густая, она выстреливала из раны фонтаном, заливая чёрный блестящий костюм, превращая его в месиво из алой жижи. Я чувствовала, как она пульсирует, как стекает по ногам, обжигая кожу, и каплями падает на лёд, впитываясь в него, окрашивая его в отвратительный, живой цвет. Чувствовала, как что-то холодное касается моей спины. Металл? Лёд? Нет. Звезда. Та самая. Она впилась мне в кожу, когда тело дёрнулось от удара. Маленький серебряный лучик света в этой бойне. Я не двигалась. Секунда. Две. Три. Четыре. Пять. Зал молчал. Потом кто-то закричал. Потом ещё кто-то. А потом — хаос. Зал закричал. Я слышала этот крик как сквозь вату. Далеко. Глухо. Неважно. Я смотрела вниз, на лёд, на котором расползалось красное нечто. Оно смешивалось с белым, растекалось, замерзало. Как будто вся моя кровь, вся боль, вся жизнь вытекала из меня, чтобы снова пропитать этот проклятый лёд. — Я смогла — рвано прошептала я, чувствуя, как легкие наполняются не воздухом, а этой жгучей, металлической жижей. — Всё получилось. Я попыталась улыбнуться. Последняя, жалкая попытка. Джекс. Я вспомнила. Его глаза. Его руки на моём лице. Его шёпот: «Обещаешь?» Я обещала. Я сжала зубы так сильно, что почувствовала вкус крови во рту. И я потеряла сознание. Осталась только тишина. Абсолютная, мёртвая тишина.

***

Джекс не помнил, как оказался на льду. Он просто бежал. Сорвался с места, перепрыгнул через борт, поскользнулся, упал, ударившись головой о лёд с тупым хрустом, вскочил и снова побежал. Она висела на металлическом пруте. Кровь текла ручьём, не как вода, а как густая, вязкая смола, пропитывая костюм, превращая его в кровавое месиво. — ПОМНИ! Он подхватил её, пытаясь оттащить от этой проклятой железяки, которая впилась в неё, как зверь. Крикнул врачам — они уже бежали, но лёд был скользким, а расстояние — бесконечным, как пропасть между жизнью и смертью. — Помни, твою мать, что ты наделала?! — шептал он, чувствуя, как её тело обмякает в его руках, как из раны вытекает последнее тепло. — Не смей, слышишь? Ты обещала. Ты обещала жить. Открой глаза, прошу. Она не отвечала. Врачи оттаскивали его, а он не отпускал. Кричал, матерился, бился, как дикий зверь, попавший в ловушку. Кто-то держал её, пытаясь остановить кровь, но пальцы скользили по мокрой, липкой поверхности. Кто-то вызывал скорую, но сирена казалась насмешкой. Кто-то просто стоял и смотрел, как оживший кошмар разворачивается на их глазах. А лёд становился всё краснее. И краснее. И краснее.

***

Рагата стояла у бортика, закрыв рот руками. Её лицо исказила гримаса ужаса, глаза слепо смотрели на кровавую бойню. Гэнгл рыдала в плечо Марты, сползая по борту вниз. Она вся сотрясалась от беззвучных рыданий, будто её душа разрывалась на части. Зубл сжимала кулаки так, что ногти впивались в ладони, оставляя кровавые борозды, но её взгляд был прикован к тому, что происходило внизу. Королёр сидел неподвижно, вцепившись в подлокотник так, что костяшки побелели. А Королева в ложе медленно поднялась. Её лицо было белым, как мел. Губы тряслись, будто она пыталась произнести какое-то слово, но не могла. — Это надо убрать, — прошептала она, её голос был тонким, дрожащим, полным брезгливости. — Немедленно. Это не показательные выступления, это... это... — Это правда — тихо сказал кто-то сзади. Она обернулась. Риббит стоял за её спиной. В его руках был блокнот с эскизами. — Что вы сказали? — Я сказал, это правда. То, что вы сделали с тем хоккеистом. То, о чем вы молчали. Она просто показала это на льду. Потому что больше никто не осмелился бы показать. Королева хотела ответить, но Риббит уже ушёл. — Что за... Она не договорила. Потому что внизу, на красном льду, лежала Помни. И она не двигалась. Её тело было неподвижно, как мёртвая рыба, выброшенная на берег.

***

Тишина. Абсолютная, мёртвая тишина. Двадцать тысяч человек молчали, застыв в оцепенении. Только сирена скорой, напоминавшая о реальности этого кошмара. Только крики врачей, их отчаянные попытки остановить неудержимое. Только голос Джекса, который звал её по имени снова и снова, как заклинание, как молитву. Он бежал рядом, держа её за руку. Рука была холодной, но пальцы все ещё сжимали его. — Помни! Помни! НЕ СМЕЙ! Её грудь редко поднималась. Её глаза были закрыты, как будто она уснула. Кровь всё текла, но уже медленнее, почти остановилась, оставляя на льду тёмные, застывающие пятна. Один из врачей посмотрел на другого. Покачал головой. — Потеряла слишком много — сказал он тихо, его голос был полон безнадёжности. — Не успеем. Джекс услышал. Он зарычал — по-звериному, страшно, так, будто в нём проснулся первобытный монстр — и бросился на врача. Его оттащили, но этот рёв, этот крик отчаяния, разнёсся по залу, эхом отдаваясь в мёртвой тишине. А Помни лежала на носилках, белая, как лёд под ней... лёд под ней был красным. Таким красным, как тогда. Как в Оттаве. Только теперь это была её кровь.

***

В лужах прожекторов, на том месте, где она висела, что-то блестело. Маленькая серебряная звезда. Та, что была у неё на спине. Она оторвалась в суматохе и осталась лежать в луже крови, всё ещё горя в свете прожекторов. Кто-то из врачей наступил на неё, но она не разбилась. Просто откатилась чуть в сторону и продолжала светить. Маленький свет в бесконечной тьме. Та, что пришил Риббит. Та, что должна была светить. Она светила. Помни не видела. Но все остальные еë видели. Звезда ждала.