Вечный лёд

Шесть месяцев спустя. Онтарио, Канада. Я просыпаюсь в пять утра. Тело ноет — старая привычка, от которой не избавиться. Бок, который проткнул тот проклятый прут, до сих пор напоминает о себе в дождливую погоду. Тянет, ноет, зудит — врачи сказали, это навсегда. Шрам через всё тело будет ныть до самой смерти. Встаю. Варю кофе. Смотрю в окно на реку Святого Лаврентия. Она течёт так же, как полгода назад. Как будто ничего не случилось. А случилось многое.

***

Дисквалификация пришла спустя месяц после показательных. Я помню тот день. Сидела в этой же квартире, смотрела на всё ту же реку, когда телефон завибрировал официальным уведомлением. Международный союз конькобежцев. Длинный текст на французском и английском, полный юридических терминов. Если коротко: пожизненно. Формулировка была красивой: «За грубое нарушение спортивной этики, нанесение вреда имиджу фигурного катания и умышленное членовредительство». Пожизненная дисквалификация. Запрет на участие в любых соревнованиях под эгидой союза. Аннулирование всех результатов за последний сезон. Я перечитала письмо три раза. Потом отложила телефон и допила кофе. Кофе был холодный. Кейн прилетел через два дня. Стучал в дверь, пока я не открыла. Ворвался в квартиру с папкой документов, с планами апелляций, с адвокатами, которых нашёл за свой счёт. — Помни, у тебя есть шанс. Если ты извинишься публично, скажешь, что это был нервный срыв на основе потери, они могут смягчить. Год, два, потом условно... — Я не буду извиняться. Он замер с папкой в руках. — Помни, ты понимаешь, что это конец? Всей твоей карьеры. Всего, ради чего ты работала с детства. — Я знаю. — Ты никогда не сможет вернуться на лёд. Никогда. — Я уже вернулась, Кейн. В тот вечер. А больше мне и не надо. Он смотрел на меня долго. Очень долго. Потом сел на стул и закрыл лицо руками. — Я растил тебя с двенадцати лет — сказал он глухо. — Я видел, как ты падала и вставала. Как ты плакала от боли и продолжала тренироваться. Я верил в тебя больше, чем в кого-либо. — Помню. — И теперь я смотрю на тебя и вижу... я не знаю, что я вижу. Не сломанную. Не мёртвую. Что-то другое. — Живую. — сказала я. — Впервые в жизни по-настоящему живую. Он поднял глаза. — Как это? — Я перестала бояться. Бояться проиграть, бояться не оправдать надежды, бояться быть недостаточно хорошей. Он умер, Кейн. А я осталась. И теперь единственное, чего я хочу — жить так, как он жил. Честно. Без страха. Кейн молчал долго. Потом встал, подошёл и обнял меня. — Ты выросла. — сказал он. — Жаль, что такой ценой. — Всё имеет свою цену. Он уехал на следующий день. Больше не звонил. Я не виню его. Он тренер. Ему нужны живые спортсмены, не мёртвые герои.

***

Отец позвонил через неделю после решения федерации. Я сидела на кухне, пила чай, смотрела в стену. Джекс был на тренировке — он устроился помощником в ту же хоккейную школу, что и я. — Помни. — сказал отец. Голос глухой, как всегда, когда он волнуется. — Пап. — Я видел новости. Про дисквалификацию. — Да. — Ты как? — Я в порядке. — Врёшь. Я улыбнулась одними уголками губ. — Привычка. Он помолчал. Потом сказал то, от чего у меня сжалось сердце: — Я горжусь тобой. — Чем, пап? Я всё потеряла. Карьеру, имя, будущее. Меня вычеркнули из всех списков. Даже с фотографий в федерации убрали. — Ты осталась собой. Это дороже любых медалей. Я молчала, сжимая трубку так, что побелели костяшки. — Он бы тобой гордился — добавил отец. — Тот парень. Гаммигу. Он видел в тебе не фигуристку, а человека. И ты это доказала. Я заплакала. Впервые за долгое время — не тихо, в подушку, а в голос, в трубку, перед отцом, который за тысячи километров. Он слушал. Не перебивал. Просто был рядом — голосом, памятью, кровью. — Приезжай домой. — сказал он, когда я затихла. — Хоть на неделю. Я соскучился. — Приеду, пап. Обещаю. — Люблю тебя, дочка. — Я тебя тоже. Мы попрощались. Я долго сидела с телефоном в руках, глядя на экран. Потом встала и пошла на тренировку. Жизнь продолжалась.

***

Зубл приходила ко мне раз в неделю. Она играла теперь в другой команде — её обменяли после того, как она публично обвинила Луку в убийстве. Никто не поддержал. Сказали, что она слишком эмоциональна, что спортсмены не должны вмешиваться в политику, что лучше бы сосредоточилась на игре. Лука отбыл дисквалификацию — десять матчей — и вернулся в хоккей. Десять матчей за смерть человека. Теперь он снова на льду, бьёт локтями, выбивает игроков, улыбается в камеры. — Я убью его. — говорила Зубл каждый раз, когда садилась на мой диван и наливала себе чай. — Честное слово, Помни. Я найду способ. — Не надо. — отвечала я. — Он сам себя убьёт. Такие как он всегда сами умирают. Просто медленно. — А если нет? — Значит, будет жить с этим. Это тоже наказание. Зубл смотрела на меня недоверчиво. — Ты правда так думаешь? — Я знаю. Я живу с этим каждый день. С мыслью, что могла быть там. Что не успела. Что предала его за несколько часов до смерти. Это хуже любой тюрьмы. Она замолкала. Потом мы пили чай и говорили о другом. О хоккее, о Гэнгл, о погоде. Гэнгл приезжала реже. У неё были соревнования, сборы, тренировки. Марта выжимала из неё всё — после моего ухода Гэнгл стала главной надеждой федерации. Она прогрессировала, поднималась в рейтингах, собирала медали. Но иногда, поздно ночью, приходили сообщения. Фотографии закатов. Смешные мемы про фигуристов. Простое: «Ты как?» Я отвечала: «Жива». Она: «Это главное».

***

Я устроилась тренером в местную хоккейную школу для детей. Маленькая арена на окраине Онтарио, где пахнет старыми коньками и детским потом. Дети от пяти до двенадцати. Мальчишки и девчонки, которые ещё не знают, что спорт может убивать. Я учу их кататься. Падать. Вставать. Снова падать. Никаких прыжков, никакой сложной техники. Просто лёд. Просто движение. Просто радость. Они не знают, кто я. Для них я просто тренер Помни, которая хромает в дождливую погоду и иногда смотрит в одну точку слишком долго. Которая иногда замолкает посреди тренировки и стоит, глядя на лёд, пока кто-нибудь не окликнет. Дети привыкли. Дети вообще ко многому привыкают быстрее взрослых. Одна девочка, лет восьми, с заколкой в виде медведя, спросила меня на прошлой неделе: — Тренер, а у вас была мечта? Я замерла. — Была — ответила я. — Стать чемпионкой. — А почему не стали? Я посмотрела на неё. Чистые глаза, в которых ещё нет боли. Только любопытство. — Стала. — сказала я. — Просто не на тех соревнованиях. Она не поняла. Убежала кататься. А я стояла у бортика и смотрела на лёд. Лёд всё помнил.

***

Она приехала через два месяца. Я открыла дверь и увидела её — в простом пальто, без макияжа, с усталыми глазами. Никакой идеальной улыбки. Никакого сияния. Просто Рагата. — Можно? — спросила она. — Заходи. Мы пили чай на моей крошечной кухне. Она рассказывала. Они с Джексом официально расформировали пару после того, как он ушёл из спорта. Она нашла нового партнёра, молодого, талантливого. Тренируются как звери. Новый сезон начинается через месяц. — Видела недавно его — сказала она. — Мы виделись на сборах. — И что? — Сказал, что у него всё хорошо. Впервые в жизни. Что он счастлив. — Он не сказал бы «счастлив». Он вообще не использует это слово. Рагата улыбнулась. — Ты права. Он сказал: «Я живой». Я кивнула. — Это больше, чем счастье. Мы помолчали. — А ты? — спросила она. — Ты как? — Живу. — Этого мало. — Этого достаточно. Она смотрела на меня долго. Потом сказала: — Знаешь, Помни, я тогда говорила тебе, что завидую твоей свободе. Твоей злости. Твоей настоящести. Я до сих пор завидую. Ты сделала то, что никто не сделал. Ты сказала правду. Ценой всего. Но сказала. — И что толку? — усмехнулась я. — Лука катается. Королева спонсирует новых чемпионов. Гаммигу мёртв. — Толк в том, что мы помним. Я помню. Гэнгл помнит. Зубл помнит. Джекс помнит. И эти дети, которых ты тренируешь, когда-нибудь узнают историю. И будут знать, что спорт — это не только медали. Это ещё и люди. Которые умирают. И те, кто остаётся. Она уехала вечером. Я смотрела на удаляющиеся огни такси и думала о её словах. Память. Это единственное, что у нас осталось.

***

Джекс приходит каждый вечер. Работает в том же районе — помощником тренера в той же хоккейной школе. Мы видимся на льду, но почти не говорим. Дети занимаются, мы следим за ними, иногда переглядываемся. Дома мы молчим. Не потому, что не о чем говорить. Просто слова кончились. Осталось только присутствие. Иногда ночью я просыпаюсь от кошмаров. Он уже не спит, сидит на краю кровати, ждёт. Когда я открываю глаза, он просто смотрит. — Всё хорошо. — говорит он. Он ложится рядом. Мы не касаемся друг друга. Просто лежим в темноте и слушаем, как за окном шумит город. Иногда я думаю о том, что между нами. Не любовь — это слово слишком лёгкое для того, что мы пережили. Не дружба — слишком холодное. Не зависимость — слишком грязное. Что-то другое. То, для чего нет названия. Два человека, которые встретились в аду и решили остаться там вместе, потому что наружу дороги нет. Но иногда мне кажется, что это и есть любовь. Просто такая, какой её никто не описывал. Без бабочек в животе. Без розовых очков. Без надежды на счастливый конец. С усталостью. С болью. С памятью о мёртвом, который всегда будет между нами. И с благодарностью. За то, что он есть. За то, что дышит рядом. За то, что не ушёл.

***

Сегодня суббота. Я стою у окна и смотрю на реку. Снег идёт уже третий день, укрывая город белым саваном. Дети на улице лепят снеговиков, кидаются снежками, смеются. Они не знают. И хорошо. Джекс подходит сзади. Останавливается в шаге. — Помни. — М? — Ты жалеешь? — О чём? — Обо всём. О том прокате. О дисквалификации. О том, что потеряла карьеру. Обо мне. Я молчу долго. Смотрю, как снежинки падают в воду и исчезают. — Нет. — говорю я наконец. — Не жалею. — Почему? — Потому что тогда, на льду, я была живой. По-настоящему. Впервые после его смерти. А если ты чувствуешь хоть что-то — даже боль, даже ярость, даже отчаяние — ты жив. Мёртвые ничего не чувствуют. А я чувствую. Каждый день. Он подходит ближе. Кладёт руки мне на плечи. — Я тоже чувствую — тихо говорит он. — И это хуже, чем ничего. — Знаю. — Мы никогда не будем счастливы, Помни. — Ну и ладно. — Мы никогда не сможем любить нормально. — Нормально - это слишком скучно. — И лёд всегда будет между нами. Я поворачиваюсь к нему. Смотрю в его глаза. Вижу там ту же бездну, что и в своих. Ту же усталость. Ту же боль. Ту же память. — Но мы дышим. — говорю я. — Мы встаём по утрам. Мы работаем. Мы смотрим на снег. Мы помним. Этого достаточно. Он кивает. Мы стоим у окна, глядя на заснеженный город. Не касаясь друг друга. Не говоря ни слова. Где-то там, за горизонтом, лежит арена, на которой я разбилась. Где-то там лежит могила Гаммигу. Где-то там живут люди, которые нас предали. А здесь — только мы.

***

На подоконнике лежит маленькая серебряная звезда. Та самая, которую Риббит пришил к моему костюму. После показательных я забрала её и храню как самое дорогое, что у меня есть. Иногда я беру её в руки, смотрю на свет и вспоминаю. Как он называл меня своей звездой. Как улыбался. Как умирал. Звезда холодная. Металл не хранит тепло. Но я храню. — О чём думаешь? — спрашивает Джекс. — О нём. О том, что он сказал бы, увидев нас сейчас. — И что? Я улыбаюсь одними уголками губ. — Он бы обрадовался. Что я не одна. Джекс молчит. Потом берёт мою руку. — Ты не одна. — говорит он. — Никогда не будешь. Я сжимаю его пальцы. За окном идёт снег. Река течёт. Город живёт. Где-то далеко на арене дети катаются на коньках и мечтают о медалях. Они ещё не знают, что лёд забирает всё. Но мы знаем. И мы остаёмся. Потому что даже мёртвые могут дышать. Особенно на льду.