Шарлотка

Огонь, полыхавший по крылу, постепенно плавил окоём иллюминатора, но он смотрел на этот пузырящийся кусок пластика, как на последнее, что еще держало его в мире живых. Невозможно было понять, где верх, где низ — всё разваливалось, шумело, крик стоял вокруг такой оглушительный, что можно было слышать, как лопаются в людских глотках голосовые связки.  Кровь стучала в голове от резко меняющегося давления, заставляя ожидать конца не от падения, а от разрыва сосудов в мозге. Еще пять минут назад всё было хорошо и спокойно. Они должны были приземлиться в Комсомольске-на-Амуре по расписанию. Пальцы вцепились в подлокотники кресла до того сильно, что кровь хлынула из-под ногтей. «Держаться, держаться» — стучало в голове — «бежать некуда»  До смерти — до Земли, маячившей внизу зеленым обгорелым краешком иллюминатора — оставалось несколько мгновений. Три…. Два….. По одной из теорий, смерть от стремительного удара об землю происходит быстрее, чем человек её осознает. Ты не умрешь — ты просто перестанешь существовать. Тогда почему так больно?… Один… Ноль… Киврин проснулся от собственного крика. Часы, висевшие над дверью спальни, показывали четыре часа утра. До подъема было еще два часа. Но он знал — за все эти годы непрекращающихся кошмаров знал — что больше ему заснуть не удастся.   Тяжело вздохнув, Иван Степанович сполз с кровати, бросил безнадежный взгляд на пиджак, который в суматохе вечера так и забыл повесить в шкаф, и который теперь унылой лиловой кляксой расползся по одинокой стороне двуспальной кровати, и, не одеваясь, прошлепал босыми ногами в кухню. В холодильнике еще оставались яблоки.  А Киврин уже слишком хорошо себя знал, чтобы пытаться отпираться от проверенной системы: монотонная готовка и запах съестного были единственным, что выводило его из оцепенения после любого кошмара. Поэтому, когда часы пробили время «подъема», а через полчаса уже привычно зазвонил телефон, возвещая о том, что по ту сторону двора кто-то за коричневыми жалюзи уже был готов спускаться, Киврин, одетый в легкую хлопковую рубашку (день обещал быть знойным), вышел к автомобилю не только с папкой, полной полетной документации, но и с увесистым кульком промасленной кухонной бумаги. Шемаханская, запрыгнувшая в автомобиль, по привычке снимая фуражку и приглаживая красиво уложенные под ней золотистые кудри, непроизвольно обернулась на заднее сидение, куда свёрток и был положен. — Чем это у вас так вкусно пахнет? — спросила она совершенно без задней мысли. — Да вот, яблоки портиться начали, пришлось изобразить «шарлотку», — соврал Киврин, — везу диспетчерскую рубку угощать! Шемаханская округлила глаза. — Вы еще и печь умеете?!  — И не только печь, — мягко усмехнулся Киврин, поправляя очки и стараясь не смотреть на то, как от участившегося дыхания грудь под светлой форменной рубашкой часто-часто задрожала, — я же живу один, мне нужно чем-то питаться! — Это совершенно не показатель, — фыркнула «ведьма», — я тоже живу одна, и последний год выживаю исключительно на бутербродах! Они замолчали, понимая, что каждый признался в чем-то слишком личном. Им ни к чему были эти странные, слишком бытовые признания, и все-таки они будто оборвали между ними очередные сковывающие их условностями границы.  И потому Киврин, подъехав к остановке, у которой вот уже две недели подряд высаживал свою попутчицу, для которой появиться вместе на автомобильной парковке аэропорта было сродни грубому нарушению этики и субординации, потянулся назад и переложил несколько кусков «шарлотки» в оставшийся край бумаги. — Угощайтесь и вы тоже, — протянул он их Шемаханской. Та посмотрела на него со странной смесью паники и восхищения. — Да ну что вы, не хочу думать, что я вас объедаю… — Моя смена все равно не съест весь этот громадный пирог за раз, — успокоил он командира, — а вы сегодня летите в Калининград без базирования, значит, до ночи будете без обеда. Берите, пожалуйста, я так буду знать, что вы не голодаете там, в небе! Шемаханская тяжело выдохнула. — Вы что, заботитесь обо мне, товарищ Киврин? И она, очевидно, надеялась, что улыбчивый диспетчер стушуется от этой её прямоты, но Киврин лишь уверенно кивнул. — Люблю, когда мои друзья накормлены. — Так мы с вами, оказывается, друзья? — не сдержала улыбки Шемаханская. — Я надеялся, что да, — отозвался Киврин и всё-таки смутился. «Ведьма», закусив на мгновение губу, взяла сверток с пирогом в свои руки. — Тогда нам стоит перейти на «ты», вам так не кажется? Киврин улыбнулся так лучезарно, что у Шемаханской едва не защипало в глазах. — Этот день становится все лучше и лучше, — он помог открыть ей дверцу, — что ж, перейдем, если ты не против. Шемаханская взглянула на него из-под иронически полуопущенных ресниц и улыбнулась, прижимая к груди сверток коричневой бумаги. — Главное, не забудь, что в эфире всё должно остаться по прежнему! В эфире не изменилось ровным счетом ничего. Голос Киврина в динамике был спокоен, точен и идеально сочетался с властностью и бескомпромиссностью Шемаханской, которая будто не вела самолет — сама обладала крыльями. Алёна Санина, молоденькая второй пилот, переведенная в экипаж легендарной «ведьмы» недавно, смотрела на старшую коллегу с благоговением. — Кира Анатольевна, почему же вы из военной авиации ушли? — щебетала она своим очаровательным, звонким, как колокольчики, голоском, — вы ведь, я уверена, даже на пассажирском лайнере мертвую петлю прокрутить могли бы! — Мертвая петля, Санина, это все финтифлюшки, — фыркнула Шемаханская, переключая рычаг, — а вот триста душ, которые к родным хотят, домой довести, вот это настоящее дело! Пирог, призывно пахнущий, лежал на вспомогательном кресле, заставляя игнорировать предложенный стюардами традиционный скудный обед. «Соберись, Кира, ну же!» — рявкнула сама на себя капитан воздушного судна, не решаясь откусить от очаровательной золотистой корочки, на которой пробивалась нанесенная не очень уверенной рукой коричная присыпка.  Но собраться не получалось.  Иван Степанович Киврин стал занимать в ее жизни слишком много места. Этот очаровательный, обходительный и всегда флегматично-приветливый мужчина был первым из всех работавших с Шемаханской диспетчеров, кто действительно знал свое дело. Он не строил из себя пилота, не компенсировал комплексы неспособного летать земного работника, но и не льстил ей каждую секунду, как Сатанеев. Он просто всегда был рядом — даже если он говорил с земли, его присутствие было ощутимо. Он не перетягивал одеяло на себя, но старался облегчить ей работу в тех областях, в которых она не могла всё контролировать. И в довесок к этому — предложения подвести? Добрые разговоры по утрам ни о чем? Врученный этим утром пирог?  Эти жесты — простые, но трогательные, нужные — заставляли давно покрытое коркой льда сердце капитана воздушного судна болезненно сжаться. Она уже и забыла, каково это — испытывать симпатию к кому бы то ни было.  И теперь, глядя на нового диспетчера, слушая его голос, она с некоторой долей паники начинала понимать, что что-то в ней трепещет каждый раз, когда Киврин появляется в поле ее зрения. Она чувствовала себя отвратительно, как шпион, подглядывая в его личное дело в архиве, уболтав похожего на кота заведующего, но была благодарна себе, что не струсила. Была в этом личном деле строчка, добавлявшая ко всему, что делал Киврин, мрачный оттенок: Катастрофа над Завитинском два года назад.  Тогда в живых — она слышала, не знала — остался только один пассажир. Теперь ясно было, кто именно. Переживший подобную трагедию человек не мог больше продолжать вести жизнь так, как ни в чем ни бывало.  А Киврин — мог. Улыбался, шутил, работал как лучший из лучших и ни малейшим движением, ни словом не позволил подумать кому-то вокруг, что в душе его что-то неспокойно. Это явно был человек недюжинной внутренней силы, и от этого Кире — как редко капитан Шемаханская назвала себя даже в мыслях — становилось вдвойне тоскливо. Такой человек не может ответить на глупую, абсолютно девчачую симпатию, что в ней пробудилась. У него нет причин интересоваться ею иначе как коллегой по цеху. Он мил с ней, потому что её тяжелый ритм полетов совпадает с тем необходимым уровнем стресса, который он хочет поддерживать в жизни. И — больше ничего. Передатчик на летной панели вдруг ожил — самолет входил в зону отслеживания Китежградским радаром. — Борт НУИНУ-647, сообщите свои параметры, — прошелестело в динамике мягким, уже знакомым голосом. Кира, едва не уронив почти поднесенный ко рту кусок пирога, спешно поправила волосы («глупая, будто он тебя видит» — отругала она про себя). — Китежград 123, полет проходит штатно, идем по верхнему эшелону, — отозвалась она. — Замечательно, — явно улыбнулись по ту сторону динамика, и Алёна Санина, уплетавшая самолётную котлету, нервно икнула, вслушиваясь в диалог. Еще никогда на её недолгой летной памяти такой фамильярности диспетчеры себе в общении с экипажем не позволяли. — Запросим предварительное разрешение на посадку через сорок минут, — проговорила Шемаханская, вновь превращаясь в строгого капитана корабля. — Вас понял, — вторил ей диспетчер и вдруг, помедлив, добавил, — приятного аппетита. Конец связи. Санина, так и замерев с вилкой у рта, уставилась на старшую «ведьму». — А как он узнал, что мы…? — протянула она и даже не заметила в своем волнении, как бережно сжала Шемаханская руками наконец распакованный кусок «шарлотки».