Это бесполезное кружево

Кира проснулась от того, что, протянув руку, чтобы задернуть шторы, сверзилась с кровати — на чужой ковер, в чужую, совершенно не совпадающую с её, дырой между подоконником и тумбочкой. Пять секунд ей понадобилось, чтобы оглядеться по сторонам и еще три — чтобы смущенно спрятать лицо в краешек одеяла от осознания, почему она оказалась в этом чужом месте, и почему она больше при всем желании не могла бы в полной мере назвать его чужим. Этой ночью всё изменилось.  Ей стыдно было признаться себе самой, как долго и часто она фантазировала об этом, лежа по ночам в своей точно такой же двуспальной одинокой постели, как часто прокручивала в голове сценарии того, как они могли бы дойти до этого, но каждый раз все её размышления — слишком рациональные, слишком правильные — разбивали в пух и прах ее надежды. Киврин не выглядел человеком, способным спонтанно прыгнуть в постель, а уж о том, чтобы решиться на какие-то более глубокие отношения, не было и речи. Она просто не могла поверить, что этот улыбчивый, до боли в зубах вежливый мужчина действительно может испытывать к ней что-то кроме дружеской симпатии. Это казалось глупым и нелепым. А в итоге глупой и нелепой оказалась её собственная пресловутая рациональность. Кира зажмурилась, вспомнив, как жадно впивались всегда растянутые в улыбки полноватые губы в её кожу, как страстно, обладающе её касались длинные музыкальные пальцы, как сам он ощущался внутри её правильно, естественно и до звезд в глазах приятно, и тут же резко осознала, что находилась в чужой постели одна. С кухни доносился шум — очевидно, Киврин проснулся сильно раньше.  Стоило присоединиться к нему. И эта мысль пригвоздила Киру к полу: Она никогда раньше не хотела ни с кем делить утра. Все её любовники, даже если были не на одну ночь, казались ей по утрам чем-то совершенно лишним в её жизни. Её всё раздражало: их манера вести себя, их запах, само их присутствие. Их наличие вынуждало её перекраивать свой идеальный рабочий график, и от этой необходимости подобие близости, происходившее между ними, выглядело лишней деталью отлаженного механизма. С Кивриным было совсем не так: Кира впервые в жизни осознала очень четко — ей хотелось видеть глаза человека, так неожиданно ворвавшегося в её жизнь. Хотелось прикоснуться к его утру. Хотелось, чтобы он стал частью её графика, а, значит, её жизни. Это было странно, волнующе, но это точно было приятным ощущением, в котором еще предстояло разобраться. Встав, наконец, с пола, Кира снова остановилась — ей не в чем было выйти. Платье валялось в коридоре, и для утреннего выхода явно не подходило — точно ведь измялось до неприличия. В чужой рубашке, лежавшей, лишенной пуговиц, на пороге спальни, идти тоже было неуютно — Кира не любила, когда кто-то брал ее вещи, и надеть без спроса чужой предмет гардероба, тем более, в первый раз, казалось почти кощунственным.  К тому же, рубашка эта вряд ли имела шанс поместиться на её гренадерских плечах. Вот и получалось, что единственным Кириным вариантом осталось натянуть на себя кое-как различимое в горе одежды нижнее белье и завернуться поплотнее в одеяло. Кира бросила мельком взгляд на свое отражение в стеклянной дверце комода — волосы всклокочены, макияж растерт по лицу, синяк снова проступил от смазанной крем-пудры — и, скрипнув зубами, решила, что одеяло этому наряду подходило вполне. Стоило, конечно, пойти и умыться, но это почему-то показалось Кире нечестным. Раз уж она решила сделать маленького очаровательного мужчину, чем-то гремящего на кухне, частью своей жизни, то и обманывать его излишней собственной аккуратностью не хотелось. Пусть сразу видит, какая она по утрам, когда проснулась после его поцелуев. Помятая, растрепанная и с залегшей у рта глубокой морщиной.  Не девочка уже. И ничего с этим не сделаешь. Отгоняя от себя упадническое настроение, Кира прошлепала босыми ногами в коридор, оттуда — в кухню, и замерла, не в силах оторвать взгляда: Иван Степанович стоял у плиты, облитый розоватым светом утреннего солнца, что настырно пробивалось сквозь шторы в окно и отражалось от его бледных, обнаженных плеч. Небрежно натянутые домашние брюки были присыпаны мукой, и Кира, проследив за руками, увидела, как шкварчали на сковороде сырники, заполняя кухню притягательным ванильным ароматом. Киврин вдруг показался ей невыносимо красивым: изящный, стройный, с длинной шеей, как у мальчишки, но с крепкими, покрытыми тонким узором вен руками, как у очень взрослого, многое умеющего мужчины. Лицо его было сосредоточенным — губы, обычно широкие, сложились в тоненькую полосочку, глаза сощурились, и Кира вдруг усмехнулась от мысли о том, что Киврин у плиты напоминал отличника, старательно отвечающего урок. На этот смех он и обернулся — резко, едва не смахнув лопаткой пару сырников со сковородки на плиту. — Доброе утро, — улыбнулся он так лучезарно, что у Киры едва не вырвался из груди стон: слишком рада была она встретить именно такое его настроение. Она и себе-то не признавалась, как боялась понять, увидев его, что для него всё произошедшее ночью было ошибкой. — Доброе, — смущенно улыбнулась в ответ Кира, — что ж, впервые увижу, как ты готовишь все эти шедевры, которые ждут меня каждое утро… — Да, и поешь их тоже впервые не из походного судочка, — Киврин отложил лопатку, закрыл сырники крышкой и подошел ближе, — а почему ты в одеяле? — А в чем мне быть? — Кира пожала плечами, чувствуя, как губы сами по себе расплываются в улыбке по мере того, как Киврин подходил к ней, — Ну хочешь, надену платье? Он провел ладонями по её плечам, заставляя тяжёлую ткань сползти к ногам. Взгляд его — снова замутненный, жадный, обжигающий, — упал на кружево её нижнего белья. — Могла бы взять что-то из моих вещей.  — Хорошо, — выдохнула Кира, чувствуя, как теплые руки касаются её талии и притягивают ближе, — я буду знать, что ты не против…  Поцелуй вышел долгим, тягучим, не таким, как робкий первый, и не таким, как голодные в темноте спальни. Они больше никуда не торопились: Кира могла позволить себе взять лицо Киврина в ладони, лаская щеки большими пальцами, нежно касаться своим языком лишь кончика чужого, слегка дразня, но не настаивая, плавиться под чужими руками, обвившими её, дарящими какое-то небывалое чувство защищенности. Киврин же, больше не смущаясь, обнимал за талию эту роскошную даже в утреннем беспорядке женщину, которая всё еще заставляла его своим ростом задирать голову и тянуться, но в этом своеобразном,  необходимом подчинении было что-то бережное — будто гарантия того, что теплые ладони, нежно обнимавшие его лицо, укроют его навсегда от всех горестей. Он отстранился, едва почувствовав на губах нетерпеливый стон. Не время. Еще рано.  — Может, сначала всё-таки завтрак? — улыбнулся он, целуя яростно бившуюся ниточку пульса у Киры под подбородком. Та вздрогнула,  но рук от его лица не отняла.  — Уговорил, — выдохнула она, но за стол не села: Подошла вместе с Кивриным к плите, оставаясь позади и обнимая чуть подрагивающие от её собственного присутствия плечи, уткнувшись подбородком в чужую растрепанную, пахнущую теплом и уютом макушку. — Кстати, ты не видела мои очки? — спросил вдруг Иван Степанович, накладывая сырники поровну в тарелки и обильно поливая вареньем, — Всё утро искал… — В прихожей, на полке для шапок, — машинально ответила Кира, вспомнив, как ночью, перед тем, как окончательно раствориться в его поцелуях, всё-таки позаботилась о том, чтобы хрупкий предмет гардероба они всё-таки не разбили. — Ясно, вне поля моего зрения, — протянул Киврин и так карикатурно посмотрел на Киру снизу вверх, что та прыснула. Он с трудом сдерживал радостную дрожь: Кира — его, его Кира, его женщина, его абсолютный идеал! — стояла рядом, не отстраняясь, в совершенно непристойном, заграничном кружевном белье и прижималась к его голой спине, пока он раскладывал по тарелкам сырники.  Это было слишком хорошо. Стоило прижечь себе руку конфоркой, чтобы проверить — не сон ли это. Но Кира, протянув руку, сцапала сырник из его порции, смазанно поцеловав его в плечо, и Киврин, вздрогнув от восторга, окончательно понял — не сон. — Я тебе отдельно положил, — шутливо пожурил он её. — Тебе жалко что ли? — усмехнулась Кира, морща нос от удовольствия: сырники были восхитительными. — Нет, но я никогда не думал, что в моей тарелке вкуснее, — он обернулся, обнимая Киру свободной рукой за талию, и все-таки усадил её за стол. Кира смущенно заскребла вилкой по тарелке. — Ну люблю я воровать из чужих тарелок, — хмыкнула она, хитро посмотрев на любовника, — но только у тех, кому доверяю… Он без слов придвинул к ней свою порцию.  Она также без слов потянулась через весь стол за поцелуем, смешавшимся со смехом. Что-то было в этом почти запретное — не думать о том, что будет, а просто позволить себе впервые за долгие годы просто быть счастливым здесь и сейчас. Целовать без мыслей о том, чем всё это закончится. Гладить и обнимать без боязни, что придется отдернуть руки. Смеяться от глупостей, не строя в голове сложных теорий о том, что если человек позволяет себе расслабиться рядом с тобой так рано, значит, стоит бежать от него подальше. Не хотелось думать ни о чем, кроме того, как впервые правильно и искренне испытывалось в обществе друг друга настоящее счастье. Но Кира, игриво лизнув Киврина в уголок губ, вдруг бросила взгляд на часы над дверью, и сказка кончилась. — Мы опоздаем на работу! Тут же утро заполнила суета, дерганность, неуклюжесть  от нахождения вдвоем в квартире, где привычно было в одиночку. — Тебе придется сходить за моей формой, — вздохнула Кира, пытаясь подвести ровно глаза в неудобном, низком зеркале, — я не могу выйти во двор во вчерашнем платье! — Хорошо, я схожу, — Киврин был уже одет, — скажи, где её искать. — Ты увидишь при входе в спальню! — Кира обернулась, едва не столкнувшись с ним лбами, — На ручке двери! Киврин кивнул, ткнулся быстрым поцелуем во всё еще голое плечо своей любовницы, принял у нее из рук ключи и скрылся за дверью. Он никогда не был у Киры в квартире — видел только издалека, когда приносил ей еду на больничном.  Квартира казалась обычной: такой же необжитой, как у него, такой же серой и унылой. И только войдя внутрь Киврин осознал реальный масштаб бедствия. Квартира Киры была не просто необжитой — она была почти заброшенной. Вещи, наполовину не распакованные, так и лежали в коробках, мебель, поставленная у всех в соответствии с Госпланом, уже успела поизноситься, и на входе Киврин сперва зашипел от того, что впаялся ногой в развалившуюся вешалку, а потом едва увернулся от накренившейся полки в прихожей. Это была квартира человека, отчаянно бегущего от того, чтобы в ней находиться. И только лётная форма — отглаженная и аккуратная — была единственной деталью этого апокалиптического ландшафта, о которой можно было не беспокоиться. «Разберусь с этим позже» — решил для себя Киврин и тут же нервно усмехнулся своим мыслям. Он уже брал на себя ответственность за Кирин быт. Это было слишком смелым, но почему-то вызывало в сердце тёплый трепет. Кира влезла в форму, казалось, меньше, чем за армейский минимум в 40 секунд. Киврин и моргнуть не успел, как перед ним снова стояла капитан воздушного судна Шемаханская — суровая, собранная и безупречная. Лишь едва заметный след на шее, похожий на тень от воротника, нарушал картину. Ведь Киврин точно знал, что именно на этом месте ночью в порыве восторга оставил крошечный укус. — Ваня, хватит, — шикнула на него Кира, когда он, не сдержавшись, снова прижал её к стенке лифта, — сейчас утро, вдруг кто увидит?! Но вырываться она не спешила — напротив, задышала снова тяжело, глядя на него из-под полуопущенных ресниц, и Киврин, с огромным трудом одергивая себя (ведь лифт почти был внизу), позволил себе одну единственную откровенность, которая, впрочем, стоила всех прочих: Забрался ловкими пальцами под форменную юбку и провел с нажимом по кружеву нижнего белья, с удивленным удовлетворением замечая, что то было почти насквозь влажным.  Кира всхлипнула, дернувшись от прикосновения, и едва устояла на ногах, когда лифт наконец открылся. На прощание Иван Степанович тоже позволил себе лишнего — вышел открыть Кире дверь пред остановкой и, вместо того, чтобы подать руку, впился своими губами в её, жадно и многообещающе, смазывая помаду и вырывая из командира воздушного судна судорожный вздох. — Ты с ума сошел?! — воскликнула она, выскочив из машины, — А если кто-нибудь увидит?! Глаза его опасно сверкнули. — Честно, Кира? Я бы не остановился, даже если бы тут начальник аэропорта проехал… Я слишком долго тебя ждал! И скрылся за рулём, оставляя капитана воздушного судна стоять на остановке с дурацкой улыбкой и нуждавшимся в коррекции макияжем. Весь экипаж номер семь самолета НУИНУ-647 провёл целый рейс в странном ощущении, что за ночь произошел конец света, и теперь они вынуждены были жить в не до конца проработанной симуляции, потому что иначе объяснить то, что суровая и ледяная Шемаханская, всегда приходившая раньше всех, еще до начала технической обработки транспорта, влетела в самолёт позже остальных и начала не строить команду, указывая на недочеты, а хвалить всех и каждого за проделанную работу, никто не мог. В ней что-то изменилось — то ли вечно насупленный от умственного напряжения лоб разгладился, то ли прищуренные по-змеиному глаза смотрели наконец ясно и приветливо, — но впервые за долгие годы совместной работы экипаж видел пред собой не механизм без погрешностей, а — о, катастрофа! — женщину, которая хотела нравиться. Абсолютно всем — от бортинженера до бортпроводников — эта перемена внушала ужас. Никто не знал, как реагировать на отсутствие привычной жесткости. И только Алёна Санина, с трудом прятавшая хитрую усмешку, кажется, была совсем не удивлена. Она знала, что это означало — и глупая улыбка, непроизвольно вылезавшая на губы, и долгий, темнеюший взгляд, устремленный в никуда, и учащающееся дыхание, и плотно сжатые ноги, и пробивающие то и дело тело приступы необъяснимой дрожи. Женщины, спустя долгие годы одиночества наконец проведшие ночь с теми, кого любили и кем были любимы, всегда выглядели одинаково. Поэтому, когда Шемаханская сначала впервые, кажется, в жизни заговорившая с пассажирами через динамик не как с селедками в банке, а как с теми, кого рада была сопровождать, а потом пожелавшая прекрасного дня польским диспетчерам, Алёна лишь сделала себе в уме пометку намекнуть Ивану Степановичу о том, что командир экипажа номер семь любила кофе со сливками, мимозы и милые открытки с котятами (Шемаханская искренне верила, что никто об этом не догадывался). — Борт 647, погода в Китежграде без изменений, можете начинать снижение через двадцать минут, держитесь пока второго эшелона, — мягко прошелестел в динамике голос Киврина. Шемаханская снова вздрогнула и укусила себя за щеку.  Не время было растворяться в эмоциях. Но она не могла себя заставить — ни на секунду после расставания — прокручивать в голове всё, произошедшее ночью и утром, от первого робкого поцелуя на балконе до ощущения чужого жара, коснувшегося внутренней стороны бедра, когда она сама выгнулась ему навстречу. И от каждой подобной мысли, застилавшей сознание, заставлявшей трясти головой, чтобы хоть ненадолго отогнать этот морок, она чувствовала, как кровь стучит в висках и шее, заставляя лицо пунцоветь, а легкие позорно сжиматься, вырывая со вздохом сдавленное, загнанное сипение. Хотелось коснуться собственных губ руками, чтобы хоть на мгновение снова ощутить то, как чувствовался поцелуй Киврина на них.  Его призрачный силуэт будто был с ней рядом — фантомно гладил шею, прикусывал мочку уха, ласкал краешек рта. — Китежград 123, принято, готовимся к снижению, — проговорила Шемаханская в динамик, стараясь звучать привычно холодно, но чувствовала, как позорно срывается на хрипотцу.  Фантомный Киврин своим голосом будто снова по-хулигански провел ладонью по её влажному с самого утра нижнему белью. — Кира Анатольевна, вы себя хорошо чувствуете? — обеспокоенно спросил Ваня Пухов, принося пилотам чай и с сомнением глядя на пунцовые щеки всегда бледной «ведьмы». Алёна многозначительным взглядом выгнала его из кабины. Конечно, Шемаханская была безоговорочным лидером. Но и ей стоило иногда помочь в поддержании иллюзии собственной непоколебимости. Пока борт приземлялся, выходил на руление и сдавал машину на ночной досмотр, рабочий день закончился не только у экипажа, но и у всего аэропорта. Киврин, необычайно молчаливый и мягкий в течение всего дня, то и дело прятавший раскрасневшееся лицо за кружкой с чаем, плёлся позади всей диспетчерской смены, будто намеренно отставая и заглядывая в окна служебных переходов. — Она к другой стороне терминала самолет отрулила, — как бы невзначай бросил в воздух Ковров, улыбнувшись, но Киврин сделал вид, что не расслышал. Уже на выходе из зоны ожидания группу окликнул знакомый резкий голос: — Иван Степанович, задержитесь на минуту! Шемаханская стояла на выходе из досмотрового коридора, делая вид, что крайне заинтересована чистотой своего рукава, но Киврин, подавив радостный смех, видел, как часто вздымалась её грудь, и как раскраснелись щеки. Она, очевидно,с риском сломать шею неслась от самолета на своих каблуках, чтобы скорее увидеть его. — Да, Кира Анатольевна, что такое? — невозмутимо спросил Киврин, говоря нарачито громко: он знал, что весь этот спектакль разыгрывался для диспетчерской группы. — У меня есть корректировки по картам завтрашнего маршрута. Мы ведь летим снова в Будапешт? Сегодня прислали данные по местности, где мы в прошлый раз провалились в магнитный резонанс и выпали из зоны видимости радара. Завтра времени не будет все обсудить, давайте обговорим сейчас детали. Вы не сильно торопитесь? — Я совершенно не тороплюсь, — серьезно ответил Киврин и, коротко попрощавшись с коллегами, подошёл к командиру воздушного судна, — где хотите продолжить? И, очевидно, голос его всё-таки сорвался в неправильный, слишком бархатный тон, потому что он отчетливо увидел, как под форменной юбкой у Шемаханской затряслись колени. — Пойдемте в командную рубку, там есть Европейская карта, посмотрим наглядно, — максимально строго отозвалась Шемаханская и кивком пригласила Киврина за собой. — А она его там не сожрет? — неуверенно спросил Брыль, которого от одного только упоминания имени «ведьмы» бросало в нервную дрожь. Ковров с трудом сдержал смешок. «Кто кого сожрет» — вертелось на языке, и, видит бог, он приложил небывалое усилие, чтобы никак не пошутить по этому поводу. До рубки они не дошли: Кира, пихнув всем своим весом не ожидавшего такого напора Киврина в сторону служебного туалета, толкнула ногой не запертую дверь и так настойчиво притянула к себе диспетчера за галстук, что тот едва не упал. — Я скучала, — нетерпеливо прошептала она, впиваясь в него глубоким, яростным, почти болезненным поцелуем. Киврин, с трудом удерживая равновесие, ухватил «ведьму» за талию, постыдно застонав ей в губы. — Я тоже, — произнёс он и наконец счастливо рассмеялся, поймав лицо Киры в свои ладони, — как ты ловко это придумала, я уже и не знал, как дотерпеть до дома… Он мазнул поцелуем по её скуле, лизнул вновь замазанный гримом синяк, втянул в рот мочку уха со строгой золотой сережкой, дунул в шею, мечась между желанием откусить от этой невыносимо роскошной в своем форменном кителе женщины кусок и затопить её нежностью. — А если кто-то войдет? — на всякий случай спросил он, плавясь под ответными безостановочными поцелуями, — Может, всё-таки рубка… Там и стол имеется… — В рубке еще техники протоколы заполняют, — выдохнула Кира, зарываясь пальцами в его волосы и с трудом удерживаясь на ногах от того, как руки Киврина по-хозяйки оглаживали ее бедра уже под юбкой, — а сюда уборщица придет минимум через полчаса… Но если что… Она протянула свою невероятно длинную, обтянутую чулком ногу и пихнула швабру, стоящую у двери — та накренилась, блокируя ручку. — Высокая инженерия, — усмехнулся Киврин, позволяя стянуть с себя пиджак и очки.  — Не зря сдавала профильную физику в лётное училище, — хихикнула Кира, нетерпеливо обвивая бедра Киврина ногами. Юбка её уже была сбита куда-то к талии, обнажая и игриво застегнутый пояс для чулок, и такое бессмысленное с самого утра кружевное нижнее белье. — Иди-ка сюда, — засмеялся Киврин ей в шею, подхватывая без труда под колени и усаживая на умывальник, где-то на краю сознания понадеявшись, что они не сломают его своим весом. Кира уже тянулась дрожащими пальцами к застежке на его ремне. — Я весь день об этом думала, — простонала Кира ему в шею, чувствуя, как правильно он удовлетворяет её нетерпение, как внимательно, но резко припечатывает к замышленному зеркалу, заставляя обнять себя ногами крепче, чтобы не упасть от слишком несдержанных толчков, — весь чертов день… — Я тоже, Кира… — прошептал он ей в губы, отрывая ладонь от её бедра и, находя её пальцы, переплетя их со своими на тоскливо скрипящим от трения ткани зеркале, — Я тоже… Им потребовалось совсем немного времени — слишком долго они ждали друг друга.  Кира, пытаясь отдышаться, все еще ощущала его в себе, чувствовала, как форменная юбка пропитывается влагой и со странным трепетом ловила себя на мысли, что ей было на это наплевать. Теплые губы, лениво касавшиеся её ключиц, волновали её гораздо больше.  — Господи, неужели это теперь всегда будет так? — хрипло спросила она и протестно замычала, когда Киврин попытался отстраниться. Ей хотелось еще ненадолго задержаться в этом ощущении: неудобном, распростертом положении, в котором она не могла лишний раз ногой пошевелить, но с приятной тяжестью чужого тела над собой и жаром внутри себя. — Что именно тебя не устраивает? — усмехнулся Киврин, устало потеревшись носом об её шею. — Мы теперь всегда будем набрасываться друг на друга, как волки, и не контролировать себя? — она погладила его по щеке, — И вместо работы думать только о том, как бы снять эти чертовы трусы… — О, так вот, о чем ты думала, пока я диктовал тебе погодные параметры? — рассмеялся Киврин и даже уворачиваться не стал, когда Кира ощутимо стукнула его кулачком в спину. Ему очень хотелось думать, что в таком невыносимо сладостном состоянии они останутся до конца своих дней.    Сатанеев, задержавшийся в наружной курительной комнате, с дергающимся глазом наблюдал перед собой небывалую картину: Всегда собранная, злая, как свора собак, Кира Шемаханская, на ходу оправляя китель и почему-то покрытую мокрыми пятнами юбку, выходила с — черт возьми! — радостным смехом из здания аэропорта вместе с новеньким занудой-Кивриным, которого поставили на его, Сатанеева, законное место руководителя полётов первой категории. И он мог бы списать всё на дальность видения, на погрешность собственного зрения, на нюансы возможных дружеских отношений между этой мегерой и мерзким очкариком, между которыми не могло быть ничего общего, только три тысячи километров расстояния от аэропорта до пассажирского эшелона, но Шемаханская с Кивриным, выйдя на парковку, думая, очевидно, что остались в аэропорту одни, заставили Сатанеева поперхнуться сигаретным дымом: Шемаханская, прижав Киврина к водительской двери его дурацкой красной — бабской — машины, притянула его к себе за галстук и долгим, абсолютно не дружеским поцелуем коснулась его губ.  И Сатанеев уже потирал руки, видя, как строчит Киврин рапорт о недозволительном поведении командира воздушного судна, и как все полеты этого самого командира вновь попадают в его, Сатанеева, распоряжение, но этот крошечный мужчина вдруг, ни капли не тушуясь, обнял Шемаханскую за талию, недвусмысленно опуская одну руку ей ниже бедра. Сигарета, докуренная до фильтра, больно обожгла кончик носа. — Так так так, — протянул про себя Сатанеев, наблюдая, как пилот и диспетчер, воровато оглядываясь, садятся в автомобиль, — что ж, дождемся конца выходных….