Слишком мало

Мох, поросший по болотной трясине, поглощал его, и у него больше не было сил ему сопротивляться. Лес над головой смыкался, пряча небо, мошка клубилась чёрными скопищами, оседая на лицо, на израненные руки. Мерзкий торф забивал рот. Еще секунда — и вздохнуть будет невозможно. Какая же глупая смерть — рухнуть с неба, чтобы, борясь за остатки жизни, утонуть в поганом болоте… Глаза заволокла тина. Это был конец. Теперь — точно. Вдруг что-то мелькнуло впереди, разгоняя мошку — будто длинная, узкая тень, взрезая мох на болотной жиже, медленно тянулась к нему. Змея? Минога? Что-то теплое, тяжелое легло на его грудь, заставляя дыхание замедлиться, и вдруг сквозь пелену мошкового стрекотания он услышал отчетливо, глухо бьющее по забитым тиной ушам свое имя: — Ваня!… Ванечка!… Кирино лицо, всё еще сонное, но испуганное, нависало над ним, закрывая рассветные лучи в просвете занавешенного окна.  — Прости… — хрипло проговорил Киврин, пытаясь сесть, но крепкая женская ладонь удержала его на месте, надавив на грудь, — Я кричал, да? Не хотел тебя разбудить… — У тебя сердце чуть из груди не выпрыгнуло, — испуганно произнесла Кира, другой рукой оглаживая покрытое ледяной испариной лицо, — и сейчас неровно бьется… Ваня… Это… — Ничего страшного, — несмело попытался успокоить он её, — сейчас пройдет, надо просто… Но сердце под тонкими пальцами продолжало стучать так, что, казалось, хотело переломить рёбра. Жуткая, болезненная дисгармония. — Ты видишь тот день, да? — тихо спросила Кира, судорожно вздохнув. Киврин зажмурился. Он не знал, откуда Шемаханская была в курсе, но он испытывал граничащую с идиотской радостью благодарность за то, что ему не нужно было ничего объяснять. Не нужно было в очередной раз произносить въевшиеся под кожу, мерзкие в своей бумажной сухости факты. Рейс: Благовещенск — Комсомольск-на-Амуре. Столкновение в воздухе. Шанс на выживание один к тысяче. Тридцать одно найденное тело. Одна спасенная жизнь. — Мне кажется, что я умер там, под Завитинском, — наконец произнёс Киврин и глубоко вздохнул, до боли в ребрах. Он впервые произнёс это вслух. Он впервые чувствовал, что ему не нужно защищаться и оправдываться за свои страхи. Кира, судорожно кусая губу, ничего не сказала — поцеловала его в дрожащие, полные невысказанной боли глаза, прикоснулась к губам, без страсти, без нежности, лишь с единственным смыслом — показать, что она рядом, что слышит его — и, взяв его руку в свою, легла щекой ему на грудь. Ухом к сердцу, продолжавшему истерично биться. Это было больше, чем слова — это была готовность вместе с ним бороться со смертью. Пусть даже вымышленной.  Пусть и отступившей тогда, два года назад. Кира не пыталась утешить, не подбирала слова — она знала, что ничто не поможет. Она просто была рядом — мерно дышала в его солнечное сплетение, ожидая, пока отступит волна панического спазма, пока сердце, которое так открывалось ее собственному, снова успокоится, вернувшись в свой ритм. Будто одним своим присутствием отгоняя прочь от ослабленного человека демонов, приходящих каждую ночь по его душу. И демоны отступили: Грудь больше не отзывалась нестерпимой болью, в голове больше не стучала истерическая мысль срочно бежать, куда глаза глядят, лишь бы не быть на месте. Спустя время, когда розовеющее солнце за окном уже переняло себе золотые краски, Киврин вновь уснул — впервые после кошмара и наконец без сновидений.  Теплое дыхание все еще касалось его груди. Кира не оставляла его даже тогда, когда, казалось, все беды миновали. А потому, когда позже, проснувшись во второй раз без паники, не от собственного крика, Киврин посмотрел в лицо женщины, так и спавшей у него на груди, он вдруг очень четко осознал, что хочет видеть это лицо каждое утро в течение всей своей жизни. Кира, почувствовав его взгляд, зашевелилась, приоткрыв один глаз, и болезненно застонала — шея затекла от сна в неудобном положении. Киврин тут же перехватил её, приподнимая, заставляя лечь рядом с ним на подушку, лицом к лицу. — Который час? — сонно спросила она, погладив Киврина по щеке. — Почти десять, — тихо проговорил он, убирая с ее лица непослушные рыжие пряди, — хочешь, поспи еще? — Как ты себя чувствуешь? — вместо ответа спросила настороженно Кира. Киврин вздохнул, впервые не зная, что ответить. Никто не задавал ему этот вопрос. Казалось бы, так глупо — как он может чувствовать себя после навязчивого кошмара? Не тревожатся же так о мальчишках, проснувшихся по ночам со слезами от того, что увидели во сне волка? Чем он отличался от такого мальчишки? Тем, что волк этот был смертью сперва в небе, затем в трясине? — Сейчас — точно хорошо, — улыбнулся Иван Степанович, прижимая Киру ближе к себе в объятиях.  Она поддалась, утыкаясь носом в ямочку у него над плечом — там, где впервые этой ночью разглядела протяженный шрам. След от операции по сращению раздробленной ключицы. Она подозревала, что это место не чувствительно — и всё равно поцеловала, задержав губы на розоватом, гладком рубце. — Ты же знаешь, что если захочешь поговорить об этом, я всегда готова тебя выслушать? — шепнула Кира, не отстраняясь ни на сантиметр, а лишь теснее вжимаясь в теплое, всё еще пахнущее приступом паники тело. Киврин нервно вздохнул. Он боялся думать об этом. Боялся, что, раскрой он пред Кирой истинную глубину своего страха, и она больше не захочет знать его. Он чувствовал себя бессмысленным и беспомощным — ведь он уже совершенно точно выжил. К чему был этот иррациональный, вечно преследующий его страх? — Знаю, — всё-таки выдавил из себя он, погладив Киру по острым лопаткам, — но сейчас я хочу только одного: провести свой единственный выходной день с любимой женщиной.  Кира, несдержанно всхлипнув, вдруг мелко задрожала в его объятиях. — Ты чего?  — Если бы мне кто-то сказал днем ранее, что я слышу в свой адрес слово «любимая» и верю ему, я бы рассмеялась ему в лицо… — И что же изменилось? — спросил Киврин с искренним удивлением, но его вдруг утянули в такой головокружительный поцелуй, что ответ его больше не интересовал. И всё-таки он прозвучал — тихо, в самые губы: — Я тебе верю, потому что ты смотришь на меня и видишь… меня. Ты повёлся не на внешность, не на статус, не на романтику профессии… Ты слышал мой гладкий голос в динамике, видел, какая я бескомпромиссная, и всё равно решил, что я стою того, чтобы подвести меня до дома… Киврин зарылся носом в ее примятые ото сна рыжие волосы. — Ты стоишь гораздо большего… И голос у тебя не гадкий.  Он не видел её лица, но чувствовал, как она облегчено рассмеялась в его плечо. Шрам, шедший по длине всей ключицы, всё-таки не до конца утратил чувствительность. После ленивого завтрака, прерываемого то и дело поцелуями, решено было выбраться за город — сидеть в четырех стенах, хоть и в атмосфере абсолютной любви, всё-таки казалось кощунственным, когда за окном так ярко светило солнце, а ветер разогнал наконец низкие еще со вчерашнего дня облака. Так что, наскоро собравшись (Киврину вновь пришлось идти в полуразрушенную Кирину квартиру за одеждой и сделать в уме пометку, что уж в следующие выходные он заставит «ведьму» провести в этом бедламе генеральную уборку — естественно, с его помощью), собрав в совершенно не подходящую для пикника круглую грибную корзинку бутербродов, варёных яиц и бутылку откуда-то завалявшегося в холодильнике у Киврина портвейна Массандра, двое влюбленных сели в успевший нагреться за солнечное утро автомобиль и поехали прочь из вселявшего тоску города одинаковых пятиэтажек. Леса, объятые клубами поздней пыльцы, поля, усыпанные разноцветной россыпью цветов  — всё проносилось мимо ярким калейдоскопом, с каждым новым убегавшим вниз по шоссе километром оставляя позади все статусы, должности, субординацию и условности. Можно было, наконец-то, не скрываясь, упоительно целоваться, когда автомобиль на ухабистой дороге сбавлял скорость, держаться за руки, позволять чужой ладони шаловливо гладить голое колено, высовываться в окно и зажмуриваться в восторге от того, как нежно ветер треплет забывшие об укладке волосы. Выбравшийся из-под глушащего сигнал радиуса аэропорта автомобиль поймал радиоволну: тихо зазвучала какая-то новомодная ритмичная песня про полёт на дельтаплане, и казалось, что весь день — каждый его миг, в который можно будет глядеть друг на друга с любовью — будет наполнен тем же бойким, обещающим долго и счастливо ритмом. Они остановились в поле — где-то неподалёку журчала река, скрытая пока что высокими колосьями. — Мне кажется, идеальное место для пикника, — улыбнулся Киврин, глуша мотор, и вдруг заметил, как странно заблестели глаза его спутницы. — Ты чего…? Он не договорил: Кира, будто того и ждавшая, резко подалась вперед и поймала его в долгий, упоительный поцелуй. Руки Киврина, на секунду приобретшие будто свою собственную жизнь, потянулись к стройной фигуре, гладили ребра под приятной тканью летнего платья, спускались ниже, провели по бёдрам, приподнимая край пышной юбки и вдруг… не обнаружили в предполагаемом месте бедра ни кусочка лишней ткани. — Кира, неужели ты… — попытался рассмеяться Киврин, но нетерпеливая «ведьма», резко подавшись вперед, оседлала его бедра, с трудом располагая по обеим сторонам свои слишком длинные для такой забавы ноги. Близость пахнущего желанием тела, жаркие губы, скользившие по лицу, очевидное отсутствие на женском теле даже намёка на нижнее белье — всё это сводило с ума, но Киврин с огромным трудом удержав себя в руках поймал Киру, уже начинавшую расстегивать его рубаку, за руки. — Мне кажется, у нас ничего не получится… — Когда кажется, креститься надо, — нетерпеливо пробормотала Кира и тут же зашипела, больно ударившись коленкой о коробку передач. — Вот об этом я и говорил, — сказал Киврин, перехватывая острое колено и, изловчившись, поцеловал ушибленное место, — Кира, давай не здесь… Она обиженно насупила нос мгновенно перебираясь на свое место. — Ясно, можешь не объяснять, я понимаю, — пробормотала она, заправляя нервно волосы за уши. Киврин давно заметил — она всегда так делала, когда пыталась спрятать в себе хоть какую-то женственность. — Что ты понимаешь? — начиная переживать, спросил он, ловя ее руку. Кира попыталась вырваться, но пальцы — изящные, хоть и короче её собственных, — крепко её держали. — Что меня слишком много, — вдруг тихо сказала она, так виновато улыбнувшись и так глупо, по-отличничьи натягивая края сарафана до колен, что Киврин всерьез испугался. Он только успел открыть в этой ледяной женщине сводящую его с ума страстную, соблазнительную натуру — черта с два он теперь даст ей снова спрятаться за оболочкой непоколебимой ведьмы. Резко дернув Киру на себя, едва не уронив ту на руль, он так отчаянно поцеловал её, что, кажется, едва не прикусил той губу до крови. Рукой, которой он все еще удерживал её, он перехватил поудобнее ее пальцы и положил на пояс своих брюк — чтобы она без слов поняла, каким на самом деле волнующим для него было каждое её проявление. — Если ты еще раз подумаешь, что тебя «много», хоть где-то, хоть в чем-то, я, ей богу, тебя к постели привяжу, — жадно выдохнул Киврин ей в губы, изо всех сил стараясь заставить голос не срываться, — потому что, Кира, тебя слишком мало! Она вдруг зарделась, как школьница, но всё-таки выдохнула с облегчением. — Хорошо, — неуверенно сказала она, — я просто подумала, что, вдруг, ты уже от меня устал… И, извиняюще ткнувшись в его щеку полу-поцелуем, выскочила из машины, не дав Киврину и слова сказать.  Иван Степанович со страдальческим стоном хлопнул себя ладонью по лицу, едва не вдавив очки в переносицу.  Если бы Кира, глупая эта «ведьма» чувствовала, как внутри него всё загорается, стоит ей едва на глаза ему показаться, ей бы впору было самой устать от него. Но вот она уже стояла поодаль от машины, ожидая его, нервно покусывающая губы, что-то достающая из сумочки, одергиваяющая платье и зачем-то нацепляющая кофточку на восхитительно откровенный лиф своего сарафана, и момент был испорчен. К тому моменту, как они дошли до реки и разложили на захваченном из дома пледе всю свою нехитрую поклажу, ситуация и вовсе превратилась в комическую. — Пойдем искупаемся, — предложил Киврин, расстегивая свою рубашку и призывно глядя на Киру. Та, подобрав ноги под себя, чтобы не дай бог не показать оголенные колени, сидела, нахохлившись, на краю пледа, нервно теребя свои волосы.  — Не хочу, — пробурчала она, стараясь звучать непринужденно, — у меня и купальника нет. — А зачем он тут тебе нужен? — спросил заигрывающе Киврин, складывая рядом на песке свою одежду и оставаясь в одном белье, — тут нет никого, даже туристов не бывает. Кира упрямо сложила руки на груди. Ей явно было жарко — ненужная совершенно кофта была слишком теплой для солнечного дня, и по шее «ведьмы» уже бежали дорожки пота. — Я стесняюсь, — фыркнула она, — иди купайся, я подожду тебя тут и не буду тебе никак мешать… Тут-то у Киврина и лопнуло терпение. — Ах, «мешать» мне не будешь? — низко проговорил он, подаваясь стремительно вперед и сдергивая с плеч не ожидавшей такой резкости Киры кофту и лямки сарафана. — Пусти, дурак! — взвизгнула она, пытаясь увернуться от жадных прикосновений, но Киврин оказался проворнее: прижал её к земле, перевернув лицом вниз, и потянул молнию на сарафане. Желтая ткань, посопротивлявшись немного, прилипнув к покрытой потом спине, сползла вниз, и Киврин с подступающим к горлу истерическим смехом увидел, что под ней совершенно магическим образом оказались еще пятнадцать минут назад отсутствующие трусы. — И зачем они тебе? — усмехнулся он, потянув вниз хлопковую резинку, но Кира взвизгнула, пихнув его с силой в грудь локтем. — Я себя такой дурой почувствовала! — чуть не плача воскликнула она, — подумала, что тебе понравится!… Что я…. Так!.. А ты!.. Киврин, захлебываясь смехом, перехватил неистово сопротивляющуюся женщину за талию и с трудом, но поставил её на ноги. Та опешила, не ожидая такой силы от уступающего ей в габаритах мужчины, и этим он и воспользовался — потянул дезориентированную Киру за руку и, откинувшись назад, рухнул вместе с ней в прохладную, прозрачную до золотого дна речку.  Кира охнула, замерла на секунду, сбитая с толку резкой сменой температуры, и очнулась лишь тогда, когда Киврин, крепко обняв, притянул её к себе для поцелуя. — Не делай так больше, — тихо пробормотала Кира, успокаиваясь, чувствуя, как чужие руки под водой стягивают с нее так долго державшее оборону белье и заставляют обвить чужой торс ногами. — Как? — улыбнулся Киврин, спускаясь поцелуями к её шее, — Не бросать тебя больше в воду? — Ты понял, — обиженно фыркнула Кира, царапая в отместку чужой загривок, — я ведь и вправду испугалась… Киврин посерьезнел. Заведя руки Киры к себе за плечи он, перестав держать её, мягко погладил её по щекам. — Моя драгоценная, кто посмел тебя отвергнуть, что ты теперь так этого боишься? Она закусила губу. — В общем-то, все, кто был, — она попыталась было отвести глаза, но Киврин удержал её за подбородок, — я привыкла к тому, что хочу слишком многого. Что я слишком… Слишком. Меня все просили остановиться… А ты… Ты был не против! Ты сам вчера поддался мне, когда я заперла нас в той уборной!.. — Разумеется, я поддался, — серьезно сказал Киврин, не выдержав и все-таки поцеловав бледные от переживания щеки, — потому что я думал о тебе весь день. О том, как буду с тобой. Черт, Кира, я думаю об этом, не переставая, с первого дня, как увидел тебя! Бледные щеки наконец порозовели. — Тогда почему ты… Не согласился теперь? В машине? Киврин с трудом подавил сдавленный стон. — Я побоялся, что ты поранишься, — сказал он медленно, будто объяснял всё ребенку,  — в машине тесно, острые углы, а у тебя такие длинные ноги… ты ими даже об тумбочку мою бьешься, Кира, а ведь мы лежим в кровати! Она наконец-то улыбнулась, больше не сопротивляясь его прикосновениям. — Поверь, пожалуйста, — продолжил Киврин, спускаясь поцелуями от шее к ключицам, — я никогда не откажусь от тебя. У меня голова кругом идет уже от осознания того, что такая женщина, как ты, может любить меня, хотеть быть со мной… А когда ты показываешь это сама, действием, мне и вовсе кажется, что я умру прямо на месте от счастья… — Не надо умирать! — испуганно сказала Кира и тут же прикрыла глаза от удовольствия, потому что поцелуй пришёлся в чувствительное место рядом с ухом. — Не сомневайся больше во мне, и никому умирать не придется, — уверенно сказал Киврин, совершенно однозначно проводя большим пальцем меж длинных, уже подрагивающих ног, раскрывая уже готовое тело.  Он не знал, насколько их хватит — вода была слишком холодной, держаться в течении было сложно, а потому, лишь на мгновение отстранившись, он потянул Киру за руку и осторожно вывел её на берег и опустил её на плед, не оставляя без себя слишком надолго.  Влажная кожа скользила, не давая пальцам впиться до синяков, губы, трепещущие от холода, сталкивались в жадных прикосновениях, так и не переходящих в поцелуй, и Киврин вдруг, изловчившись, сел на плед, заставив Киру потянуться за ним и вскрикнуть от того, какой правильный, особенно чувствительный угол они нашли. — Хочешь оббить колени об коробку передач — хорошо, я это тебе устрою, — шептал в полузабытьи Киврин, теряя рассудок от того, как сладостно Кира стонала ему прямо в губы, борясь с тем, чтобы отпустить себя полностью, — я сделаю всё, что ты хочешь, только пожалуйста, никогда больше не думай, что я могу тобой пресытиться… Никогда… Он коснулся её лица ладонью, и Кира, прикрыв глаза, вдруг приоткрыла рот, впуская его пальцы в себя, лаская их языком, и от вида её, одновременно дикой и такой покорной, Киврин окончательно потерял контроль над собой. Свободной рукой он коснулся низа ее живота, не желая доходить до пика в одиночестве, но Кира справилась и без него — вскрикнула наконец в полный голос, едва не прикусив его пальцы, и ткнулась устало лбом в его лоб, с улыбкой ловя его ответное наслаждение. — Это было многообещающе, — хитро улыбнулась она спустя мгновение, утягивая Киврина за собой на плед и заставляя лечь на нее сверху,  обняв его за плечи, — но я все еще заинтересована в том, чтобы… как ты сказал?… оббить колени об коробку передач! Киврин, нежившийся от солнечных лучшей, припекавших сверху, и мягкого тепла женского тела, распластавшегося под ним, лишь устало усмехнулся. — Как пожелаете, товарищ Шемаханская. Я и забыл, что полеты в суровых условиях — ваша абсолютная привилегия…