Страхи

— Так почему ты всё-таки не за рулём? — спросил Киврин, сворачивая к бензоколонке. Солнце уже вышло из зенита, и забавная пара, уставшая и счастливая после целого дня на природе и в компании друг друга, собиралась в обратный путь. Киврин по дороге, остановившись у премилых бабушек на обочине, купил своей разморенной любовью даме стакан свежей лесной земляники, и Кира, выбравшись из остановившегося у заправки автомобиля, разом всыпала в рот целую горсть, тут же потянувшись к Киврину за поцелуем — чтобы и он почувствовал, как это прекрасно: ощущать на языке свежую сладость лесной ягоды, когда день медленно утопает в приближающемся летнем закате.  — Если бы водителям, как и пилотам, полагался диспетчер, снимающий с него ответственность за обнаружение препятствий на дорогах, я бы сидела за рулём без вопросов, — усмехнулась Кира, облокачиваясь о красный металлический бок. Киврин открутил клапан бензобака, и у нос, мешаясь с земляничным привкусом, ударил резкий запах машинного топлива. — Хочешь, будем ездить вместе? — улыбнулся он, — Раз уж я и так, и так твой персональный диспетчер. Кира поднесла к его губам пару ягод, и Киврин, на секунду отвлекаясь от наполнения бензобака, принял её «подношение». — Моя машина стоит в Москве, — отозвалась Кира, — меня когда из Шереметьево перевели, я все там и побросала… Взяла только необходимое. Да и то, кажется, лишнего хватанула. Половина лежит до сих пор в коробках… — Да уж, я видел, — хмыкнул Киврин, — ты будто сидишь на чемоданах и ждешь, как бы сбежать отсюда… Он улыбнулся, думая, что Кира этой улыбке вторит, поняв шутку, но она вдруг посерьезнела — уставилась в стакан с земляникой, будто ягоды в нем резко превратились в пауков. — Так и есть, — борясь с собой, сказала она, — я весь этот год, что служу здесь, каждый день ждала, что меня отошлют куда подальше, или что я сама не выдержу и сбегу… До недавнего времени.  — Только не говори, что появился я, и что-то изменилось, — хмыкнул смущенно Киврин. Но Кира продолжала смотреть на него прямо, не мигая. — Если тебе это неприятно, то, конечно, не буду… Он чуть не выронил из рук бензинный пистолет. — Кира, ты не поняла! — успел он схватить её руку, пока та, не успев ничего надумать, не убежала. Пальцы его все еще были в машинном топливе, но ему было совершенно всё равно, — Я не подумал, что ты… Что я — это достаточная причина для того, чтобы птица такого высокого полета, как ты, могла поменять решение! Бензин, капавший с его пальцев, пачкал измятый за бурное утро желтый сарафан. Кира смотрела на него сломленно, будто готовая вот-вот заплакать. — В моей жизни было всего две действительно весомые причины, — тихо сказала она, — одна причина — это мои полеты, и за возможность летать я всегда готова была отдать что угодно. И вторая причина — это… Это ты. Я знаю, как это звучит. Мы знаем друг друга пару месяцев, мы вместе недавно, и когда я говорю об этом, я, наверное, звучу, как наивный ребёнок, но… Я почему-то уверена, что, выбрав тебя, не ошибусь. Киврин подошел к ней вплотную. Стаканчик с земляникой, уже полупустой, упал под ноги, и Киврин перехватил еще секунду назад державшие его пальцы своими, все еще грязными от бензина. — Если бы я знал, какой ты в сущности еще ребенок, — шепнул он, притягивая смущенную донельзя Киру ближе к себе, — я бы был гораздо смелее… — Не говори так, — выдохнула Кира, отчаянно краснея, — я чувствую себя глупой и беззащитной… Я не такая!… Напрасно я всё это сказала тебе, прости, я не хотела портить день… Она попыталась вырваться, но вновь забыла, каким сильным был этот небольшой мужчина, достававший ей макушкой лишь до скулы. — Прекрати убегать от меня, пожалуйста, это входит в привычку, и мне это не нравится, — очень серьезно сказал он, — Кира, утром я назвал тебя своей любимой женщиной, и ты сказала, что поверила мне. Так вот, знай, пожалуйста, что если я говорю тебе это, то это значит, что я тоже выбрал тебя. Навсегда. Мне уже не двадцать лет, чтобы быть «неготовым к отношениям» или в чем-то сомневающимся. Плевать, сколько мы друг друга с тобой знаем. Как только я тебя увидел, я понял, что хочу быть с тобой. И это не пройдет, Кира. Я привык придерживаться своего выбора. Ты, конечно, можешь сейчас начать отпираться, смущаться, можешь даже испугаться меня, но, черт возьми, Кира, я ждал тебя всю свою жизнь и черта с два теперь отпущу тебя, сколько бы демонов в тебе ни сидело!  Она смотрела на него, как загнанный зверь, с паникой, со сбитым дыханием, но руки её — предательски! — уже тянулись к его щекам. — Я тоже… Я тоже знала, что ты нужен мне, как только тебя… Не увидела, но услышала. И потратила целый месяц на то, чтобы убедить себя в обратном. Не особо успешно, как видишь… Любить страшно, Ваня. Он успокаивающе поцеловал середину ее ладони, так нежно лежавшей на его лице. — Знаю. Так давай попробуем бояться вместе?  Поцелуй вышел нервный, болезненный от того, что должен был успокоить, но в итоге лишь сильнее вытащивший наружу все те мерзкие иглы паники, скрывавшей сердце. В смешении земляничного вкуса, бензинной гари, запаха соединившегося с речной водой на коже пота каждое слово, тихо произнесенное в этот поцелуй — убеждающее, уверенное, наполненное любовью — ощущалось почти священной клятвой. — Граждане, вы совсем совесть потеряли?! Вы тут не одни! — гаркнуло мужским басом над ухом и вдруг сменилось неверящим: — Шемаханская? «Дылда» Шемаханскся? Ты?!  Они обернулись, едва не ударившись лбами: Из стоявшего позади их автомобиля, неловко цепляясь ногой за коврик, стремительно выбирался мужчина настолько кинематографичной внешности, что даже на фоне деревенской бензоколонки выглядел как герой плаката о каком-нибудь торжестве нефтяной промышленности. — Ойра-Ойра? — неверяще изогнула бровь Кира, — Ромка-цыган! Тот, кого назвали «Ромкой-цыганом», подошел ближе, желая, видно, обнять старую знакомую, но столкнулся взглядом с Кивриным, непроизвольно вышедшим вперед, и понимающе кивнул. — А говорила, замуж ни ногой, — улыбнулся он во весь свой белоснежный рот, заставляя Кира вздрогнуть, а Киврина болезненно закрыть глаза. — Мы не… — хотел было обозначить реальное положение вещей Киврин, но Кира вдруг его опередила: — Наврала, получается, — нервно сказала она, сжав Киврина за руку, — Ваня, познакомься, это Роман, он… Мы с ним в одной эскадрильи служили.  — Да, было дело, — протянул Роман руку Киврину, — правда, кое-кто не выдержал конкуренции, когда на место командира меня поставили, и сбежал на «гражданку»! Кира наморщила нос. — Много на себя берешь! На «гражданку» я давно собиралась! Роман лишь дружелюбно рассмеялся, не заметив, как нервно сжалась рука Киры, все еще державшая Киврина за пальцы. — Слушайте, а вы не очень торопитесь? — сказал он, — У меня тут лётный клуб открылся в паре километров! Не хотите заехать в гости?  — Как летный клуб? — не поняла Кира, — Я думала, ты продолжаешь служить! — Да нет, что ты, — махнул рукой Роман, — годик отлетал, а потом, знаешь, устал. Нервное это дело — людьми руководить! Да и потом, я тогда уже жениться надумал… На Люське-медсестре, помнишь такую?… Так вот, я в отставку и подал, получил отступные хорошие, думал, может, консультантом куда пойти… А тут гляжу — под Китежградом в новенький лётный клуб руководителя ищут! Так что мы с Люськой тут обосновались. Ну так что, заедете? Выбор был как будто бы без выбора. Киврин, следуя за вышедшим вперед автомобилем Романа, то и дело поглядывал на Киру, пытаясь понять, что у той на уме, но лицо ее было непроницаемым. — Это его выбрали командиром вместо тебя? — зачем-то спросил Киврин, и Кира наконец взглянула на него, дернувшись, как от удара. И ничего не ответила. Летный клуб был похож на сказку: разноцветные бипланы, разбросанные по примятой изумрудной траве, сияли, натертые до блеска, в начинавшем алеть закатном солнце. На каких-то из машин были включены фары, и кузнечики, просыпавшиеся к вечеру, перескакивали из солнечных лучей в электрические, шурша крыльями, заставляя поле под изящными машинами сверкать, как покрывало восточной царевны. Едва завидев приближающиеся автомобили, по полю, рассекая стройный полет насекомых, метнулись три пучка света, которые, приблизившись и прыгнув вышедшему из машины Роману на шею, оказались тремя девчушками в светлых платьях. — Смотри, Дылда, какое у меня богатство! — гордо рассмеялся Ойра-Ойра, поднимая девочек в воздух, как заправский цирковой силач. — Это что, все твои? — отрешенно спросила Кира. — Ага! — рассмеялся бывший командир эскадрильи, — и мы с Люськой четвертого ждём! Теперь-то уж точно пацан должен быть! Хотя я и от принцессы четвертой бы не отказался! Та самая Люська — смешная крошечная женщина, которая даже Киврину едва до плеча дотягивалась, уже махала им из-под навеса, где, очевидно, для хозяев клуба располагался летний домик.  Вечер был шумный: смеялись дети, рассказывал небывалые байки Роман, суетилась, подкладывая и подливая, веселая Люська, и выглядело это застолье умильным и теплым, наполненным домашним запахом и какой-то тихой душевной радостью, да только Киврин, глядя на то, как все сильнее бледнела, стараясь держать лицо, Кира, думал лишь о том, как бы уехать поскорее из этого «рая».  Уют и ласковость казались будто чем-то отравленными — как маковое поле из истории про Изумрудный город, в котором, прикрыв глаза, путник засыпал вечным сном. Наконец, они распрощались.  Роман настойчиво приглашал их приехать в следующие выходные, Кира с натянутой улыбкой обещала, что непременно будет, а Киврин почти физически ощущал, как та уже придумывает правдоподобные отговорки, чтобы не видеть больше никогда ни этого Романа, ни его детей, ни этого очаровательного летного клуба с разноцветными бипланами и стрекотанием сверчков. В машине ехали молча.  Едва опустившись на свое место, Кира отвернулась к окну и до самого городка сидела, не шелохнувшись, будто что-то враз отняло все ее силы. Киврин хотел было сказать что-то, коснуться, но почему-то ощущал, что ничто не возымеет эффекта — перед ним будто была оболочка человека. И он пока не знал, как вновь наполнить её жизнью. Точно также молча они вышли из машины, молча поднялись в квартиру, молча остановились в прихожей, не зажигая свет. — Есть хочешь? — спросил Киврин первое, что на ум пришло. Ему всегда казалось, что вкусный ужин может исправить практически любую проблему. Кира невнятно хмыкнула, но и не отказалась. — Тогда я на кухню, — вздохнул он, оборачиваясь, — А ты? У тебя платье в бензине, стоит, наверное… — В душ, — коротко выплюнула Кира и, прямо, как была, в одежде, прошла в ванную комнату. Её не было десять, двадцать, тридцать минут. Наскоро приготовленная курица с подрумяненной кожицей, которую Киврин на всякий случай оставил в духовке, уже успела остыть. Что-то было не так.  — Кира? — позвал он, тихо постучавшись. Ответа не было. Лишь шелест воды, ничем не прерываемый. Приготовившись получить в лицо отборную брань за самоуправство, но даже этой мыслью не остановленный, Киврин мягко надавил на ручку, молясь, чтобы дверь не была заперта изнутри.  Та поддалась. В лицо тут же ударил столп тумана — такой сильный, будто Кира сварила себя заживо. Ни аромата мыла, ни пены в воздухе — ничего, что свидетельствовало бы о том, что Кира действительно принимала душ. За занавеской проглядывался крошечный, округлый силуэт — «ведьма» сидела на дне ванны, прижав колени к груди. Киврин, не думая, сбросил с себя одежду и, отогнув занавеску, забрался в ванну. Он едва не закричал от боли — такой обжигающей была вода. Но Кира, вся красная, сидела под ней, сжавшись, как от озноба.  Одной рукой она обнимала себя поперёк груди, а другой — у Киврина екнуло сердце — судорожно гладила себя по голове. Как маленькая, испуганная девочка, которая так боялась казаться слабой, что не могла открыться даже тому, кому недавно совсем почти призналась в любви. — Кира… — прошептал Киврин, морщась от боли, и все-таки пододвигаясь к ней, садясь под обжигающую воду, прижимаясь к скукожившемуся в клубок женскому телу. Кира дернулась, как от удара, но Киврин успокаивающе поцеловал её в раскрасневшийся от жара загривок. — Кира, что произошло? — спросил он, надеясь, что она за шумом воды всё-таки услышит его вопрос. Кира затряслась. — Прости, это совершенно никуда не годится… — она заворочалась, пытаясь подняться, — ничего страшного, глупости абсолютные, всё со мной в порядке, я сейчас приведу себя в порядок, и… — Кира, — строго сказал Киврин, беря её лицо в ладони и разворачиваясь к себе, — ты опять начинаешь? Губы её задрожали. — Прости… — Да когда же ты прекратишь извиняться и убегать? — он погладил её по щеке, не дав опустить голову. Кира закусила губу. — Мне так страшно… — пробормотала она, — ты сказал, что любишь меня, но ты любишь ту, сильную меня, которая рулит самолетами, командует экипажем… Я чувствую такую огромную ответственность за то, чтобы тебя не разочаровать, и от этого из меня уже который раз за день пролезает эта глупая истерика… Но я не могу её унять, потому что я знаю, что могу доверять тебе, и ты единственный человек, который может видеть мои страхи… Но при этом, когда я веду себя так отвратительно, я перестаю быть сильной версией себя, в которую ты влюбился, и мне становится еще страшнее, потому что то, что я себе позволила из-за твоих чувств, может эти чувства убить полностью… Она забилась нервной дрожью, пытаясь вырваться из всё крепче держащих её рук, но Киврин не дал ей этого сделать — сел совсем близко, заняв все пространство узкой ванны, обнял сзади, оплетая её ногами, руками и закрыв собой от всего: от света, от мерзкой горячей воды, от всего, что давило на нее таким страшным грузом ответственности, которой не должно было на ней быть. — Знаешь, когда я окончательно понял, что влюбился в тебя? — проговорил он уверенно, прижавшись сзади к её щеке собственной, поглаживая её по голове так же, как минуту назад она делала это сама, — Когда тот пьяный боров чуть не сломал тебе скулу, и ты плакала у меня на плече. Потому что я почувствовал, как ты доверяешь мне. Хотя я тогда, как думал, совсем этого не заслуживал… Так пожалуйста, вспомни, почему доверилась мне тогда, и прекрати убегать теперь, когда тебе плохо. Я никуда не уйду. Прекрати думать, что твои переживания ничего не стоят! Я буду рядом, даже если ты разрыдаешься от самой глупой из глупостей… Да хоть сломанного ногтя! Даже лучше, если это будет сломанный ноготь, ведь это такие мелочи! Но я же вижу, что тебя грызет что-то куда более серьезное… Пока ты не позволишь мне рассмотреть всё, что внутри тебя кровоточит, тебе не станет легче. Я не перестану тебя любить от того, что тебя что-то беспокоит. И слезы твои меня не пугают. Ты не испугалась моих кошмаров ночью, так почему я должен бояться твоих страхов наяву? Кира не ответила — лишь всхлипнула, не в силах больше бороться с поглотившей её тревогой на пару с жутким, еще не до конца понятным Киврину иррациональным страхом. Плач усиливался, заставляя её задыхаться: всхлипы превращались в стоны, стоны в рёв, и через секунду Кира, схватив его за руку, истошно закричала в голос, изо всех сил пряча звук в его ладони. Киврин чувствовал, как этот крик сводил судорогой ей рот, как трясется все ее такое хрупкое, хоть и кажущееся сильным, существо, и старался не поддаваться сам этому страху. Он должен был быть рядом — без слов, без попыток поддержки. Кира просто должна была знать, что, что бы ни случилось, он никуда не уйдет. Через пару минут буря улеглась: «ведьма» в его руках прекратила сотрясаться судорогой и теперь лишь мелко подрагивала, постепенно расслабляясь в его объятиях.  Киврин, почувствовав, что может, мягко поцеловал её в шею. — Можно я выключу воду? — тихо спросил он, чувствуя, как длинные дрожащие пальцы сжимают его ладонь. — Да, — отозвалась наконец Кира, — ты что-то говорил про ужин? Киврин наконец с облегчением улыбнулся. — Да. Пойдём, пока он окончательно не остыл. И лишь спустя полчаса, когда курица была прикончена, а по бокалам разлиты остатки Массандры, Кира, наконец, заговорила о том, что так ее беспокоило весь этот вечер. — Когда я увидела семью Ромы, меня вдруг как подкосило… У него все получилось. Как будто играючи. Он занял без особых трудов место, за которое я практически дралась, а потом также легко оставил его, чтобы… Чтобы выбрать жизнь, которой я пожертвовала ради неба. Выбрать — и всё равно остаться на плаву. Про него никто не скажет, что он «сдался», «бросил авиацию», «дал слабину», «сбежал на гражданку»… Про меня говорили все эти слова, хотя я сражалась до последнего. Рома может иметь семью, детей и быть при этом великолепным, уважаемым специалистом. Я не могу быть ни тем, ни другим. Я принесла в жертву одно, а в итоге и другого-то получила с гулькин нос… Ваня, мне почти сорок лет. Я устала постоянно драться и смотреть, как те, кто просто полом чуть удачнее родились, получают за год то, к чему я шла десятилетиями…  Киврин молча слушал, лишь поглаживая Киру по лежащей на столе ладони. Он прекрасно понимал, что глупые слова поддержки в любом случае прозвучат банально и издевательски. Чем тут можно было поддержать? Только присутствием. Уверенным присутствием, которое ничего — даже самые глупые опасения — не изменят. — Меня никогда не звали замуж, — глухо продолжила Кира, — и я думала, что к лучшему. Что я обязательно добьюсь всех высот, если пожертвую тем самым пресловутым «женским счастьем»… Я даже отказывалась признавать это за счастье!… А теперь мой соперник нянчит трёх дочек с любимой женщиной, посидев на моём месте год, а я где-то в богом забытом Китежграде строю из себя успешного командира… Ни черта я не успешный командир, Ваня. Я просто бегу от осознания, что я всё в этой жизни проиграла… Она спрятала лицо в ладони — снова боролась со слезами. Киврин, поднявшись со своего места, опустился рядом с ней, позволяя положить голову к себе на плечо. — Можно я скажу то, что я вижу? — осторожно проговорил он, поглаживая пушащиеся от влаги рыжие волосы, — я вижу лучшего пилота из всех, кого я знал, а я,поверь, многих повидал за два года диспетчерства. Твое место не определяет твои качества. Подумаешь, «богом забытый Китежград»… Когда я переводился сюда, мне сказали, что приглашали лучших. Ты лучшая, Кира. И между прочим… — он вздохнул, собираясь с мыслями, — я хотел отработать здесь пару месяцев и уйти, потому что излечился. Но теперь — я не уйду. Кира подняла глаза. — Излечился? От чего? Киврин нервно облизал губы. — Я всю сознательную жизнь занимался физикой. Работал консультантом в области сопротивления материалов. А пошёл в диспетчеры после того, как… после Завитинска. Тогда причиной катастрофы признали диспетчерскую ошибку… Я решил, что, раз выжил, должен сделать всё, чтобы больше не допустить погрешности. Думал, у меня миссия… Хотя потом понял, конечно, что это всего лишь попытка поймать несуществующий контроль. Я ненавидел самолеты, всей душой, но все равно день за днем шел на службу, чтобы разводить их в небе. Незадолго до перевода в Китежград я принял решение, что мне эта видимость контроля больше не нужна. Я пережил своё падение. Но потом… потом появилась ты. Гордая, дерзкая. У которой крылья вместо рук. И я понял, что снова отчаянно нуждаюсь в контроле. Потому что подсказывать тебе путь, пока ты в небе, и пока ты слышишь меня, стало для меня важнее, чем собственный страх снова умереть под Завитинском… Кира слушала его, неверяще глядя в полные боли, ясные даже за стеклами очков глаза. — Но ты ведь так и не исцелился… По ночам ты… Ты всё еще там… Она придвинулась ближе, снимая с него очки и очерчивая пальцами напряженные, нервно дрожащие под кожей мышцы над бровями. — У меня тоже есть слабости, которые я не хотел тебе открывать… Мы в одной лодке, Кира. У обоих есть причины для глупой и безосновательной паники. Она провела большим пальцем по его губам. — Если есть причины, значит, не такая уж она и безосновательная… Они соприкоснулись лбами, тяжело дыша. — Какие-то мы поломанные совершенно с вами, Иван Степанович…  — Ну а как вы хотели, Кира Анатольевна, — усмехнулся нервно Киврин, вплетаясь пальцами в её волосы, — пол-жизни за плечами, поизносились мы за сорок-то лет… Она вдруг улыбнулась. — Между прочим, в малой авиации есть правило, что механизм, прослуживший сорок лет, считается самым надежным… Киврин поцеловал её в кончик носа. — Значит, придется нам еще немного поскрипеть… И вдруг добавит — тихо, почти безнадежно: — А ты бы хотела этого?… В смысле, чтобы тебя позвали замуж? Кира отстранилась, не сразу поняв, о чем он говорил, и вдруг болезненно улыбнулась. — Ты же не серьезно? — Ты можешь не соглашаться сейчас, — он заправил прядь ее волос за ухо, — просто знай, что этот пункт из всего, что ты перечислила, выполнен. И встал, поцеловав её пальцы, чтобы отнести посуду в раковину. Кира еще долго смотрела на свои руки. Поцелуй Киврина, стоявшего теперь к ней спиной, пришелся ровно на безымянный палец.  И Кира почему-то знала, что ответ, который она была не готова пока произнести, он знал уже наперед.