Живая очередь

Их, заснувших после слёз крепко, обнявшись, разбудил телефонный звонок. — Да? — хрипло отозвался Киврин, наспех нашарив на тумбочке очки. — Иван Степанович, вы что, спите?! — воскликнула Санина на том конце провода, — Уже почти десять часов! Я до Киры Анатольевны не могу дозвониться, у нас ведь утренний рейс отменился, я думала, она в курсе, а её и на работе нет!… — А почему вы мне-то звоните, Алёна? — недоумевал спросонья Киврин, наблюдая краем глаза, как Кира, взглянув на часы, подскочила и запрыгала по комнате в поисках вещей. — Ну… как же… — запнулась Алёна, явно смущаясь, — Я думала, вы с ней… — Ладно, хватит, я понял, — прервал поток бесполезного мямляния Киврин, устало проведя ладонью по лицу, — Алёна, а… Кто-нибудт еще в курсе? Ну, про… Про нас с Кирой Анатольевной?…  На том конце провода повисла пауза. — Я лично никому не говорила! — как могла искренне выпалила Санина, — Я и сама не была уверена, так что… Простите, Иван Степанович. Но вы, пожалуйста, приезжайте в аэропорт, Ковров уже тревогу бьет, что вас нет, вы же всегда первый приходите… И Кире Анатольевне передайте, пожалуйста, что рейс наш на вечер перенесли! — Передам. До встречи. Трубка отозвалась мерзкими гудками. — Проспали!!! — завизжала в коридоре Кира, прыгая в попытках одновременно влезть в форменную юбку и почистить зубы, — Черт, Ваня, заводили же на ночь будильник?! Как так вышло?!  Киврин, все еще не до конца сориентировавшийся в пространстве, сумел спустя пару секунд поймать взвившуюся «ведьму» в объятия. — Ничего страшного, мы еще не опаздываем, — тихо сказал он, стирая пальцем в уголке губ Киры остатки зубной пасты. Мысли о том, что она целый день будет пахнуть его мылом, его пастой, его постельным бельем почему-то заставили его глупо улыбнуться. Кура закатила глаза, тяжело вздохнув. — Я так поняла, Санина звонила? — Да, сказала, что ваш с ней рейс перенесли. Это какой? В Краснодар? «Ведьма» вдруг нервно рассмеялась. — Вот же наблюдательная девчонка… Догадалась-таки, где я… — Да уж, быстро поняла, что к чему… — не понял её веселья Киврин и от того еще сильнее удивился, когда Кира, подавшись вперед, обвила руками его плечи. — Никогда не просыпала на работу. Киврин улыбнулся. —  Хочешь, пойдём в постель и проспим уже окончательно? — Нет! — взвизгнула Кира и под хохот Киврина снова скрылась в ванной. Времени на игры с высаживанием у остановки у них на этот раз не было. — На нас все смотрят… — нервно шипела Кира, когда они оба, выйдя из машины, вошли в здание аэропорта.  Вместе. — Не придумывай, никто на нас не смотрит. — На меня всегда все смотрят! — фыркнула Кира, и Киврин не смог сдержать смеха. Эта невозможная женщина при всех своих комплексах слмшком хорошо отдавала себе отчет в том, какой эффект производила на окружающих.  На входе в зону для сотрудников, где пилоты с диспетчерами расходились в разные стороны, их окликнул испуганный, дрожащий голос секретаря контрольного пункта. — Кира Анатольевна, вас в к себе директор вызывает, прямо сейчас… Иван Степанович, вас тоже. — Допрыгались, — закатила глаза Кира, остервенело поправляя лацкан лётного кителя, — всё-таки отчитают за опоздание! Киврин взглянул на часы —те показывали без трёх минут десять. На работе они были вовремя. А, значит, дело было в другом. Янус Полуэктович Невструев, директор аэропорта Китежград, грузный седой мужчина с тиком, кривящим правую половину его лица так, что казалось, будто в нём одномоментно живут две противоположные по характеру личности, стоял посреди своего кабинета, сурово глядя на вошедших. — Проходите, молодые люди, — хмыкнул он, и Киврин поморщился: молодым его, поседевшего, с морщинами по векам, уже очень давно никто не называл. — Что случилось, Янус Полуэктович? — спросила строгим тоном Кира, но Киврин заметил, как подрагивали в свете окон её наспех подкрашенные ресницы, и прочёл по ним: Боится. — Начну без прелюдий, — директор шагнул ближе к «ведьме» — я получил рапорт о том, что вы, — он многозначительно кивнул сначала на Киру, затем на Киврина, — состоите во внеуставных отношениях, которые негативно сказываются на результативности полетов. Кира издала совершенно нечеловеческий звук. — Результативности?! — зашипела она совсем как змея, — Да с тех пор, как мы работаем в паре, эффективность перевозок повысилась в разы! — То есть то, что вы состоите в отношениях, вы даже отрицать не будете, Кира Анатольевна? — вскинул бровь директор, и Кира застыла, осознавая происходящее. — Янус Полуэктович, позвольте полюбопытствовать, — вмешался наконец Киврин, выходя вперед и оттесняя опешившую женщину подальше от начальства, — у рапорта, написанного о нас, есть автор, или это анонимная записка от «доброжелателя»? — А вы, Иван Степанович, не ёрничайте! — повысил голос Невструев, — в этой самой «записке от доброжелателя» сказано, что шестого чиста этого месяца вы покинули свой рабочий пост, не имея на то оснований, чтобы присутствовать в медпункте, где оказывали первую помощь Кире Анатольевне, хотя никакого отношения к этому инциденту вы не имели! — Да, это правда, — поджал губы Киврин,— но я предупредил коллектив о том, что отлучусь, и мой рейс взял товарищ Брыль. — Это не оправдание! — рявкнул директор и, тяжело вздохнув, сел в кресло, — это грубое нарушение протокола, и я обязан отреагировать! Тем более, что вы оба не опровергаете свою связь, чем подтверждаете правдивость рапорта. Кира, пришедшая в себя, стукнула кулаком по директорскому столу так, что стоявшая на нём гранатовая подставка недобро задрожала. — А какого черта, Янус Полуэктович, мы должны это отрицать?! Да, мы вместе! Пухов с моим вторым пилотом Саниной вообще в ЗАГС заявление подали, их же вы на ковер не вызываете!   — Их отношения еще никого не потревожили! — грозно ответил Невструев, — к тому же, они работают в одном экипаже, и уставом это не запрещено. А вы, товарищи, находитесь по разные стороны полета! Это нарушение профессиональной этики!  — И что вы сделаете? — Кира будто с каждой секундой набирала азарт, — уволите нас? Это недостаточное основание! Невструев сжал губы в тонкую линию. — Нет, зачем? Я разведу вас по разным графикам. Вы больше не будете летать вместе. И никаких больше скандалов. Раздался звон — это Кира, не содержавшись, стукнула каблуком по ножке директорского стола. Тот затрещал, с трудом выдерживая натиск. — Я без Ивана Степановича летать не буду! — Будешь, Кира! — заревел Невструев, срываясь на неформальное обращение, — Как раньше летала, так и будешь! Иначе я уволю тебя за нарушение устава! Глаза «ведьмы» яростно сверкнули. — Вам не придется, — зашипела она, — я сама увольняюсь! Прямо сейчас! Она схватила листок бумаги, сиротливо свалившийся со стола, и размашистым почерком написала в верхнем углу слово «заявление». — Кира, что ты делаешь?! — попытался образумить её Киврин, но Невструев уже выдергивал лист у нее из-под рук, разрывая в клочья.  — Ну будет тебе, — стушевался он, — ишь, завелась, ведьма… Ладно, черт с тобой. Летайте. Но до первого предупреждения! Еще хотя бы одно, даже устное, замечание, и будете только дома, после выполнения полетного плана, раз в неделю видеться! Кира сложила руки на груди, всем видом показывая, что поставить ей условия не удастся. — Если это всё, Янус Полуэктович, то мы пойдём? Нужно еще полетную карту получить! — Успеешь, — хмыкнул директор, доставая из папки какой-то список, — к тому же, вам, Кира Анатольевна сегодня полётные карты не понадобятся. Судя по переходу вновь на официальный тон, Невструев считал конфликт исчерпанным. Но Кира продолжала заводиться. — Что, всё-таки уволите?! — Я что, дурак по своей прихоти увольнять самого результативного командира? — он дернул бровью, — Наоборот, для тебя есть важный маршрут. На Шри-Ланке снова зреет государственный переворот, правительство приняло решение эвакуировать членов семей сотрудников посольства.  — Правильно решили, — кивнула Кира, с сомнением глядя на список, — только при чем тут я? Разве этим занимается не спецавиация из столицы? — Из столицы лететь дольше, а ситуация ухудшается с каждым днем, посольство боится, что ланкийцы закроют воздушное пространство. Кира расправила плечи. В глазах не осталось больше никакой злобы — только чистое намерение исполнить свою работу. — Тогда я вызываю Санину, и мы летим? — Стоять! — приказал Невструев уже развернувшейся на каблуках Кире, — Успеется! Задание у нас — подать борт завтра к полудню. Вылетаете утром. Выспитесь, доделайте все дела, передайте завтрашние смены. Время есть. А на сегодня всё. Идите отсюда оба! И махнул рукой — так небрежно, будто мух выгонял из комнаты. У кабинета директора их, все еще сбитых с толку, поджидал — какая неожиданность! — сияющий, как медный грош, Сатанеев. — Ну что же, драгоценнейшая Кира Анатольевна, — начал он елейно, — нас с вами можно поздравить? Мы снова «летаем» в паре? Киврин слышал, как Кира скрипнула зубами — так громко, будто те были из железа. Ну конечно, как же они сразу не догадались? Лишь один человек мог иметь выгоду от их позора! — Ах, Апполон Митрофанович, — тихо, почти ласково проговорила Шемаханская, но Киврин весь похолодел от того, каким этот тон на самом деле был зловещим, — мне нужно вам кое-что сказать. Личное. Подойдите, пожалуйста, шепну на ушко. Сатанеев, как заколдованный кролик, подошел ближе, сально облизывая свои припухлые губы до блеска, и Киврин, лишь в последнюю секунду осознавший, что Кира собралась сделать, не успел даже предупредить незваного соперника: Шемаханская, зло усмехнувшись, резко дернула ногой и опустила свой широкий, устойчивый каблук аккурат на мысок сатанеевского ботинка. Диспетчер заорал, подпрыгивая, от боли, не удержал равновесие и упал на кафель. — Ах ты… Ведьма!… Ты палец мне сломала!… — взвизгнул он поросячьим тембром, а Кира, когда дверь директорского кабинета отворилась, и Невструев бешеными глазами уставился на произошедшее, лишь невинно закусила губу. — Ах, Апполон Митрофанович, простите, я такая неуклюжая! На ножку вам наступила? Ах вы, бедненький!   И, схватив совершено опешившего Киврина за руку, гордым длинным шагом устремилась прочь из административного кабинета.  — Кира… — через какое-то время все-таки отважился подать голос Киврин, — помнишь, ты смущалась от того, что на нас все смотрели утром?… — И что? — рявкнула рассвирепевшая «ведьма». — Так вот… Теперь на нас и правда все смотрят… Кира остановилась так резко, что Киврин, которого она, как ребенка, тащила за собой, от неожиданности впаялся лбом ей в плечо. Они уже вышли в зону регистрации рейсов, и все — от сотрудников до пассажиров — смотрели на них с явным интересом и недоумением. И Киврин, уже готовый к тому, что Кира, охнув как-нибудь по-своему смущено, ускорит шаг и скроется в зале для персонала, совершенно не ожидал следующего вопроса: — Иван Степанович, вы когда вчера хотели жениться на мне, говорили серьезно или шутили? Голос её звучал звонко, дерзко, заставляя случайных свидетелей оборачиваться. — Серьезно, — ответил Киврин, потупив взгляд, — Кира, может, пойдём поговорим в менее людное место?.. — А чёрта с два! — воскликнула «ведьма», — сколько ни говори в «менее людном месте», все равно найдется какая-нибудь гнида, которая испортит тебе жизнь! Всё, хватит! Ради чего мы прячемся?!  — Кира, что ты… Киврин не договорил. Под радостное перешептывание толпы Кира, взяв его лицо в ладони, притянула диспетчера к себе и откровенно, влажно поцеловала, не заботясь ни о приличиях, ни о чужом мнении, ни о том, какие этот демарш может иметь для нее последствия. Киврин, до конца не пришедший в себя, едва смог взять себя в руки — каждое прикосновение этой «ведьмы» все еще вызвало в нём сладостную оторопь. — Так вот… я согласна, — сказала Кира, загнанно задыхаясь, будто только что пробежала марафон. Киврин глупо улыбнулся. — Я очень рад, Кира Анатольевна, — тихо сказал он, снова беря её за руку и оборачиваясь на толпу, — но давайте всё-таки перестанем развлекать почтенную публику и обсудим детали… наедине. Кира открыла уже было рот, чтобы что-то сказать, но секретарь диспетчерской, пробегавшая мимо, и не заметившая будто только что творившуюся в зале ахинею, сунула «ведьме» в руки какие-то папки и крикнув что-то про «быстрый рейс туда-обратно до Москвы» утащила Шемаханскую прочь из зала вылета. Киврин, со сбитым галстуком, перекосившимися очками, следом бордовой помады поверх губ, так и остался стоять, разглядываемый любопытными пассажирами, как диковинный зверь.  Еще бы: роскошная женщина в форме пилота втащила его — несуразного, в мятом костюме, который ночью забыли повесить на вешалку — в этот зал, поцеловала и бросила в нём практически без объяснений. Он в глазах общественности наверняка выглядел комическим персонажем.  Впрочем — и Киврин понимал это очень хорошо — на мнение прочих ему давно было совершенно наплевать. Кира зашла к нему сама — уже вечером, когда смена закончилась, шокировав остававшихся пока на местах сотрудников своим присутствием. Пилоты и без того редко заходили в диспетчерских пункт — им нечего было там делать. Кира Шемаханская же, обладавшая совершенно невыносимой репутацией, и вовсе не появлялась в местах обитания «земных» сотрудников — слишком, как все думали, была она гордой птицей.  Никому и в голову не приходило, что ей просто не к кому было заявляться под вечер, вот так просто подперев плечом дверь и смущенно теребя в руках фуражку. — Я сегодня вела себя как дура, да? — тихо спросила она, когда последний из диспетчеров ушел, многозначительно посмотрев через плечо на Киврина. Не до всех, очевидно, еще дошли слухи о не совсем профессиональных отношениях между командиром седьмого экипажа и руководителем полетов, и появление Шемаханской в диспетчерской рубке, по мнению этих неследующих, могло означать лишь то, что Киврину будут за какую-то провинность откусывать голову.  — Мне так не показалось, — дипломатично улыбнулся Киврин, сняв очки и потерев переносицу, — хотя, конечно, видеть тебя в настолько… кхм… яростном настроении мне еще не доводилось. — Ну прости, — Кира потупила взгляд, так и не отойдя от косяка двери, — Сатанеев просто вывел меня из себя! Мерзкий слизняк… Еще и Невструев со своей этой диппоездкой!… Нет, ну каков нахал?! Угрожать нам сменой расписания! За что?! За чьи-то выдумки?! Киврин, закончив собирать сумку, подошел к «ведьме» и, приподнявшись на мыски, успокаивающе поцеловал её в уголок губ. — Я уверен, ты максимально доходчиво объяснила Сатанееву сегодня, как он был неправ. Я, конечно, не одобряю таких методов, но не могу не признать, что это было эффектно! — он поправил чуть съехавший под женским воротником галстук, — кстати, по поводу диппоездки… Пойдем, посмотрим карту? Скорее всего, у тебя направление в Джафну, а я слышал, там крайне неудачная полоса. Кира вздохнула, поддаваясь по ласковые, обнимающие её за талию руки, и послушно вышла с Кивриным в общий зал, где, почему-то до сих пор не запертая, стояла комната подготовки полетов. Кира опустилась за стол, уткнувшись в карту, и, когда Киврин присел на краешек этого стола, лишь устало положила голову ему на бедро, не отрываясь от изучения ландшафта. — Полоса как в Рио, бывшая военная, — вздохнула «ведьма», лениво переворачивая листы и потираясь щекой о вельветовую ткань мужских брюк, — нужно будет заходить за несколько кругов. Вот взлетать будет сложнее — там море и гористые мелкие островки… — Ты летала в Бразилию? — улыбнулся Киврин, запустив пальцы в рыжие, спутавшиеся за день волосы, — И как там? — Жарко, — хмыкнула Кира, — и чего туда так Остап Бегдер рвался… — Ему просто больше негде было выгулять его «колонизаторские белые штаны», — протянул Киврин, и Кира, поймав его настроение, наконец, рассмеялась. Она отложила карту, поднимаясь, и Киврин поймал её в объятие, так и не встав со стола. — Тебе невероятно идет эта форма, — признался он, погладив её по щеке. Кира, улыбнувшись, нависла над ним, заставив откинуться на руки над столом, и шепнула игриво в его губы: — Тогда я не буду ее снимать… — В смысле? — не понял Киврин, но вдруг почувствовал, как Кира прижалась к нему, и как губы её дразняще прошлись по пульсирующей венке на его шее. — Мне рядом с тобой жарко, — шепнула она, вдруг очертив ладонями его бедра и с нажимом проведя двумя большими пальцами по шву, аккурат под ремнем, под которым уже отчетливо ощущалось растущее возбуждение, — как в Бразилии. Нет, жарче… Киврин прикрыл глаза. Смены настроения этой женщины, умевшей за секунду переходить от апатии к агрессии и от усталости к любовному томлению, сбивали его с толку и заставляли все рецепторы в мозгу вопить от раздражения, но что-то странное, что сидело глубоко внутри, не оставляло в нём никаких эмоций, кроме заинтересованности и необъяснимого, граничащего с помешательством умиления. Он, очевидно, был немного не в себе, раз был счастлив оказаться на этой пороховой бочке, какой, без сомнений, обещала стать жизнь с Кирой Шемаханской. Но делать с этим он ничего не собирался. — Кира, давай хотя бы дверь запрем, — шепнул Киврин, ёрзая на столе, испытывая странное смущение от того, что он не доставал ногами до пола, и Кира, как огромная змея, обвивала его своими конечностями, Как кольцами, будто он был совсем крошечным, абсолютно подвластным её воле. — Какой вы ненаблюдательный, Иван Степанович, — жарко шепнула Кира ему в ухо, лизнув чувствительную ямочку под челюстью и опускаясь поцелуями ниже, к вороту рубашки, оттягивая его и впиваясь губами в розовеющий рубец над ключицей, — вы что, не заметили, как я защелкнула щеколду, как только мы сюда пришли? Она хитро прищурилась и вдруг медленно, не отрывая рук от его груди, опустилась на колени, проводя кончиками пальцев по напряженному прессу под тканью рубашки, вытаскивая ту из-под пояса брюк. — То есть, ты так убедительно сыграла усталость, чтобы потом вероломно разложить меня на этом столе? — усмехнулся Киврин, но тут же подавился вздохом, потому что Кира, не реагируя на его иронию, резко расстегнула молнию его брюк и стянула их на бёдра вместе с бельем, чуть подрагивающей рукой проводя по всей длине открывшегося возбуждения. — Я правда устала, — томно сказала она хриплым от нетерпения голосом, — но у меня на сегодня есть весьма конкурентные планы на то, как организовать свой досуг… Она хотела казаться изощренной, но всё-таки осознавала, что скрыть отсутствие опыта в этом вопросе у нее вряд ли получится.  Приходилось компенсировать старанием и ориентироваться на эмоции. С последним, впрочем, Киврин ей мало помогал, потому как сидел, зажмурившись, тяжело дыша и вздрагивая от каждого её движения — языком, рукой, губами. Бедра его, в которые Кира вцепилась, чтобы удержать равновесие, неровно дрожали, явно с трудом сдерживаемые от того, чтобы задать свой собственный темп, и Кира улыбнулась, ускорившись. Отняв одну руку, она на ощупь нашла на столе его ладонь и протянула к себе, заставив коснуться её волос. На секунду ей захотелось, чтобы он всё-таки не сдержался — стал грубым хоть на мгновение, показал силу, давление над ней, чтобы сжал до боли в кулаке её короткие пряди и заставил насадиться до конца, так, чтобы горло заболело, а рот свело от напряжения.  И стоило Кире, ощутившей, как пошло стекает по подбородку её собственная слюна, только подумать об этом, как вдруг Киврин с усилием отстранил её. — Если ты продолжишь, я долго не выдержу, — хрипло выдохнул он, с трудом спрыгивая на пол и, притянув Киру к себе за ослабший галстук, жадно поцеловал, сплетая собственный язык с её, — а я без тебя… не хочу… И вдруг, прижав Киру к столу, с силой развернул её, заставив нагнуться, разводя коленом властно её ноги в стороны так широко, чтобы она оказалась с ним на одном уровне. — Пожалуйста, — всхлипнула Кира, с восторгом чувствуя, как нетерпеливые руки задирают ее юбку и сдвигают в сторону, даже не пытаясь снять, нижнее белье, — не жалей меня… Киврин издал странный звук, будто всхлипнул, подавившись радостным возгласом, и через секунду Кира едва не прокусила себе губу, потому что темп, взятый им, был идеально яростным, жестким, выбивающий из нее вместе с дыханием всю сумбурную мерзость прошедшего дня. Горячие руки, ощутимо сжав ягодицы, поползли выше, вытаскивая из-под задранной юбки форменную блузу, забираясь под нее, грубо сжимая грудь и тут же мягко, ласкающе очерчивая кожу под ней, выбивая из Киры жалобный стон. Она на секунду повернула голову, как будто пытаясь найти его взгляд, и Киврин тут же нагнулся, прижимая её к столу еще сильнее, не останавливаясь, но страстно целуя выгнувшуюся бледную шею. — Укуси… — шепнула Кира, судорожно дыша. — Что? — не понял Киврин. — Укуси меня, — заныла она, едва не срываясь на плач, — немедленно! И, едва он, глухо рыкнув, выполнил странный приказ, Кира затряслась под ним, вынуждая и его через несколько резких движений обессиленно рухнуть сверху, прижимая её, дрожащую, к столу, на котором так и лежали разрозненные полетные карты Южной Азии.  Кира очнулась от неги первой: заворочилась, заставляя Киврина отпустить ее, и встала, потирая перенапрягшиеся и от того дрожащие неконтролируемо колени. — Я не сделал тебе больно? — тут же заволновался Киврин, вставая следом, но был утянут в такой долгий, влажный, благодарный поцелуй, что в миг забыл обо всех опасениях. Он осторожно, как на фарфоровой кукле, поправил на Кире юбку, застегнул блузу, подтянул галстук и, чувствуя, как она проделывает с ним же подобные «восстановительные» движения, не мог унять невыносимой нежности, растекавшейся медом по его сердцу. — Приготовишь завтра снова эти твои сырники? — лукаво, как лиса, заканючила Кира, обнимая его за шею, когда они уже шли к двери. — Вероятно. А ты выйдешь за меня замуж? — Вероятно. Дверца документационного шкафа, едва  командир воздушного судна и диспетчер скрылись за поворотом, с мерзким скрипом отворилась. — Ты меня чуть не придушила, — недовольно за ворчал Пухов, отдергивая ото рта крошечную ручку своей невесты. Та, как и была, в расстегнутой юбке и стянутом до щиколоток белье, зашипела на него, как гадюка на ужа. — Ты чуть нас не выдал! — Ну знаешь, — хмыкнул бортпроводник, хитро прищуриваясь, — тут такое было, что выдавай, не выдавай, мы с тобой явно были бы в менее неловком положении… И вообще, не кричи на меня, я не виноват, что к этому чертовому столу живая очередь!  — Дурак, — Алёна ткнула его локтем в грудь, наспех оправляя юбку. Сатанеев, пивший за этим столом в раннюю смену кофе в полном одиночестве, понятия не имел, что оказался в этой очереди последним.