Выполнение приказов

Киврин стиснул простыню так крепко, что, казалось, та должна была уже треснуть. Только бы не разбудить Киру. Только бы не оправдываться перед ней, не придумывать небылицы о том, что на этот раз выдернуло его из сна, заставив сердце вновь зайтись болезненной аритмией. Когда он был ребенком, и по ночам к нему приходило неведомое чудовище, засасывавшее в себя всё его тело, медленно, от кожи до костей, и бабушка прибегала на его крик, он врал, что видел во сне волка. Не видел смысла объяснять, что на самом деле напугало его. Не хотел, чтобы из-за него бабушка хваталась за сердце и действительно начинала переживать — он ведь тогда уже понимал, что подобные видения не были простым кошмаром. Теперь же он не знал, на какого «волка» свалить свои кошмары, если Кира проснется, потому что то, что заставило его вжаться в постель, скомкать до боли в суставах простынь и прокусить до крови щеку, чтобы не закричать от страха, была она сама. Тонкая, бледная, невозможно прекрасная в своей форме капитана воздушного судна — и мертвая. Болото, которое поглощало его каждую ночь сразу после огня и воздуха, забирало теперь её. Всё было слишком реалистично.  И россыпь веснушек на чуть выдернутом по-кошачьи носу. И струйка крови, рассекавшая лоб и тянувшаяся к ключицам. Киврин, задыхаясь от поглотившей его паники, не сразу понял, что Кира уже давно проснулась: Подтянулась аккуратно на постели ближе к нему, вложила в его ладонь вместо простыни собственные пальцы и лишь тихо морщилась, пережидая, пока острый приступ окончательно пройдет. Спустя пару минут Киврин почувствовал, что пальцы его впиваются не в ткань, а в хрупкую холодную кожу, а грудь сдавливает больше не неконтролируемая тревога, а приятная, уверенная тяжесть — от того, что кто-то очень близкий положил ему на грудь свою голову. — Вань, скажи честно, — начала Кира тихо, ловя ладонью его лицо и глядя в постепенно проясняющиеся глаза, — у тебя был инфаркт после катастрофы? Киврин непроизвольно дёрнулся. — Как ты узнала? — Я же не слепая, — вздохнула Кира, погладив его по щеке, — у тебя в ванной в аптечке лекарства от сердце… Целая полка. Такое не принимают при простой тахикардии. — Прости… — шепнул Киврин. — За что? — За то, что сразу не сказал. И не дал тебе выбора…  Он попытался отвернуться, но Кира крепко держала его лицо. — Вот же глупый, — шикнула она на его, уверенно целуя в губы, борясь с его странной попыткой отстранить её от себя, — о каком выборе ты говоришь?! Я выбрала тебя! И когда я говорю «тебя», я имею в виду всего тебя! Если ты сделал мне предложение, ты же должен был понимать, что я останусь с тобой не только «в радости»?  Киврин болезненно зажмурился. — Я должен быть сильным. А по факту я как ребёнок, который не смог справиться с ночными кошмарами… И я будто клянчу твою поддержку каждую ночь, хотя не имею права раскисать так нелепо… Кира перекинула ногу, ложась на него всем телом. Подбородок её ощутимо уперся ему в солнечное сплетение, но Киврин чувствовал, что, смести он её вес, он потеряет ту странную нить надежды, которая между ними протянулась.  — Ваня, перестань! — строго сказала она, — Почему ты не можешь признать, что тебе нужна помощь? Почему ты считаешь, что я могу… Ох, Ваня!… Подумать плохо о тебе только потому что у тебя больное сердце?! — И это говоришь мне ты? — он кривовато улыбнулся, вплетая пальцы в рыжие волосы, — Которая была уверена, что я уйду, хлопнув дверью, только потому что тебе страшно? — Это другое, — серьезно возразила Кира, — мои страхи не могут убить меня в любую минуту! — Ну ты так-то сразу меня не хорони, — грустно усмехнулся Киврин, — я крепкий орешек, меня так просто не сломаешь… У меня, вон, у деда было пять инфарктов! Он с одним только работающим сердечным отделом до девяноста лет протянул! Кира, нервно рассмеявшись, отняла его руку от своих волос и медленно поцеловала каждый палец. — Но я всё-таки постараюсь сильно тебя не доводить, чтобы поберечь твое сердце…  Киврин устало прикрыл глаза, притягивая «ведьму» к себе в тесное объятие.   — Ваня, — шепнула она ему куда-то в подбородок, накрывая их обоих одеялом, — знай, я… Я никуда не уйду. И не надейся даже! А хочешь… Хочешь мы с тобой съездим отдохнуть? Сразу, как только я вернусь с рейса, подадим прошение на отпуск? Давай, Вань! Я слышала, в Железноводске целебные источники с родоном, как раз от сердечных болезней! Киврин ультимативно заткнул ей рот поцелуем. — Ишь как испугалась… Вернись из рейса сначала. И, между прочим, спи! Тебе вставать через три часа! — Тебе тоже, — зевнула Кира и, обняв Киврина покрепче поперек груди, чтобы хотя бы силами своими отгонять от него кошмары, вновь провалилась в сон. Аэропорт ранним утром, суетный, но еще не переполненный, встретил их странной тишиной, перетекавшей из угла в угол аккурат тогда, когда диспетчер и командир воздушного суда проходили мимо. — Чего это они? — хмыкнула Кира, поправляя китель. На ней была парадная форма — еще бы, по случаю миссии по эвакуации жен и детей сотрудников посольства её борту был на целый день присвоен дипломатический  статус. — Вы запамятовали, Кира Анатольевна? — хмыкнул с долей иронии Киврин, — Вы вчера на весь аэропорт объявили о том, что собираетесь за меня замуж… Кира покраснела и страдальчески сжала переносицу пальцами. — Ужас какой, на тебя же теперь все пялятся, как на самую несчастную в мире жертву… Они проходили «слепой» коридор. Улучив момент, Киврин чуть подтолкнул Киру к стене и, проигнорировав её недовольный писк, поцеловал в так старательно накрашенные утром губы. — Я уверен, они все обсуждают страшно непотребные вещи и пытаются понять, чем такой неказистенький мужичонка от горшка два вершка смог заинтересовать такую роскошную и недоступную красавицу, как Кира Шемаханская! Кира мстительно зашипела и, воровато оглядевшись по сторонам, сама припала к губам Киврина поцелуем. Тот зажмурился, как довольный кот, но, бросив взгляд на часы, все-таки нашел в себе силы отстраниться. — И ведь им даже в голову не приходит, как сладко ты стонешь в моих объятиях… — Ваня! — вспыхнула Шемаханская, отталкивая диспетчера от себя, но от его взгляда не укрылось, как довольная улыбка-таки вылезла на узкие губы, которым срочно требовалась новая порция помады. У коридора, в котором традиционно их пути расходились, Киврин остановился. — Так, держи, — он перевесил со своего плеча на её дорожную сумку, — тут обед и аптечка. И сырники. Ты утром не все доела! Еще положил тебе пачку нормального кофе, потому что лететь вам только в одну сторону семь часов, а в самолетном наборе опять бурду какую-нибудь заварят. И еще конфеты!  Кира вцепилась в тканевый бок сумки так, будто держала самое ценное в мире сокровище.  — Ты как верная женушка меня на работу провожаешь… — попыталась пошутить она, но Киврин выглядел совершенно серьезным.  — Как верный муж. Сердце Киры сделало кульбит.  То, как легко они обсуждали сам факт его предложения, заставлял её воспринимать всё не более, чем обоюдно приятную шутку, но всё-таки она понимала, что Киврин был серьезен, как никогда, и от осознания этого ей каждый раз становилось не по себе. Да, она согласилась быть его женой. Она хотела ей быть. Но думать об этом, как о чем-то фактически решенном, ей было почему-то до сих пор тягостно. — Можно тебя обнять? — неуверенно спросил Киврин,наблюдая, как на них косится абсолютно весь летный состав из соседнего коридора. Но Кира его опередила — перехватила поудобнее сумку и, по-привычке обняв лицо Киврина руками, коротко поцеловала его в губы.  По залу для персонала прокатился судорожный вздох. Никто до конца не верил, что вчерашняя сцена им не приводилась. — Я скоро вернусь, — улыбнулась Кира, тщетно пытаясь стереть с лица Киврина остатки своей помады, — вернусь, и мы проведем время вдвоем… — Давай сначала выполним первый пункт, — мягко улыбнулся Киврин, позволяя ей отстраниться, — то есть, твое возвращение. Кира махнула рукой, отходя спиной вглубь «летного» коридора. — Не беспокойтесь, Иван Степанович! Не имею иного приказа, кроме как вернуться! Она по-хулигански отдала честь (впрочем, и в этом виделась суровая военная выучка) и, покачивая бедрами, двинулась к уже готовому к последнему контролю самолету. Киврин махнул рукой ей в ответ, ощущая, как горят на щеках и губах следы ее поцелуев и старательно отгоняя вместе с избыточным сердцебиением тот свой — последний, неозвученный, — кошмар, в котором Кира свой приказ не выполняла. Атмосфера в кабине пилотов была, казалось, привычной, но что-то не давало Кире покоя. То ли она сама, отчего-то став значительно спокойней, не придиралась к мелочам, то ли Алёна Санина, непривычно бодрая, выполняла все её команды с идеальной точностью, но взлет прошел на «ура», первый этап пути пролетел без происшествий, и к моменту пересечения государственной границы Кира к огромному своему удивлению ощутила потребность не в четкости, не в проверке показателей, не в муштре бортпроводников, а в — кто бы мог подумать! — глупой женской болтовне. — Как продвигается ваша с Пуховым подготовка к свадьбе? — как можно более непринужденно спросила Кира, боясь шокировать второго пилота неожиданной сменой своего тона, но Санина улыбнулась так лучезарно, что, казалось, ждала этого вопроса. — О, все просто восхитительно! Мы заказали Грибоедовский ЗАГС в Москве, будем там расписываться, чтобы все прошло идеально красиво! Хотим уже на следующей неделе поехать! Вы же придете к нам свидетельницей, Кира Анатольевна? Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста!  Кира, не ожидавшая такого напора, лишь коротко кивнула. Алёна от радости едва в ладоши не захлопала. — А как вы с Иваном Степановичем? — вдруг заговорщически зашептала Санина, — уже выбрали дату? Кира почувствовала, как щеки заливает краска. — Мы не… Мы об этом как-то еще не думали… Алёна кивнула глубоко и медленно, будто прочитала в глазах начальницы все те страхи, которые та никогда бы не позволила вытащить на поверхность. — Вы такая красивая пара, — восхищено улыбнулась Алёна, — я, когда впервые услышала, как вы работаете в полете, почему-то сразу поняла, что вы будете вместе! Он такой надежный и тёплый, Кира Анатольевна! Ах, как же вам повезло! И… — Достаточно, Санина, — прервала Кира помощницу, но сделала это с такой мягкой, совершенно не свойственной себе улыбкой, что Алёна, хихикнув, без вопросов вернулась к контролю карт. Неприятная полоса города Джафна, на которую предстояло садиться, уже белела среди череды мелких гористых островков. — Странно, — хмыкнула Кира, выпуская шасси, — диспетчеры там что, оглохли? Выслали разрешение на посадку на текстовый транспондер, а на вызов не отвечают. — Может, тут глушат связь? — предположила Алёна, — если уж тут гражданская война… Кстати, а кто с кем воюет-то, Кира Анатольевна? Я вчера пыталась хоть что-то по радио выслушать, так ничего и не поняла… — Это религиозно-этническая заваруха, Алёна, черт ногу в них сломит, — Кира отрегулировал закрылки, направляя самолет на полосу, — это, слава богу, не наша с вами забота. Наше дело — вывести отсюда наших женщин и детей. Самолет мягко опустился на ребристую поверхность бывшей военной полосы. Что-то было не так. Ни регулировщика, ни звука из диспетчерского пункта, ни единого транспорта, ни даже групп, ожидающих отлета — ничего в этом аэропорту не выдавало того, что он в принципе был рабочим. — Куда рулить-то, Кира Анатольевна? — недоуменно спросила Алёна. Ответ нашелся сам собой: на полосу, едва не рискуя влететь под шасси, выбежал человек с фонарем регулировщика и автоматом наперевес. Регулировщик показывал остановку — прямо посреди полосы. — Не нравится мне это, — пробормотала Кира, на всякий случай открывая в текстовом транспондере сообщение с Китежградом.  Раздался странный лязгающий звук — к выходам приставали трапы. — Кира Анатольевна, — в кабину пилотов вбежал Пухов. Взгляд у него был почти стеклянный, — на трапе люди. У них автоматы, Кира Анатольевна… И маркёры сотрудников аэропорта. Что делать? По инструкции мы обязаны подчиниться требованиям принимающей стороны… Но ведь у нас временный дипломатический статус, а, значит, неприкосновенность!…  В металлический корпус коротко постучали чем-то жестким. «Прикладом» — догадалась, сжав зубы, Кира. — Мы не знаем ситуации в стране, — сказала она, занеся руку над транспондером, — это может быть воздушная охрана. Если не откроем, сами же нарушим дипломатический паритет… Или нам прошьют обшивку пулями, и тогда мы, разгерметезированные, точно никуда больше не полетим… Открывайте, Пухов. У них в любом случае нет резона расстреливать нас на месте. Ваня, нервно дернув губами, посмотрел на вжавшуюся в кресло Алену, кивнул ей, посмотрел следом в глаза Шемаханской и, выйдя, потянул рычаг двери. Салон тут же окутала мерзкая, удушливая тропическая жара. — Выходите, — рявкнул кто-то на плохом английском, — не пытайтесь активировать самолет, ваше шасси держится у нас на прицеле. Кира, не вставая с кресла, обернулась. В проходе, потрясая автоматом, стоял коренастый мужчина в грязном камуфляже. — Вы, простите, автоматной очередью наше шасси пробить собрались? — уточнила она также по-английски, набирая, не глядя и быстро, в транспондере какой-то код, — не уверена, что у вас что-то получится, уважаемый…  — Тьфу, еще одна баба… — выплюнул дикарь, ткнув в ее сторону автоматом, — поумничай мне еще! Вас пригласило бывшее правительство. Сегодня мы с ним разделались! И теперь вы наши заложники. Так что вылезайте по-хорошему, и никто вас не тронет!  — Где сотрудники посольства? — спросила Кира, вставая с места и прикрывая собой испуганную второго пилота и опешившего бортпроводника, — У меня приказ доставить их домой! — Живы твои бабы посольские, сидят в прохладе и комфорте, — автомат продолжал глядеть ей прямо в грудь, — давай, пошевеливайтесь, сейчас вы к ним присоединитесь! Киврин, преспокойно передавший борт Киры международному диспетчеру, пил в компании Коврова уже остывший кофе, когда передатчик, сопряженный с транспондером НУИНУ-647, тревожно пискнул. На текстовом табло высветилось без каких-либо пояснений число 7500. Кружка с кофе, полупустая, полетела под ноги, едва не ударив Сатанеева по загипсованной стопе. — Это что? — не понял Брыль, заглядывая Киврину через плечо, — это же… — Звони Невструеву, — похолодевшим голосом произнёс Киврин, — у нас сигнал захвата воздушного судна…